Прядильщики

Война шла десять лет, но Морос впервые видел настолько чёрную от крови землю, как эта. Даже ему — незримому, неосязаемому богу — хотелось зажать нос рукой и научиться парить, как братец-Танатос, лишь бы не касаться этой влажной грязи, тяжело пахнущей железом. Шла битва — такая же страшная, как все битвы в последний месяц, на которых появлялся сын Фетиды. Хуже была только, когда он залил кровью целую реку и вполне мог бы войти в Трою вопреки воле Мойр, не подсунь ему олимпийцы Гектора. Но сегодня это должно кончиться. Жаль. Когда бился Ахиллес, даже неутомимая Атропос — работа всегда приносила ей извращённое удовольствие — отдыхала вместе с другими сёстрами, глядя в гадальную чашу. Сегодня это кончится. Лучник уже на позиции. Сам Парис никогда не поразил бы такого врага, но Аполлон уже поднялся на Скейские ворота. Сам Аполлон, пусть и бог прорицаний, не смог бы найти среди всех этих тысяч смертей одного воина, будто ставшего Смертью. Моросу приходилось следовать за Ахиллесом — окровавленным; только слёзы, текущие из глаз без воли рассудка, чертили дорожки сквозь пепел и багрец — по пятам. Моросу приходилось указывать Аполлону, как обычно указывают друг другу моряки, когда из-за свистящего ветра не докричишься. Ахиллес настигал воинов так же, как орёл падает на добычу. Копьё в его руках пробивало сомкнутые фаланги троянцев так же, как топор из звёздного железа крушит столетние дубы. Морос отсчитывал, сколько ещё нитей, сплетённых с Ахиллесовой, обрезала Атропос. Семь, шесть… Пущенная кем-то стрела ранила его в пятку. Надо было видеть лица других воинов — вытянулись, как вытягивают морды съевшие горечь ослы; ведь кто-то же выдумал байку, что Фетида дала сыну неуязвимость, окунув его в Стикс! Зверь, попавший в капкан, от боли становится только опаснее. Ахиллес, наклонившись, обломил древко, чтобы стрела не мешалась — и понёсся вперёд. Боль тела для него значила слишком мало. Пять, четыре… Ахиллес бросил щит. Морос давно наблюдал за ним — Зевс велел; у него на неудавшегося преемника были большие планы — и поэтому знал, что это мало что значит. Щит никогда не был ему нужен, скорость и нечеловеческая ловкость дозволяли обходиться без него. Но этот щит был особым. На этом щите Гефест выковал всё, что есть в мире — кроме одного настырного воина, дерзнувшего жить и умереть вместо возлюбленного. Ахиллес бросил всё, что есть в мире, чтобы вернуться к этому возлюбленному. Пусть бы и на тот свет. Три, два… Копьё стало слишком тяжело для раненого. Оно полетело в грудь одного троянца, а рывком вытащенный из ножен меч ужалил в грудь другого. Сила удара оказалась настолько чудовищной, что доспех на груди не выдержал. Метал прошило, и края вдались в плоть, причиняя новые страдания. Ахиллес, пнув человека раненой ногой в живот, вытащил меч. Один… Когда он, обернувшись на месте, раскроил подошедшему сзади воину горло — почти снёс голову; она держалась только на тонкой полоске кожи и связок, — Морос поднял руку вверх и сжал ладонь в кулак. Свистнула тетива. Серебряная стрела впилась ему в шею чуть ниже голосовых связок. Он повалился наземь. Морос — слёзы в глазах презревшего судьбу воина до сих пор лежали тяжким грузом на его сердце — опустился рядом. Теперь Ахиллес видел его, умирающие всегда видят его. Но в нём не было ненависти, которую все люди испытывают к Року. Не было печали и горечи, как у того воина, что любил его. Только радость встречи. Только несмелое облегчение. «Скажи мне… — губы Ахиллеса едва шевелились; из-за того, как грязно его лицо, текущих с уголков рта струй крови почти не видно. — Я увижу его? Я… вернусь к Патроклу?» Морос замер на мгновение, напрягшись. Обещать подобные вещи — не в его власти. Ему вообще не надо разговаривать со смертными — да и с богами тоже, он ведь Рок, Погибель и чего там ещё все боятся… в общем, Морос — последнее божество, от которого будут ждать утешения. Последнее божество, к которому обратятся. Последнее божество, которое захотят видеть. Но Ахиллес смотрел на него так, будто только и ждал этой встречи. Морос выдохнул, предчувствуя — очередную — выволочку от сестёр. Они случались так часто, что давно перестали пугать. Что они ему сделают? «…не сразу, — выдохнул Морос; конечно, не сразу — Лахесис нескоро простит его возлюбленному испорченное полотно. — Не я правлю Аидом. Его господин жесток и не умеет сочувствовать, и нечего надеяться на его помощь. Но ты не будешь одинок. И, я обещаю, когда-нибудь ты снова увидишь Патрокла. Будь с ним бережен. Он отдал за тебя всё. Будь готов на ответные жертвы». Ахиллес — безумный человек; ещё безумнее Эдипа — умер с улыбкой на устах. Моросу ничего не оставалось, кроме как закрыть ему глаза и оставить на растерзание Керам.

* * *

— …слова «жалость» и «Рок» должны быть несовместимы, — и, конечно, Клото отчитывала его, потрясая веретеном. — Тебя никто не просил разговаривать с тем обречённым. Ты должен был указать Аполлону, куда стрелять, и всё. Ты считаешь себя умнее нас, Морос?! Судя по отсутствующему виду Атропос и злорадной усмешке Лахесис, помощи ему ждать неоткуда. Но Моросу и не нужна помощь. На этот раз он был готов — так готов, как раньше никогда не был. Поэтому и выждал паузу, чтобы Клото точно выговорилась. И сказал, снисходительно улыбнувшись: — В отличие от вас, я давал свой оракул в трезвом уме, — лицо Клото вытянулось; неужели она думала, что брат Мойр помнит меньше их? — А не после четырёх киликов нектара на каждую. Клото порывалась ему что-то сказать, но Атропос положила ей руку на плечо и покачала головой. Морос, когда они отвернулись, позволил себе вздох облегчения. Повезло. Сёстры всегда жестоки. Добровольное заключение ожесточило их; оторвало от мира. Иначе бы Моросу не пришлось объяснять, почему он сказал то, что сказал. — Полотно не расплетёшь, прошлое не вернёшь, — примирительно сказала ей Лахесис. — Не отчитывай Мороса, а думай о том, как поддерживать репутацию. Атропос, достань ткань из обрезков, давно ей не занимались. А ты, дорогая, достань ту нитку, знаешь, огненно-рыжую с зеленцой… мать всё равно придёт за него просить, окажем ей услугу загодя… Атропос натянула на станок полотно, что плелось из обрезанных нитей — судьба мира мёртвых; вотчины их матери и родного мира их самих. Клото достала нить. Длинная. Такими бывают только нити богов… и детей, умерших в утробах своих матерей и потому не вплетённых в узор. Клото швырнула нить, намотанную на спицу для хранения, Моросу. Лахесис взялась за нити, делала на них новые узлы: — Всегда мечтала ткнуть этого Кронида в собственное… да не смотри на меня так! — шикнула она на хмурую Атропос. — Так… значит, этого мальчика станет обучать Ахиллес… он дойдёт до Элизиума и, узлов так через сорок, свяжет эти две ниточки… — Свяжи Орфея и Эвридику. Но побыстрее, чем этих, — велела Клото. — Они мне нравились. Хочу послушать, что они ещё сочинят. — И пусть Сизиф будет один на один с камнем, — вздохнула Атропос. — Зачем он вообще приставил к нему Эриний? Такую метафору испортил!.. — Метафору починит через пару-тройку тысяч лет галл из Нумидии, — пожала плечами Лахесис. — Но Эриний тоже можно отвязать… — Так я не солгал? — спросил Морос; рассуждения о тех, кого он давно не видел, его мало трогали. — Нет, ты не солгал, — покачала головой Лахесис. — Но и оставить такую дерзость совсем без последствий мы не можем. Морос покачал головой. Видят Мойры — только они и видят, — он сделал всё, что мог.