Магистры-манипуляторы мечтают о медитации

К Оби-Вану никто не врывался очень давно. Сила молчала и не собиралась ничего говорить. Обижалась, потому что он в последнее время только лишь мгновения выкрадывал, чтобы отстраниться от мира и с ней вступить в диалог? Может быть. … Кто обижался? Сила?.. Он не думал. «Мысли — создание тлена, — сказала ему однажды старушка-иктотчи (он старался затеряться в толпе на время, она утянула его в переулок, потому что ей захотелось с ним побеседовать: Сила непредсказуема). — Отвлекают они от высшей цели, искушают, заводят далеко, сбивают с пути. Вспомни думы свои, какие бывают, когда злишься или досадуешь — даром что джедай, насквозь вижу — вспомни, будучи в спокойном уме, и подивишься сам, что не твоё это. Зачем говорил? Для страха? Зачем хотел запугать?» Зачем, бывало, говорил: «Энакин, Сила, не знаю, что я с тобой сделаю…»? Зачем недоговаривал? Оби-Ван не знал. В раздражении мало кто следил за своим языком. Не зря ведь мудрость гласила, что молчание — золото. Этими угрозами Энакина всё равно было не устрашить. Он вообще мало чего боялся — наверное, потому, что в моменты отваги он не думал. Мыслей не было. Цель — простая, сложная, невозможная — стояла. Он — делал. Мышцы до разрыва напрягал, а ум, разум, рассудок прятал как можно дальше, чтобы не мешал. Чтобы не вопил: «не-получится-ты-что-делаешь-дурачина», — не тормозил и не оттягивал в промедлении. Энакина за такое ругали. А он всего лишь в эти моменты был самой что ни на есть Силой. Все джедаи, когда были Силой, творили непревзойдённые безумства, как казалось для тех, кто Силой одновременно с ними не был. Когда был, тогда Энакина не ругали. Понимали. Оби-Ван думал… Оби-Ван сейчас измученно старался не думать. Сила давно его ожидала. Он редко находил время для полноценной медитации, такой, чтоб мир на пару дней переставал существовать со всеми его потребностями и чаяниями. Потому что мир-то переставал, а вот он — «генерал Кеноби, на мостик, экстренно, необходимо…» Быстрая неделя, когда его не звали генералом, а он мог сидеть, заперевшись, и никто не стал бы его беспокоить, помогала отдышаться. Все томительно жаждали этой недели, вслух не произнося, но на то они и были каждый понемногу, по очереди Силой, чтобы не думать, а ясно знать. Оби-Ван чувствовал Силу чисто-чисто. Её было много тут, в Храме. Джедаи были Силой. Храм был Силой. Силой было всё: челноки, шаттлы, крейсеры на орбите, крыши, все, кто под ними был, Сенат и внутри него паникующие сенаторы, вековые каркасы, грязные туки, магма, ядро, и дальше — пустота, космос, звёзды, планеты, другие ядра, другие люди, и дроиды, и графы в роскошных плащах, и пески, и луны, и… — Энакин? И Энакин. Куда ж без него? Он был очевидным исключением из этого «никто не стал бы его беспокоить». — Можно? Он стоял, опираясь на косяк двери, довольно долго, прежде чем Оби-Ван, смирившись с неибезжным — что он всё-таки не уйдёт и не оставит его на день в покое — соизволил его заметить и неискренне удивиться. Это не было лицемерием — взламывать замок на двери и потом надменно спрашивать разрешения войти, если долгое время злиться вполне обоснованно и вообще не разговаривать. Так Оби-Ван рассудил. Как рассудил и раньше, что он, по мнению Энакина, теперь даже теоретически не имел права что-то в жизни называть лицемерием, потому что это было бы именно что лицемерием. Так Энакин думал, когда Оби-Ван ловил момент и был его Силой совсем на чуть-чуть — пока своих мыслей не было. — Пожалуйста. У Оби-Вана в келье были место, чтобы спать, которое нормальный житель Галактики побрезговал бы назвать постелью (кроме тех, разве что, кто не имел и этого), небольшой столик, рассчитанный аккурат на размер датапада, окно, панорамно открывавшее вид на деловой район, и… гора пуфов. Их когда-то регулярно выкрадывали из совершенно разных частей Храма — из медитационных чаще всего — притаскивали сюда и невинно садились, а стражи в это время ловили уборщика-дроида, «ни с того ни с сего» начинавшего уничтожать в труху подушки и прочие принадлежности. Превосходное алиби. И у Оби-Вана никто ничего не искал. Подозревали? Да, конечно. Но его юный падаван знал толк и работал чисто... Энакин плюхнулся спиной на те самые пуфы, перед этим рассматривая их какой-то миг — как Оби-Ван, вспоминая, или дивясь лишь про себя сентиментальности некоторых лживых магистров? Прежде он никогда на них не глядел, просто знал, что они есть и никто их не выбросит, а теперь — задумался. Мысли — тлен. Энакин лежал, скрестив круки, и смотрел на Оби-Вана пристально. Вглядывался в каждую деталь: в редкую седину, морщины, в складку между бровей. Упивался. Оби-Ван этого не запрещал, потому что он больше не имел права на это и вообще каких бы то ни было прав, — так Энакин считал. Оби-Ван больше не был для него в какой-либо мере авторитетом. Абсолютно ни в какой. Энакин этим наслаждался. Оби-Ван… Не думал. Но довольствоваться отсутствием мыслей, когда смерч рядом горько швырял в него новыми размышлениями, неизбежно перетекавшими в самобичевание, было невозможно. А «невозможно» — это мысль. А Сила знала, что невозможного нет. А Оби-Ван был Силой и… — Я поговорить… — Энакин зашёлся кашлем, потому что хрип разодрал пересохшее в миг горло как простуженное, —… поговорить хочу. Оби-Ван не вскинул брови. Не принял удивлённое выражение и всё то, что он обычно делал, когда Энакин заставал его врасплох. Он тщательно отгонял мысли, потому что душой смертельно хотел отдохнуть. Не желал осмысливать ничего: ни того, что Энакин пришёл спустя крифф знает сколько времени, ни того, что он бросал фразы и завязывал полноценный диалог, ни того, что Оби-Ван должен был быть несказанно этому рад и хвататься за эту возможность как за последнюю. Он просто хотел отдохнуть, и для этого лучше всего было бы выставить Энакина за дверь: если мыслей не было, совесть не укоряла; это казалось даже преимуществом. — Я не уйду — ты же знаешь, чего мне стоило заставить себя прийти, — произнесли равнодушно в ответ на его намерения. Только Энакин мог прямо и вызывающе заявить, что вот он, такой молодец, поборол своё эго. А ещё глядеть в глаза гордо и ждать одобрения. Крифф, мысли. Думать о криффе — тоже мысль. Полный провал. Оби-Ван сгорбился, наклонившись низко, и выдохнул. Энакин даже восхитился этому подлому приёму: ослаблять контроль столь явным образом было предосудительно, да ещё и для магистра, да ещё и перед кем-то, — так что Оби-Ван позволил себе вымученно зажмуриться у него на глазах, без сомнений, намеренно, для того, чтобы… — Интересно, тебе когда-нибудь надоест манипулировать мной? — Энакин холодно поднял бровь. Оби-Ван делал так, чтобы помириться. Это было очевидно. Показывал ему: «Да, можешь делать всё, что хочешь, слова тебе не скажу». Склонялся. И Энакин после сложных раздумий всё же зачёл ему этот «жест» как признание его, Скайуокера, превосходства, хотя Оби-Ван действительно больше ни перед кем другим не мог прятать лицо в ладони. Оби-Ван, осознав дважды, что тишина здесь не воцарится ещё долгое время, отозвался ровным голосом: — Я готов выслушать всё, что ты хочешь сказать. Надежда на покой успела достаточно охладеть, чтобы он нацепил на себя привычную невозмутимость. Он слишком устал, чтобы гадать, как сильно это оскорбит душевный порыв Скайуокера. Тот оскорбился. Но, раз Оби-Ван уже дал знать, что ему не всё равно, это можно было и стерпеть. — Это я готов слушать, — пожал плечами Энакин. — Ты месяц бегал за мной вот с этим «надо поговорить», потом мы со Шпилькой были в секторе Бёус, потом тебя не хотели возвращать с Салласта, а сейчас я задерживаю наш вылет на день, потому что ты только теперь соизволил явиться на Корусант. Оби-Ван наконец-то отреагировал, как обычно, ухватившись не за главную мысль его слов, а за пустяковое вопиющее безобразие: — Энакин, как тебе только в голову пришло — почему вообще пришло?! — что можно по своей прихоти откладывать вылет флота, когда… — Спокойно, — Энакин усмехнулся бы, если бы ситуация располагала. — Флот уже улетел без нас. Шпилька и я снова на побегушках у сенаторов, если ты забыл. Именно. Оби-Ван забыл. Вернее, необходимость осадить своевольного наглеца — первое, что он ощутил. Плохо. Без медитации мысли путались. — Значит, ты заставляешь ждать… — О, в самом деле! Всё это время мне от тебя нужны были именно нотации! — Энакин не раздражался, потому что Оби-Вана знал и подобное принимал в расчёт, но всё-таки лицо его выражало приязни не больше, чем пуфы, на которых он всё ещё лежал. Оби-Ван поджал губы. Мог ли он выразить в словах всё, что передумал за эти месяцы, пока Энакин игнорировал его существование? Удобно было тому, разумеется, отпираться, что, мол, были на противоположных сторонах Кольца без возможности пересечься, но связь со Скайуокером подозрительно обрывалась каждый раз, когда речь заходила о генерале ему в помощь. С ним была Асока, конечно, и какое-то время можно было не волноваться. Энакин обходился без Оби-Вана, это было взаимно, они действовали порознь и успех не изменял, однако… Однако Энакин требовал, чтобы Оби-Ван сказал ему что-то, и тот готов был поклясться, что без Асоки не обошлось. Клясться? Глупо. Клятва не приведёт никуда. — Думай, сколько тебе угодно, но я надеюсь, что в твоей голове сейчас что-то получше строки из священных текстов: «Если ваш бывший учитель умер, а потом воскрес… — вклинился Энакин беспардонно, за что поймал осуждающий взгляд, потому что священные тексты всё ещё являлись, на минуточку, священными. —… Но если он всё-таки не умирал, а просто наплевал на вас…» Затыкаться не хотел, сделав ладонью жест «я только начал». — «… То так и должно быть, потому что, по правилам, мастера не носятся с падаванами с пелёнок, а падаваны не остаются преданными им всецело…» — он безразлично поднял брови, абсолютно ни на что не намекая, — что-то про «отпустить», бла-бла-бла, ну, ты знаешь, «… а бывшим падаванам положено смиренно принимать всё происходящее и не держать зла или таить обиду, потому что такова воля Силы… просто принимать, что учитель их — лживый лицемерный гад, и жить с этим дальше», — он закончил «цитирование» с самым уважительным кивком в сторону Кеноби. Хорошо. Вот теперь уже Оби-Вану было интересно: это подразумевалось как импровизация или всё же как заготовленная, сто раз обдуманная-передуманная острота? Вероятнее было второе. Оби-Ван прикрыл глаза, предоставляя Энакину полминуты наслаждаться этой выходкой. А тот был непомерно доволен как собой, так и тем, что он видел Оби-Вана несобранным, измотанным и снедаемым тонной виноватых противоречий. Таким, каким Энакин ощущал себя постоянно. Оби-Ван был образцовым, казалось, каждый день их ломаной жизни, будто внутри давно поймал волну гармонии с Силой и Вселенной, а Энакин просто спал на лекциях и потому единственным из джедаев не был в курсе какой-то духовной практики. Так казалось. Поэтому для Энакина было до яркой рези в глазах важно видеть, что учитель тоже мог страдать в душевном тупике, а не просто он, Скайуокер, был во всех гранях восприятия таким наглухо испорченным. Оби-Ван, заставив померкнуть отчаянные мольбы самого себя уже не о медитации, а о ничтожном пятичасовом сне, поводил ладонью по обветренным губам, разгладив бороду, и согласно произнёс: — Ты прав. Этого святотатства определённо не было у меня в голове. И, погодя, предвкушая свой мучительный конец, добавил: — Я всё это время только лишь хотел сказать: если тебе будет так легче, мы можем не быть друзьями. Энакин с выражением большой булькающей смеси из недоумения, разочарования, неверия и скептицизма воззрился на него. Скептицизма было на три щепотки больше. — Ага, — только и протянул он, нахмурившись и кивая, будто всерьёз прикидывал что-то в уме. — Просто товарищи по Ордену и оружию с богатым на воспоминания совместным прошлым, — легко продолжил Оби-Ван с воодушевлением, будто всерьёз считал, что Энакин мог на такое купиться. — Хорошая команда, неплохо работаем вместе… — Если думаешь, что, раз мы не будем друзьями, я от тебя отстану, то ты ошибаешься, — Энакин перебил его и, делая паузу, поднял механическую руку как знак, что говорить не закончил. — И выглядит это так, будто ты идёшь по простому пути и откупаешься от меня: ты знаешь, что я и вправду могу отдалиться, я такой на самом деле, да, я злопамятный и плохо прощаю поступки гадов — так что ты просто умываешь руки и не хочешь улаживать… Он осёкся. Оби-Ван слушал его с тем вниманием, с каким юнлинги пытались поспевать за задним ходом мыслей мастера Йоды. И, жмурясь через раз, моргал выжидательно. Энакин почти купился на то, что Оби-Ван всерьёз считал, что он мог на такое купиться. — Ты манипулируешь мной, — выдохнул он, больно сжав веки железками правой руки. — Ты хочешь уладить конфликт, но только чтобы я сам сделал этот шаг: идиотским образом учишь меня отпускать ситуа… — тут он чуть не задохнулся от возмущения, когда его осенила сопутствующая мысль: —… Я убью тебя, Оби-Ван, если ВСЁ ЭТО было одним твоим тупым уроком жизни, знаешь, как ты учил меня плавать — забросил, мать твою, в море, и тони там, Энакин, гонк-дроидом!.. Оби-Ван мог только устало, не напрягая голос, попробовать прервать его: — Энакин, если тебе действительно будет легче… — Хаттов рот, ненавижу тебя, учитель, маньяк-проповедник хренов, да за что ж ты мне такой попался?.. — Энакин даже вскочил на ноги, потому что его будто жизнь разом прихлопнула, как таракана, мало ему было кризиса морального компаса и разочарования в Оби-Ване как в его хлипкой стрелке!.. Он затряс головой с досады и уже собирался было рвануть дверь Силой, не дожидаясь её автоматического открытия, как вдруг почувствовал, что там, на связи, кто-то расслабился с очень неприличным в этот момент облегчением и снова стал старательно очищать разум. — Криффов манипулятор… Энакин выудил из памяти самые сочные ругательства эволюционировавших молюсков и вернулся на место, драматично упав на пуфы. Оби-Ван растянул губы в благожелательной улыбке и сильно-сильно зажмурился. — Энакин, время для этого разговора ты выбрал самое неподходящее из всех, что могла подсказать тебе Сила, — прямо сказал он, в первый раз честно посмотрев Энакину в глаза. Голова гудела так, что он уже готовился грохнуться без сознания через минуту. И он совершенно не представлял себе, как чей-то мозг был способен функционировать без хорошей медитации раз, желательно, в стандартный месяц, но по обстоятельствам — хотя бы месяца в три. Про ежедневные пять минут и вовсе речи не шло. Во взгляде Энакина промелькнуло нечто похожее на сочувствие, так что он вытащил из-под себя наиболее неудобный пуф, расположил его напротив ложа Оби-Вана и уселся на него, отзеркалив при этом позу Кеноби. Тот набрал полную грудь воздуха и ничего не сказал. Энакин почти усмехнулся. — Нет, я торчу здесь, чтобы в кои-то веки поговорить адекватно, и я с тебя слезу, только если мастер Винду лично утащит меня в Сенат, — Сила не выказывала сомнений в твёрдости его намерений. — Энакин, и я не меньше… Оби-Вану не хотелось, чтобы Энакин считал его равнодушным гадом, потому что было просто криффово не так, но Энакин рявкнул на него: — Молчи теперь уж, будь добр, и не умри от недосыпа, Сила, не знаю, что я с тобой сделаю… — и добавил чуть тише: — Убью когда-нибудь, доиграешься. Оби-Ван нахмурился и поймал его взгляд — нет, не укорял за подобные дерзости, только… Только глядел теперь по-настоящему виновато. Обнажил душу, чтобы Энакин всё видел и меньше кусался. Энакин видел. Но он больше не думал и приглашал Оби-Вана не думать тоже — звал в совместную медитацию. Он был Силой Оби-Вана и видел его насквозь. Оби-Ван не возражал. И он был Силой тоже. Всё было Силой: комната, уведомление о завтрашнем собрании, юнлинги, дружно семенившие за мастером Сорек, Асока, гонявшая стило по столешнице на лекции по наутоланской поэзии, Башня Совета, сейчас пустовавшая, канонерки, доставлявшие бойцов и их генералов на орбиту, и дальше — сквозь гиперпространство — бойни, стрельбища, поражения, и те, кто стонали на последних вздохах и падали, и те, кто кричали за них в исступлении, и те, кто стоял у гор трупов, не надеясь похоронить, и те, кто нёс тело мастера, уже не в силах оплакивать, и… — Энакин, я… — Всё ещё мой паршивый учитель и друг. Не благодари. И улыбка, еле заметно проступившая. — Разумеется.