Клетка из ивовых ветвей и костей

      Как же холодно. Мне никогда не было так холодно. Мне никогда…       Раздался рваный хрип, и в тот же миг пахнуло сырой землей и прелой листвой. Я раскрыл глаза, сощурившись от болезненного света, и, насторожившись, прислушался. Хрип повторился и, как оказалось, он принадлежал мне, вырывался из моей собственной груди при каждом вдохе. А сам я где упал, там и лежал, уткнувшись лицом в притоптанную траву. И судя по всем окружавшим меня сейчас ощущениям, известным, но никогда прежде не испытанным, мне не привиделся этой ночью ужасный кошмар.       Этот кошмар теперь был моей явью.       Я приподнялся и сел на тропу, обхватив себя дрожащими руками. Вокруг ни души, лишь затянутое плотной пеленой высоких облаков небо, непривычно ослепительное для того, кто все свое существование старался избегать дневного света, осыпало землю мелким пронизывающим дождем.       К хрипу из груди добавился протяжный скорбный стон. Весь мой мир, вся моя сущность сжались до жалкого холода, сковавшего беспомощную плоть. Духа невозможно обернуть смертным, я никогда прежде не слышал ни о чем подобном, но что бы ни сотворила со мной ведьма, я больше не был собой. Я не чувствовал, как капли дождя стучат по листве, — только как они режут голую кожу. Я не дышал свежестью вместе с лесом — мне едва хватало сил втянуть мерзлый воздух в истерзанную грудь. Я не ощущал себя частью своего края — лишь отверженным сирым чужаком.       Я сидел, сжавшись комом от выгрызающей меня изнутри боли и жалящей снаружи непогоды, и силился понять, что я теперь такое и как мне быть дальше. Да и нужно ли мне хоть какое-то дальше. Как я мог продолжить существовать без своих владений, без своего берега?       Мой берег…       Пошатываясь, я поднялся на онемелые ноги и подорвался по тропе в сторону моего озера. Я больше не слышал его вод, но я обязан был убедиться, хотя бы увидеть, что с ним все в порядке. Поглотившие меня с головой смятение и страх, погоняя меня через чащу вопреки слабости в теле, вырисовывали в сознании невыносимые образы застоя и гнили, но, разумеется, за такой короткий срок с моим берегом ничего не стряслось. Только серый туман заключил его в свои стылые объятия.       Спустившись к озеру я повалился у самого края и опустил в него руки. Ничего. Я не чувствовал ничего. Простая вода, холодная и молчаливая. Как и все вокруг. Мой берег больше не принадлежал мне. Я — больше не был им.       А может, я взаправду себе излишне льстил.       Не следовало мне вестись на подстрекательские речи ведьмы. Для таких, как она, нет ничего краше, чем сгубить чью-то жизнь. Да, духи тоже крайне жестоки к непрошеным гостям, но такова плата за жажду обладать нашими тайнами. Однако ведьмы не гнушаются подлостью и обманом заманивать в лесную чащу и невинных людей. Зря я начал спорить. Даже если бы это означало долгую разлуку, мне стоило согласиться с требованиями, тем самым выиграв время. Чтобы подумать, чтобы достучаться до Царруна и объясниться с ним. Не смертная должна была решать мою судьбу, но, получив такую власть, ей несомненно не терпелось ею воспользоваться. А я так глупо дал ей повод.       Взор вновь заволокло мутной пеленой, и по сорвавшимся с лица каплям я понял, что это слезы. Сколько раз я видел их на лицах обреченных нарушителей границ, а теперь сам поил ими свое озеро. Может, и мне, как всем обреченным, стоило отправиться на его дно? Раз мне теперь необходимо было дышать, значит, я смогу утонуть. Хотя бы таким образом сродниться обратно. Хотя бы так заполнить ноющую пустоту внутри.       Крохотная, но яркая искра обожгла опустошенное нутро. Насколько бы отчаянно мне ни хотелось оборвать свои страдания, я не мог себе позволить так малодушно сгинуть. Я не имел никакого права оставить Яна без предупреждения. Не сегодня, так завтра он вернется, и от одной только мысли, что он придет к покинутому берегу, мучительно сдавило в груди. А от вспыхнувшей в памяти угрозы ведьмы — обдало еще пущим холодом.       Я не позволю ей приблизиться к Яну, не допущу, чтобы она причинила ему вред. Я должен его предупредить, должен отвадить от походов в лес.       Но как?       Не ждать же на берегу? Если Ян меня не ослушается, сегодня в такую погоду он не явится, а сколько еще протянет это обессилевшее тело, я не знал. Да и слишком велик был риск, с коварной ведьмы станется устроить ловушку еще на подходе к озеру. А как я, беспомощный, лишенный сил, мог теперь ей противостоять?       Но я не ведал, в какой стороне находилась деревня Яна. Я знал, что за опушкой леса начинались людские владения, но не представлял, насколько обширны они. Смогу ли я понять, куда мне идти? А что, если там несколько дорог, несколько деревень? Как мне его отыскать? А если найду, как убедить?       Меня окутала новая волна горького отчаяния. Я не знал, каким представлял меня Ян, и что сотворила с моим обликом ведьма. Да, я смогу рассказать ему о наших снах и доказать, что я — это я. Но как же больно осознавать, что он меня теперь не узнает. Ни внутри, ни снаружи от меня ничего не осталось. Я для Яна теперь такой же чужак, как и для своей земли.       Поистине насмешка судьбы, я так долго изводил себя тревожными мыслями, что однажды Ян покинет меня, а на деле все вышло ровно наоборот.       Я опустил взгляд на блеклое отражение на поверхности воды. На меня оттуда смотрело молодое мужское лицо, окаймленное темными волосами, ничего не значащее ни для меня, ни для того, кто мне был дорог. Ну хоть не чудище. Значит, в деревне смогу показаться и никого не напугать. А там будь что будет. Единственное, что действительно было важно, чтобы Яну ничего не угрожало. И пока властвовала ставшая столь ненавистной мне непогода, обернувшись моей союзницей, я мог успеть его найти.       Я не уберег покой в своих владениях, не сохранил себя, но его в обиду не дам. Пускай, не предчувствуй Ян беды, беды бы не случилось, пускай он и подвел меня, но я знал, он сделал это не со зла. По незнанию, с испугу, но не нарочно. У Яна слишком доброе сердце и светлые помыслы. Разве это его вина, что ему полюбилась нечисть?             Поднявшись, я попытался осмотреть себя. Казалось, что выглядел я еще более жалким, чем ощущал. Скрюченное холодом жилистое тело с налипшими к спине и груди мокрыми волосами, грязное и совершенно нагое. В таком виде я не мог выйти к людям, нужно было придумать, чем прикрыть срам.       Я вспомнил одного из обреченных нарушителей, окочурившегося еще весной дальше по берегу. До воды он не добрался, не выдержав моего влияния, а значит, из его вещей могло что-то сохраниться. Вспомнил-то о нем я быстро, но чтобы отыскать в тумане место, где непрошеного гостя хватил удар, мне понадобилось немало времени и сил. Без связи с владениями я перестал узнавать деревья и заросли, внезапно все стало единым и неотличимым друг от друга. Так плутал и плутал, пока наконец случайно не наткнулся на останки в высокой траве.       Льняная рубашка полностью истлела, да и штаны с сапогами погода не пожалела, выжгла солнцем до земляного цвета, протерла ветром до дыр. Но иного выбора у меня не оставалось. Отбросив в сторону кости и льняную ветошь, я отнес уцелевшую одежду к воде, смыть грязь и остатки гнилой плоти. А потом как было, в насквозь мокрое, так я и попытался одеться. В штаны насилу влез, а вот обувь впору не пришлась, оказалась слишком тесной. Так что я забросил сапоги обратно в заросли и вернулся к тропе.       И, собрав последние крохи воли, не оборачиваясь на место, подарившее мне существование и наполнившее его смыслом, я побрел прочь. Если мне удастся, я еще вернусь, чтобы здесь это существование и окончить. Но не раньше, чем я убежусь, что Яну ничего не грозит. Лишь бы он не ослушался. Лишь бы мне хватило сил его отыскать.       А там — будь что будет.