Клетка из ивовых ветвей и костей

      По вине плотной серой мглы, опустившейся до того низко, что чудилось, будто небо касается темных вод, сумерки сегодня наступили очень рано. Сколько себя помню, я всегда любил подобные вечера, дышащие свежей прохладой и волглым ароматом лесных трав. Мне нравилось слушать перестук крупных капель по листве и наблюдать за бойкой рябью на поверхности озера. Я знал, что за требовательностью и суровостью летнего дождя скрывается поистине щедрое великодушие, дарящее моим владениям столь необходимую передышку от зноя, насыщающее их жизнью. И я до сих пор был благодарен ему за это. Но радоваться непогоде, как прежде, у меня не выходило. Больше я не испытывал того ласкового умиротворения, что она приносила с собой. Только чувствовал, как вместе со звонкими каплями с ветвей от меня утекает то, что у меня всегда было в избытке — время.       Перемены, произошедшие со мной за такой короткий срок, удивляли. А в моменты уединения, когда я оставался во власти настырных дум, — лишали покоя. Если мне стало невмоготу провести в одиночестве всего лишь несколько непогожих вечеров, что же мне ждать от себя дальше? Смогу ли я в будущем, к сожалению для таких, как я, довольно скором, сохранить волю над собой? И что произойдет с моим берегом, если мне это окажется не по силам?       Чуждые мысли. Под стать чуждым желаниям. Никак не мог привыкнуть ни к тому, ни к другому. Да и сомневался до сих пор, что стоило начинать. Подобное своеволие могло обойтись слишком дорого, а мой край не должен был из-за меня страдать.       За неугомонной тревогой я едва не пропустил чье-то присутствие на окраине моих владений. Немедля потянулся в ту сторону, прислушался к ощущениям, и все мое естество взволновалось еще сильнее. И только одному Царруну могло быть известно, от чего именно: от трепетного предвкушения встречи или ее неуместности.       В томительном ожидании я следил за каждым шагом гостя, и вот наконец, кутаясь в короткую свитку, он сошел с тропы к моему берегу. Дождь уже прекратил свою гулкую песнь, но, судя по промокшей одежде и влажным светлым локонам, обрамившим юное хмурое лицо, в путь их обладатель отправился еще в разгар ненастья.       Вот же дурень.       — И что ты забыл здесь в такое время, смертный? — стребовал я, явив себя прямо перед виновником моих тревог.       От неожиданности он дрогнул, чуть не оступившись, и широко распахнул берилловые глаза. Но тут же тепло улыбнулся.       — Здравствуй.       — Ты не ответил, Ян, — строго проговорил я. Не получилось ответить ему тем же теплом, слишком уж взволновало меня его безрассудство.       — Прости. — Ян поник. — Весь день было так неспокойно на душе, что я себе места не находил. Вот и не удержался. Я должен был убедиться, что с тобой все в порядке.       — Что со мной может случиться? — удивился я.       Ян пожал плечами.       — Я ваших навьих законов не знаю. Извини, понимаю, что глупо, но я не смог ничего с собой поделать. Зато теперь от сердца отлегло. И я рад тебя видеть. А ты, неужели не рад?       — Рад. Но спать тебе на сырой земле не позволю.       Ян снова улыбнулся и смущенно потупил взгляд.       Его сны — то, что однажды привело его на мой берег, — единственное, что давало нам возможность стать друг к другу ближе, чем позволяла наша природа. В его снах под моим влиянием стирались все границы между нами и нашими сторонами бытия. Но как бы ни хотелось сейчас прогнать все беспокойство с его сердца и тревогу из своих мыслей, мне необходимо было помнить о хрупкости смертного тела.       — Я понимаю, — ответил Ян. — Но не гони так сразу.       — Ты жесток, — заявил я, на что он удивленно вскинул глаза. — Знаешь же, что не смогу тебе отказать.       — Я совсем немного побуду, обещаю.       — А если захвораешь? — не сдавался я.       — То ты расскажешь, где на твоем берегу я смогу найти лекарственные травы.       — Настырник.       Ян широко победно улыбнулся.       — Я скучаю, — тихо проговорил он.       — Я тоже, — позволил себе наконец смягчиться я.       Легким дуновением ветра я смахнул с его виска влажную прядь волос и дал мороку моего облика раствориться в воздухе. По словам Яна, ему нет нужды постоянно меня видеть, чтобы чувствовать присутствие, ну а мне самому куда привычнее было находиться одновременно везде и нигде.       — А такие сильные грозы не вредят твоим владениям? — спросил Ян, подойдя ближе к кромке водной глади. — По дороге я видел упавшие деревья.       — Все это часть единого цикла. Ничто не погибло сегодня напрасно.       — Но все равно ведь жалко, — хмыкнул Ян.       — Наверное, — задумчиво отозвался я.       Я воспринимал это совсем иначе, но для смертного, пожалуй, это правильное чувство. Непривычное, но оттого еще более ценное. Человек, который жалеет каждую частицу леса, имеет полное право находиться в нем и любоваться его красотами, как делал это сейчас Ян.       Даже после того, как он меня отыскал, он не перестал относиться к моему озеру с подкупившей меня трепетной любовью. Яну в равной мере нравилось проводить время в грезах со мной и наблюдать за великолепием ночи. Словно он понимал, что все, что он видел вокруг, — часть меня. А может, и вправду понимал. Все же было в Яне что-то столь тонкое и неуловимое, так сильно отличавшее его от других когда-либо ступавших на мои земли людей. Что-то, что позволило мне довериться и открыться ему.       Невольно вспомнилась наша первая встреча. Наш первый сон. Как с самого начала Яну удалось удивить и восхитить меня. Несмотря на всю свою видимую робость, он не устрашился лесного духа, не побоялся знаться с нечистью. И ведь вернулся на следующую же ночь. Настырник как есть. И как можно было, глядя на него, колебаться самому?       — Так легко дышится, — проговорил Ян, оглядываясь. Тяжелые тучи уступили небо медленно текущим облакам, меж которых брезжилось серебро луны. — Была бы моя воля, никогда бы не уходил.       Была бы моя воля, я и сам никуда бы его не отпускал. Позволил бы сколотить хижину на берегу, рыбачить в водах моего озера, загонял бы для него зверье в охотничьи силки. Но, к несчастью, далеко не всем духам понравится такое соседство. Живущий так глубоко в лесу человек неизбежно привлечет нежелательное внимание.       — Разве тебя дома никто не ждет? — спросил я.       Ян пожал плечами.       — Некому. Из родни только дед, да и тому, как по мне, без меня стало бы только лучше, — угрюмо ответил он. — Но ты не переживай, я понимаю, что не положено жить в лесу.       — А понимаешь, почему?       — Это ваша, навья, обитель. Такие, как я, здесь лишь гости. А никто не жалует задержавшихся гостей. Ну, разве что ты.       — Не забывай, я тоже не рад незваным гостям.       — Помню, помню, — усмехнувшись, Ян покачал головой. — Не будь таким серьезным. Старшие в деревне и без того чуть ли не с колыбели нечистью пугают и наставляют не ходить в лес почем зря. Так что все я знаю.       — Знаешь, а, ослушный, ходишь, — пришел мой черед усмехаться.       — Хожу, а как, скажи, не ходить? Когда здесь так хорошо? Когда здесь ты?       От этих слов я не удержался и снова явился перед Яном, до того хотелось, чтобы нежное тепло его глаз принадлежало сейчас только мне.       Ян мягко улыбнулся и протянул ко мне руку. Он больше не смущался от того, что не мог меня коснуться, научился отличать случайные порывы ветра от ласковых веяний, которыми я ему отвечал.       — Так хочется встречаться чаще, — со вздохом проговорил он и, опустив руку, укутался в совсем не уберегающую его от ночной сырой прохлады свитку. — Надо идти, да? Проводишь?       — Провожу, — согласился я, радуясь, что он наконец перестал настырничать.       Ян поднялся по берегу к тропе, а я ступал рядом с ним. Шли молча, слушая шорохи его шагов и ночной шепот чащи, не смея тревожить ее обитателей. Нужды в этом никакой не было, в моих владениях Яну ничто не угрожало, а от их края до опушки леса — рукой подать, и так близко духи к людскому наделу уже не заходят. Но и в этих прогулках чувствовалось что-то особенное, пусть самую малость, но роднящее нас.       — Сразу, как свернешь с тропы, попробуй разглядеть на поляне заросли зверобоя. Справишься?       — Думаю, у меня дома найдется зверобой.       — Такой — не найдется. Собери несколько стеблей и сегодня же завари, хорошо?       — Хорошо, — пообещал Ян, остановившись за шаг до границы, которую мне не дозволено было нарушать. — Спасибо. Надеюсь, завтра увидимся.       — Я тоже. Но если польет дождь — даже не вздумай.       — Хорошо, — послушно повторил Ян и вновь протянул в мою сторону руку, коснувшись темной дымки там, где у человека билось бы сердце.       А затем развернулся и ушел. А я продолжил незримо сопровождать его, пока хватало силы чувствовать.       Может, мысль про хижину на берегу не так уж и дурна? У Яна не получилось бы в ней жить, но он мог бы проводить в ней непогожие ночи и не терять столько времени вдалеке от меня. Вернется завтра — предложу. Лишь бы погода не подвела.       — Какой же позор. Разве гоже озерному Владыке нянчиться с жалкими смертными? — послышался впереди скрипучий женский голос.       — Негоже, — строго ответил я, вмиг отбросив все чуждые мысли. — Потому с тобой и не стану. Зачем явилась?       — О, неужели ты нас к ним приравниваешь? — с наигранной обидой спросила незваная гостья. Я слышал ее, но пока она находилась за границей моей воли, не мог ни почувствовать, ни увидеть.       — Не льсти себе, ты родилась жалкой смертной, ей же и сгинешь, — прошипел я. — Если тебе нечего сказать — проваливай от моей земли.       — Нет-нет, мне есть, что сказать. Еще как есть.       И тут она вышла на тропу. Нагая, тощая, как молодая лань. С исписанной тайными знаками кожей и с закрытым маской из оленьего же черепа лицом. Одна из многочисленных любимец Царруна. Смертная, на чьих руках и сердце столь много черных дел, что любому навью отродью впору ужасаться. Но не считаться. Да, благодаря подаренной Хозяином леса силе, ее душа и души ее сестер находятся на пограничье между навью и явью, но они по-прежнему не ровня лесным духам.       Я явил ей самый грозный из своих обликов. Пусть Ян видел меня таким, каким хотел он сам, но незваных гостей я встречал, как и положено чудищу, поднявшемуся со дна черного озера.       — Я пришла тебе сообщить, что присутствие твоего вожделенного смертного оскорбило лесных духов и самого Царруна. Ему больше здесь не рады.       — Чем же он мог оскорбить Хозяина леса? — возмутился я. — От вашего ведьминского сборища столько уважения к нашей обители не дождешься, сколько проявляет он.       — Да как же проявляет, когда ступает на наши земли вот с этим? — ведьма разжала один из кулаков, показав на ладони сломанный волховской оберег. — Так спешил к тебе, что обронил. А не обронил бы, сколько мук доставил бы тебе этим знаком?       Не доставил бы, не от таких, как я, защищал этот оберег. Но неужели?...       Вот же дурень. Неужели он и вправду так испугался плохого предчувствия, решив, что со мной что-то стряслось? Неужто в действительности намеревался спасать лесного духа при помощи вещицы, созданной подобных мне изгонять?       — Царрун и так с недоверием смотрел на ваши встречи. И, как видишь, не ошибся. Однако он великодушен, позволит тебе самому прогнать мальчишку. Но ослушаешься — и тот умрет. Я лично вырву его сердце.       Подвластный моему гневу острый порыв ветра сорвал листву с ближайших деревьев.       — Как смеешь ты, смертная, указывать озерному Владыке? Если Царрун против наших встреч, пусть лично мне об этом скажет.       — Теперь ты льстишь себе, дух, — захохотала ведьма, прохаживаясь босыми ногами по краю тропы, но по-прежнему находясь на безопасном от моего влияния расстоянии. — Царрун дал мне волю решить твою судьбу. И раз ты так арканишься, раз так жаждешь этой смертной плоти — будь по-твоему.       Она раскрыла второй кулак и в этой ладони лежал совсем иной оберег, сплетенный из черной, как и ее сердце, лозы.       — Будь по-твоему, озерный Владыка, — повторила она и вскинула над головой руки, вытянувшись во всю свою бесстыжую стать. — Ставишь смертного выше воли лесного бога — сдохни же вместе с ним. Тебе здесь тоже больше не рады.       И ведьма крепко-крепко сжала оберег, да так, что меж ее пальцев брызнула кровь. Послышался громкий хруст. Но хрустели не ветви в ее руке. А что-то рядом со мной. Что-то… во мне?       Неприкосновенную тишину ночной чащи разорвал отчаянный крик. Я далеко не сразу осознал, что кричал я сам. Далеко не сразу понял, что мне стало, чем кричать. В тот же миг меня придавило к земле. И все мое естество будто угодило в беспощадные когти дикого зверя, оно гибло, разлетаясь в мелкие клочья, оставляя меня наедине с нестерпимой болью.       — Что ты делаешь? — прохрипел я, впившись пальцами в сырую почву.       Но в ответ я услышал лишь злорадный скрипучий смех.       — Ты поплатишься за это.       Я попытался найти в себе силы подняться, но боль становилась все невыносимей, заполняя собой все вокруг. Я не чувствовал больше ничего, кроме ее яростных объятий. Я точно разом оглох и ослеп, я не чувствовал даже землю под собой. Я с воем рвал ее скрюченными пальцами, но не ощущал ее. Не ощущал я и свой берег. Взор заволокло мутной пеленой. От осознания, что из меня вырвали часть меня — из меня вырвали меня! — я желал лишь одного, провалиться обратно в навь, раствориться в ней и не чувствовать на месте моего озера лишь выжигающую пустоту.       — Поплатишься… — выдохнул я из последних сил и отдался во власть равнодушной к моей утрате тьмы.