Прядильщики

— …дорогие, у нас проблемы, — впервые за своё долгое бытие Морос слышал Лахесис такой напряжённой. Клото, тут же бросив нить — время терпело; она понадобится через пару веков, — уставилась на станок. Атропос, ровнявшая концы, подняла голову. Моросу оставалось только смотреть из-за сестринских плеч. Смотреть на то, как тёмная, цвета спила орехового дерева нить вьётся вокруг сине-серой и выдёргивает её из узора, оставляя сиротливо висящие петли, было жутко. Смотреть на то, как эта непокорная нить тянется за блестящей синей, принадлежащей одному из тех, кого даже Моросу велено оберегать — до определённого момента — от всякого вреда, было страшно. — Какая настырная нить, — заметила Атропос; в складках его хмурого лица Морос видел гнев, более страшный, чем может быть гнев любой другой сущности. — Её надо обрезать. И быстро. Морос приоткрыл губы, но тут же сомкнул их, не найдя, что сказать. Сёстры тоже молчали — Клото комкала покрывало, Лахехис металась взглядом по полотну, а Атропос в нетерпении щёлкала ножницами. Он не знал, чем их утешить. Каждая нить — это существо. Каждое плетение — это встреча, кончающаяся, как того пожелают Мойры. Сёстрам ведомо всё, что было, есть и будет. Сёстры решают, что было, что есть и что будет. Должны решать. Это — их суть. Это был первый на памяти Мороса случай, когда смертный вырвал себя из полотна Мойр. — Что же! Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит. А этот прямо умоляет, чтобы его тащили… — Лахесис выдохнула и подрагивающими от азарта руками взялась за пострадавшую ткань. — Клото, будь добра, найди-ка мне Аполлона… и этот тоже подойдёт… — Лахесис, взяв поданную Клото золотую нитку и вытащив из другого ряда висящую, сделала пару узлов на непокорной. — И раз ему так нужен Гектор — будет ему Гектор, я сегодня в настроении отвечать на молитвы!.. — Морос, — Атропос посмотрела на него из-за плеча. — Найди Менетида и проследи, чтобы Гектор пережил эту встречу. …и, конечно, всё опять из-за Трои. Моросу не нравилась эта война — слишком грязная и шумная; в судьбу вмешиваются боги так настырно, что даже Мойры вынуждены идти им навстречу. Если в судьбу станут вмешиваться и люди, то всё станет… не Хаосом даже — с его непостижимым дедом можно договориться. А просто шумом и яростью; просто ничем. Грязной и шумной она была не только в плетении, но и в ходе. Мёртвые кони. Мёртвые люди. Возница с пробитой камнем головой, валяющийся на козлах ахейской колесницы — бедняга; Лахесис плела ему погребение в Трое, почётное и согревшее бы душу сыну рабыни. Человек, которому принадлежала непокорная нить, бился в гуще схватки. Он был похож на косца, а его враги — на стебли, сочащиеся кровью, как соком. Но этот человек — Патрокл Менетид — не предназначен быть жнецом человеков. Морос и шествующий сквозь поле боя Аполлон обменялись кивками. Удар в спину — и Менетид повалился на колени; копьё сломалось прямо в деснице, и чужой доспех упал наземь. Он попытался встать, держась ладонью за голову, но не дали. Жало чужого копья впилось в спину, прикрытую теперь только хитоном. Поразивший его воин исчез раньше, чем Менетид сумел обернуться. Но он настырный; самый настырный из людей — даже упрямство Сизифа было волей Лахесис, — которых довелось видеть Моросу. Иначе он не мог объяснить, почему Менетид, пронзённый копьём Гектора, когда каждое действие только усиливало страдание, потянулся за обломанным наконечником своего. У троянца открыта шея. Если метнёт — а метать он умеет, захваченный ахейцами «судьбе вопреки» возница тому свидетель, — Гектору конец. Морос, опустившись на одно колено, разжал пальцы Менетида. Он повернул голову. Рот, в уголках которого собирались густые струи крови, кривился. В глазах стояли слёзы, но не из-за боли. Из-за досады. Утраты. Вины. Морос мог думать о людях что угодно. Но когда на него смотрят вот так — без ненависти и осуждения, только с печалью и горечью, — он всегда терялся. И начинал думать, что его нитка стоит ровно столько же, сколько все остальные. «…боюсь, ему не суждено умереть сегодня», — Морос покачал головой. «Значит, я дал умереть Ахиллесу…» Патрокл прикрыл глаза. Морос не считал себя сентиментальным существом — он ведь Гибель, а не Страсть. Но печаль, звучавшая в голосе этого человека, задевала что-то внутри. Заставляла даже его чувствовать себя так, будто он — не орудие миропорядка, а враг чего-то прекрасного и хрупкого, что он — вечный бог — никогда не поймёт. Чего-то, что заставило обычного человека надеть броню полубога, принять его судьбу и, разрушая плетение Мойр, прожить её — лишь бы другого избавить от назначенной смерти. Ахиллес умрёт, и умрёт страшно — это было решено до того, как его зачали родители. Морос ничем не мог утешить Патрокла в этом вопросе. Только в другом: «Но сперва он отомстит за тебя, — предрёк Патроклу Морос. — Гектор падёт от его руки. Ты не останешься непогребённым. Большее обещать не в моей власти». — …славься, Гектор… — голос человека хрипел; кровь марала бороду, делая её ещё темнее. — Легко тебе славиться, когда… безумием меня поразил Зевс, доспехи сорвал Аполлон и кто-то… ещё ударил в спину!.. Славься, пока можешь. Рок над тобой, и… ты умрёшь… от руки Ахиллеса… Видя, как Керы вырывают тень из тела Патрокла, Морос чувствовал себя странно. Какое-то липкое ощущение расползалось в груди. Оно холодное и тяжёлое. И вдруг Морос понял — это сожаление, так редко им чувствуемое. И обречённая, больная такая надежда, что сёстры не станут карать этого человека за дерзость.