ветер.

Ветер треплет нежно волосы, с локонами сплетается на короткое мгновение и дальше летит, он спешит исследовать мир, торопится пускать рябь по воде, шевелить листья на деревьях, сметать с асфальта пылинки, трепать шерстку кошек. Его ждут километры и миры, паруса кораблей в океанах, пушистые облака и грозовые тучи, желтые листья на земле, нежные щеки людей; он нужен воздушному змею, лопастям больших генераторов и Глебу. Под потоками ветра — такими разнообразными — он чувствует себя живым. Чувствует себя песчинкой и центром вселенной одновременно. Глеб чувствует себя в объятиях, когда ветер теплый и ласковый. А потом его обнимают руки — еще теплее. Он не оборачивается, лишь улыбается краешками губ и усмехается. Горько. Раньше он бы променял ветер всего мира на него. Променял бы все ради его рук на себе. Ветер не предает, а он бы предал ветер ради Серафима. Но Серафим предал его. Серафим изменил. И делает вид, что ничего не произошло. В груди разверзается вулкан, а в горле чешется смех — истерический, — но Глеб молчит, дышит ровно, виду не подает. Ему интересно, как долго это продлится. Ему больно, но он ждет. Бетонные плиты под ним холодные, тело подмерзает, а тепло рук — неискреннее, — не греет больше. И никогда не согреет, больше нет. Даже ветер затихает, Глебу кажется, что он чувствует себя уязвленным, обиженным. Серафим сидит рядом. Чужие — и сердцу — губы касаются виска в легком поцелуе. Глеб чувствует, как кожа в том месте покрывается льдом. Как оказывается легко меняется все, стоит лишь сделать больно. Глеб хмыкает невпопад, и он отстраняется недоуменно. — Глеб? И голос другой. Искаженный, неродной. Колючий. Ветер тоже таким бывает: злым и острым, рассекающим нежную кожу, выжимающим слезы из глаз. — Ты любишь меня? — наконец отзывается на свое имя, повернув голову. Глаза у Серафима красивые. Голубые. И эти глаза смотрели на другого. Так бриллиантовая радужка тускнеет, становясь дешевым стеклом. Целым, и Глебу хочется разбить. Он молчит и смотрит в красивые глаза своими карими, изображая сердечки в зрачках. Серафим улыбается, как может только он. Так искреннее — но Глеба больше не обманешь. Эта улыбка пропитана ложью, а потому настолько искренняя. Глеб слегка подрагивает от холода, на крыше двадцатиэтажки в ночи не может быть тепло. Раньше могло быть — больше нет. Серафим наклоняется к нему и шепчет «люблю». Мир замирает от пяти букв — раньше от них замирало сердце в груди. Сейчас замирает лишь гордость. Уязвленная, обиженная. — Не любишь. Как приговор, но Серафим не понимает и улыбается с тихим смешком, повторяя «люблю». Лезет целовать. Ветер поднимается с новой силой, будто протестуя. Воет разозленно, треплет кудряшки. Холодный, как февральский. Глеб кладет руки на грудную клетку Серафима, останавливая. Смотрит пытливо, долго, пусто. Руками сжимает его толстовку и тянет-толкает. Вниз. Глеб даже не слышит крика — он даже не успел понять. Звуки тонут в вое ветра, Глеб смеется — громко, оглашая небеса своей победой. Или местью, кому как. Ветер лишь усиливается. — Не любишь, — кричит, наклонившись над пропастью, где исчез Серафим. И соскальзывает с края. Ветер летит, рассекает воздух. Он нужен людям, нужен животным, он разносит семена растений, развевает волосы и играется со змеями в вышине. Цветной ветрячок крутится от его касаний.