Прядильщики

Здесь несёт Кроносом. Песок скрипит под босыми ногами, неприятно царапает стеклянный пол. Вниз Морос не смотрит. Воздух тяжёлый. От него на сердце ещё тяжелее, чем от вида пылающих городов и гор черепов — апофеоза Арея. Здесь несёт Кроносом. А ведь Артопос, сложившая губы в печальную улыбку, обещала, что его здесь не будет. Впрочем, его — титана, не Время — здесь нет. Мойры не ошибаются. Трон пуст, и только шлепки кожи о стекло разносятся под опустелыми сводами. Стены ободраны, колонны разрушены, по комнатам как ураган прошёлся. По чьей-то спальне тоже. Гадальная чаша перевёрнута. Морос, присев перед ней, трогает воду — она услужливо подсказывает, сколь бессметное воинство истребил принц Аида. Список уцелел только чудом. Больше здесь искать нечего. В этом месте, что ещё недавно было Домом его матери, ничего не осталось. Может, он должен что-то сделать, пока титан не вернулся… но какой в этом толк? Будь Морос не собой, а Немезидой, он бы попробовал. Но Рок не умеет спасать. Не для того создан. Сёстры знают, что делать. Пергамент под пальцами тёплый; дрожит, когда его сворачиваешь. Полы в палатах Мойр тоже холодные, но, по крайней мере, не прячут под собой ничего ужасающего. Только темно — светочи погасли. Ткани, сплетённые из давно завершившихся судеб, валяются на полу в том же беспорядке, что цветы и шторы в бывшем Доме Аида. Морос, к ужасу своему, понимает: здесь тоже несёт Кроносом. Станок перевёрнут. Грузы, тянувшие к полу нити основы — скреплявшие судьбы бессмертных и смертных, — брошены кем-то с такой силой, что от них осталась только каменная крошка. Полотно, что ткалось, растерзано на клочки. Морос трогает их сведёнными от холода пальцами. Морос пытается сложить их воедино, что-то прочесть… бесполезно. Титан постарался на славу. Никаких подсказок не осталось богам. Никаких больше великих пророчеств. Руки идут быстрее, чем нужно, но пергамент выдерживает. Список почти пуст — и это почти обидно: «Неужели вы не доверяете тому, кого соткали защитником?» Только одна строчка вспыхивает золотом — век бы не видеть этого золота — и стынет чернилами: «Однажды воплощение рока отдаст «список незначительных пророчеств» принцессе подземного мира. (Не вздумай сражаться с Кроносом своими руками. Помоги ей. Ей нужна вся помощь, которую мы можем дать)». Морос сворачивает пергамент, бережно прячет его за пояс. Касается меча — скованного с одной целью, и эту цель не исполнившего — и позволяет себе тяжёлый вздох; он гулко отражается от стен опустевшей палаты. Жаль, конечно, станок. Жаль недоплетённую ткань. И жаль, что исправлять всё это опасно — теперь даже он не может сказать, что будет через мгновение. И что теперь? Остаться в стороне? Позволить Времени идти своим чередом, ведь некому больше обрушить на Кроноса рок? Какая разница, сколь неумолима судьба, если судьбы больше нет? От чужого призыва почему-то скребёт изнутри головы. Виски давит. Мороса не зовут; ни у кого из смертных нет для него приношения, ни у кого из богов — к нему слова. Наверное, это и к лучшему. От призыва голова тяжелеет так же, как сердце — от пыльного запаха Времени. «Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит», — с жестокой усмешкой сказала бы на эти сомнения Лахесис и опутала бы ретивую нитку ещё тремя. Не ответить нельзя. В конце концов, сёстры знают, что делать.