Время, которое исцеляет

      Тик-так.       Стрелка часов медленно приближалась к полуночи.       Тик-так.       Четверть первого.       Тик-так.       Час ночи.       Гермиона, сгорбившись, сидела на нерасправленной кровати в кромешной темноте, отрешенно смотря перед собой.       После их утреннего разговора с Забини девушка ворвалась в свою комнату и наглухо закрыла дверь всеми известными ей заклинаниями, не забыв добавить к ним оглушающее.       Небрежно скинутая мантия лежала на холодном полу, ожидая, когда же хозяйка соизволит поднять ее и аккуратно повесит в потертый шкаф. Но аккуратность была вычурной для этого места.       Все в этой комнате было старым, обветшалым, имело запах пыли и нафталина. Несмотря на то, что это место было ее домом на протяжении последних трех лет, чувствовала она себя здесь чужой.       Книги, перечитанные ею десятки раз, приятные мелочи в виде ароматических свечек с ароматами лаванды, мяты, хвойного леса и полевых цветов, расставленные на комоде, вазочки с сухоцветами и открытки, сохранившиеся еще со времен обучения в Хогвартсе, на прикроватной тумбочке не делали комнату уютнее. Она ощущала налет тепла и тихой грусти, глядя на эти предметы, но не чувствовала себя на своем месте.       Все было до боли родным, но необъяснимо чужим. Словно это все оставил прошлый жилец, съехавший впопыхах и забывший свои вещи, за которыми он никогда не вернется. Словно в твоих руках оказалась чья-то история жизни, наполненная яркими и теплыми моментами, которые ты никогда не сможешь познать.       И вот ты, словно вор, дрожащими пальцами берешь в руки маленькую вазочку с сухоцветами и делаешь глубокий вдох в попытке познакомиться с незнакомкой, жившей здесь раньше.       Васильки и лаванда.       И вот в твоей голове уже мелькают смутно знакомые картинки раннего солнечного утра где-то на опушке леса. Незнакомка, чем-то похожая на тебя, лежит на зеленой траве и наслаждается ярким солнцем, ловя кожей каждый его лучик. Ароматы трав и цветов наполняют ее, а вместе с ней и твои легкие, погружая в нежную негу.       Наверное, так пахнет счастье.       «А что на счет свечей?» — подумала она.       Гермиона встала с кровати, поплотнее закутавшись в мундир, и подошла к комоду, стоявшему у окна. Рука девушки потянулась к свече, на ее этикетке аккуратным красивым почерком было написано «наш лес».       Волна нежности затопила ее, стоило прикоснуться к стеклянной баночке.       Лес всегда был для нее особенным местом. Очень часто в детстве они с родителями ходили в походы, вооружившись палатками и теплыми пледами. Это была их традиция.       Они, сидя у потрескивающего костра, протягивали к нему замерзшие руки и болтали обо всем на свете, наслаждаясь моментом уединения семьи.       Папа много шутил, а Гермиона, смеясь, крепко прижималась к маме и вслушивалась в ровные удары ее сердце.       Девушка с легкостью открутила крышку и поднесла свечу к носу, после чего сделала глубокий вдох.       Терпкий запах хвои и шишек с точностью передавал аромат соснового бора.       Ее губы тронула легкая улыбка.       — Я скучаю, — прошептала она, глядя в окно.       В этот момент форточка приоткрылась от легкого порыва ветра, запустив в комнату прохладу улицы и пару опавших пожелтевших листьев.       Девушка улыбнулась еще шире, посчитав, что это знак — это родители ответили ей, что тоже скучают.       Гермиона бережно собрала упавшие на пол листья и положила их между страниц книги, решив оставить их на память, после чего снова вернулась к окну.       Так странно, обычные вещи способны перенести нас во времена, когда мы были счастливы. Способны напомнить нам, какими мы были и кем в итоге стали, о чем мечтали, что любили, чем дорожили, рассказать нам о наших прошлых убеждениях, мыслях и чувствах.       Еще три года назад она мечтала выйти замуж за Рона, родить ему детей и состариться вместе, а сейчас они даже не здоровались; она бы никогда не села за один стол со слизеринцами и, Мэрлин упаси, не доверилась бы им, сейчас же она круто поменяла свое мнение по отношению к ним.       По крайней мере до момента, пока не обнаружила кровь у Забини на рукаве.       Можно было бы подумать, а что в этом такого? Он работает в больничном крыле и на дворе война.       Но кое-что не сходилось. В этот день не было плановых операций и рейдов, к тому же Блейза никогда не отправляли на поле боя, потому что целителей и так было мало. Орден не мог рисковать таким важным специалистом. Отсюда напрашивается вопрос — откуда кровь?       И снова этот червячок подозрений закрутился в её голове.       — Что ты скрываешь, Забини?       За последние месяцы они достаточно сблизились со слизеринцами, и Гермионе было больно от одной только мысли, что они могли оказаться предателями. Она запрещала себе думать о том, что все это — обман, что на самом деле они пришли в Орден не для того, чтобы помочь им выиграть войну, а для того чтобы помочь её проиграть.       А что, если это было задание Темного Лорда? Что, если он подослал их специально, чтобы они смогли раздобыть сведения, втеревшись в доверие? Что, если они не те, за кого себя выдают? Как Волдеморт отпустил их так легко? Он не прощает предательств. По какой причине все это время никто в Ордене не задавался вопросом почему слизеринцы все ещё живы? Том бы не простил дезертирства. Значит они на его стороне.       — Ну нет. Быть того не может. Это все моя паранойя, — сказала Гермиона без уверенности в голосе.       Ну тогда откуда кровь? Он точно что-то скрывает. А если он просто поранился? Ну тогда бы он не стал прятать рукав, верно? Ни один здравомыслящий человек не станет это скрывать. Значит это не стандартная рабочая рана. Тогда что? Рана от проклятия или от оружия? Её голова пухла от вопросов, на которые она никак не могла найти ответы.       Недоверие.       Оно сопровождало ее повсюду. Теперь Гермиона заставляла себя быть осторожнее, в каждом действии, в каждом слове или во взгляде искать подвох. Грейнджер считала, что не должна доверять никому. А о каком доверии могла идти речь, когда даже её лучший друг, Гарри, врал ей?       Каждый в этом доме хранил свои секреты. Но Гермиона никого не могла винить за это. Это было бы двулично. Ведь она сама была достаточно искусна во лжи. В её шкафу тоже скрывались скелеты под названием «тайны».       Но Гермиона считала, что важен не сам факт наличия тайн, а их вид. Тайны бывают разными: сердечными, семейными, постыдными, безобидными или страшными. И это имеет вес. Каждый человек имеет право на секреты, никто не спорит, но если эти секреты могут навредить другим, то это уже становится опасным.       «Так какая же твоя тайна, Блэйз? Можно ли тебе доверять?» — мысленно спросила она саму себя.       Какая же сложная штука — доверие. Мы так яро к нему стремимся, что забываем в чем состоит его суть.       Доверие — это убеждённость, в том, что в тех или иных отношениях мы получим поддержку, честность, искренность, принятие. Мы так жаждем стать теми особенными людьми, удостоившимися великой чести познать это чувство. Мы так бежим за ним, что забываем снять розовые очки и приглядеться к деталям. Из-за этого мы часто доверяем не тем, кому следовало бы, растрачивая себя на ненужных людей. Но что поделать…       Люди устроены так, что им тяжело признать, что их могут обмануть. Мы так хотим верить в то, что с нами никогда не случится плохого, что нас не обманут, не предадут, что мы никогда не познаем горе, не узнаем измен или предательств. Каждый из нас видит себя главным героем романа, для которого автор подготовил счастливый конец. Мы отчаянно надеемся, что все трудности, встречающиеся на нашем пути, обязательно разрешатся, что писатель нашей истории любит нас и на последней странице нас ждёт хэппиэнд.       Но важно вовремя понять, что жизнь — это не страницы книг, что сюжет нашей жизни лежит в наших руках, а автор нашей истории — ты сам. Никто не решит за тебя, как правильно или неправильно. Ты сам должен делать выводы, на основании которых сможешь принять взвешенное, самостоятельное решение.       К сожалению, при рождении нам не выдается инструкция, как правильно жить эту жизнь. Нужно уметь принимать решения, а впоследствии иметь смелость взять ответственность за них.       «Могу ли я доверять Блейзу?»       Никто не мог ответить на этот вопрос, кроме неё. И что же ей с этим делать?       Снять розовые очки и приглядеться к деталям.       Банально, неправда ли? Но как известно, все банальное имеет свой смысл.       Что там хотел Блейз? Ах, да. Он хотел помочь ей разобраться с бессонницей. С чего вдруг такая забота? Да, мы уже выяснили, что в этом суть парня — он латентный гриффиндорец, как сказала Пэнси, что бы это не значило. Но почему именно сейчас? Это первый раз, когда он предложил ей такую помощь. Что вдруг изменилось? А что, если… Что, если дело в её положении?       Гермиона была единственной, с кем слизеринцы так тесно взаимодействовали. Ни один из членов Совета не был к ним так близко. Они виделись и общались каждый день. Они сближались каждый день. Это пиздец как удобно.       Что, если он специально втирается к ней в доверие, чтобы узнать о планах Ордена? Блейз — целитель разума. Ему не составит труда вскрыть её ящик с воспоминаниями и вытащить из него всё, что ему необходимо. Она даже не узнает об этом.       Тяжело вздохнув, Гермиона села на подоконник, растирая пальцами виски. Как же она устала. Этот день был слишком богат на события. Что ей теперь делать со всем этим?       Если Гермиона не явится к Забини, как он того велел, у неё могут появиться проблемы в лице Кингсли. А если она все же придёт к нему, то её воспоминания окажутся под угрозой.       — Это какой-то замкнутый круг, — простонала она, теребя пальцами плетеный браслет из белого золота, усыпанный ярко-голубыми сапфирами. Подарок матери.       Это украшение было фамильной реликвией и передавалось по женской линии от матери к дочери. Сентиментальность? Возможно. Но не только же чистокровными снобами ценились семейные драгоценности.       Гермиона поднесла запястье с украшением к лицу, наблюдая как переливаются драгоценные камни в свете уличных фонарей.       «— Однажды твоя бабушка сказала мне, что этот браслет волшебный, — хихикнула мама.       — Правда? — обрадовалась Гермиона.       — Она сказала, что он усиливает волю носителя и защищает его от зла. Сапфир в нем испокон веков считается камнем души, чистоты и мудрости. Белое золото же выступает в качестве защитника, увеличивая силу нашего духа. Глупая легенда, если честно, но что-то в этом есть.       — Он будет меня оберегать?       — Не придавай большого значения побрякушкам, милая. Ты должна запомнить раз и на всегда — не вещи делают нас сильными и мудрыми, такими мы делаем себя сами».       И тут в её осенило. С чего вдруг она поставила себя на позицию жертвы? С чего вдруг взяла, что он воспользуется ей, а не она им? Возможно, Забини преследует свои интересы, но кто мешает ей преследовать свои?       Да, Блейз может оказаться не тем, кем кажется. Он может продолжать служить Темному Лорду, врать Ордену, изворачиваться. А может и нет. И она проверит. Гермиона пойдёт к нему и выяснит это. Да, у нее не будет возможности спросить у него напрямую, но не стоит забывать, кто она такая.       Она Гермиона Джин Грейнджер, умная и наблюдательная девушка. Да, она изменилась, она сломлена и подавлена, но никто не сможет забрать её суть. Этого она не позволит. Она узнает, в чем дело, решит задачку. Так она поступала раньше и так же поступит сейчас.       Волна мотивации затопила её. Довольная ухмылка сорвалась с её губ, а по телу побежали волны энергии. Она уже забыла, насколько это приятно — оказаться в своей среде. Грейнджер почти забыла те чувства, что испытывала в школе, когда перед ней появлялось новые испытания, которые нужно было пройти.              Пришло время вспомнить.       Именно в этот момент она почувствовала то, что, как ей думалось, она больше никогда не сможет почувствовать. Надежду. Надежду на то, что она снова вернётся в эту комнату, как хозяйка. Что взглянет на любимые вещи, наконец, не как гость. Что этот кошмар, длящийся последние полгода, закончится. Что она вернёт то, что ей так дорого — себя.       Девушка была так воодушевлена, что не заметила, как усмешка превратилась в улыбку, не в дежурную, не в вымученную, а в настоящую. Это было похоже на переезд в новую квартиру, о который ты так мечтала, на фейерверк, громкий и яркий, на открытие себе заново.       «Вот, что тебе было нужно, Грейнджер! Воооот оно!» — кричало что-то внутри нее.       «Наконец-то я это нашла!».       В этот момент она была так взбудоражена, что перехватывало дыхание. Ей хотелось смеяться и прыгать на кровати, словно ребёнок, мечта которого наконец-то сбылась. Впервые за долгое время она поняла, что голодна. Что она хочет спуститься на кухню и поесть. Не через силу запихать в себя еду, а насладиться процессом.       Не переставая улыбаться, Грейнджер спрыгнула с подоконника, подняла мантию с пола и поспешила на кухню, представляя, как выпьет горячий шоколад и съест любимые булочки.       Гермиона настолько была увлечена своей маленькой победой, что не заметила, как все это время кто-то наблюдал за ней с улицы.

***

      Крепко сжимая бокал, наполненный огневиски, и разглядывая в нем блики каминного огня, Блейз сидел в большом мягком кресле в хорошо прогретой гостиной, мечтая о теплой постели и о покое. Но покой ему теперь только снился.       Вот уже заканчивались вторые сутки, как он пребывал без сна. Казалось бы, привычное дело. Но это его доканывало. Из-за жуткой усталости он валился с ног, можно сказать, разваливался на части.       В последние месяцы Блейз настолько иссушил свой ресурс, что нервозность и рассеянность сопровождали его на каждом шагу, попивая его кровушку.       Именно это и сыграло с ним злую шутку. Он облажался. Очень жестко облажался. Жизнь парня и его друзей теперь буквально висела на волоске из-за его «оплошности».       Жуткая резня, недосып, тяжелое ранение, предостережение Тео и встреча с Грейнджер свалились на него в эту проклятую ночь, как по заказу, и он сорвался. Блейз перестал себя контролировать, забыл об осторожности и, давая выплеск накопившимся эмоциям, засветил свое раненное плечо. И перед кем? Перед ней!       Сколько веревочке не вейся — все равно конец ей будет.       Вот и настал тот день, когда они поплатятся за все. Звучит несколько драматично, не правда ли? Но как бы не так. Блейз не из тех людей, кто склонен к драматизации событий. При иных обстоятельствах он бы даже не волновался, потому что многие не подмечают детали. Обвести кого-то вокруг пальца в таком случае не составит труда. Но с ней такой фокус не пройдет.       Гермиона Джин Грейнджер слишком умна, чтобы не догадаться. Стоит ей направить поток своих мыслей в нужное русло и уже к завтрашнему утру у нее уже будет готова гипотеза.       Блейзу хотелось бы расслабиться и потешить себя мыслью о том, что девушка изменилась, что она потеряла былую сноровку, что она потеряла себя. Но сколько не гаси в себе истинную суть — ты не сможешь вытравить ее из себя. Это невозможно. Ее огонек по-прежнему сидит где-то внутри нее. Он это чувствует. Но почему-то это не приносило ему облегчение. Он чувствовал лишь страх.              — Салазар, мы покойники. — прошептал он и залпом осушил бокал.       Крепкий напиток обжег его язык и горло, заставляя поморщиться, но парню было мало. Одним бокалом он сегодня явно не ограничится. Паршивый день. Как же ему хотелось упиться вусмерть, забыть все это дерьмо, как страшный сон.       Блейз горько усмехнулся. Это было бы слишком иронично.       Плеснув себе новую порцию, парень откинулся в кресле и тяжело вздохнул, прогоняя тревожные воспоминания, однако они отказывались испаряться, терзая его все сильнее при каждой неудачной попытке. Снова и снова в памяти всплывала их встреча с Грейнджер. Ему было плохо от этих воспоминаний, но не только из-за того, что он подставил себя и своих друзей под удар.              Ему было невыносимо смотреть на нее.       Ее карие глаза были упреком, обвинением и наказанием. Каждый раз при виде девушки он хотел поскорее сбежать. Ее облик сокрушал его. Грейнджер так исхудала, померкла и закрылась в себе. Стала призраком при жизни. Он помнил ее совершенно другой — яркой, живой, упрямой и жадной до знаний. Гриффиндорская принцесса. Так они называли ее в школе в их узком кругу. Воспоминания о том, какой она была и какой стала — лучшая мука для него. Ведь это он виноват.       Блейз тяжело вздохнул и прикрыл глаза, наконец, сдаваясь и позволяя воспоминаниям поглотить его. Может быть, если он проживет их заново, а не будет бежать от них, то они пощадят его?       «С самого начала» — мысленно перенес он себя на сутки назад.       Ранним утром, пока солнце еще и не думало будить спящих орденовцев, Блейз вернулся в убежище, если шлепнуться навзничь на пороге Дома можно считать возвращением.       Голова его была разбита, а тело покрыто ссадинами и множеством резанных ран. Он потерял слишком много крови. Голова парня ужасно кружилась, в горле пересохло, перед глазами мерцали звезды и единственной его целью было добраться до больничного крыла. Добраться до Пэнси.       Придерживая глубокую рану на животе одной рукой, он, опираясь второй о стены и дверные косяки, медленно плелся в нужном направлении на нетвердых, налитых свинцом ногах.       «Лишь бы никого не встретить».       Оглядываясь по сторонам стеклянными глазами, он пытался разглядеть что-то или кого-то в темноте, но, к счастью, его затуманенный взгляд не смог никого выцепить из сумрака ночи.       Время. Он тратил слишком много ценного времени на перемещение в госпиталь, а кровь вытекала так быстро. Он чувствовал, как его ноги леденеют, руки трясутся и не могут удержаться за стены. Ему казалось, что его тело стало внезапно таким тяжелым, что он не мог больше заставлять его идти. Но идти было нужно.       Наконец, добравшись до нужной двери, он, тяжело дыша, со скрипом открыл ее, но не удержался на ногах и со стоном, полным боли, рухнул на холодный пол, размазав по нему кровь.       — Пэн… Пэнси, — прохрипел он чуть слышно.       Девушка мигом выскочила из-за ширмы. На ее измученном лице отразились ужас и боль.       — Твою ж мать, Блейз! Что случилось? — дрожащим голосом спросила она, подбежав к другу.       Девушка попыталась поднять парня, но он был слишком тяжелый для ее хрупкой конституции.       — Палочка. Воспользуйся па… палочкой. Не поднимай… Не поднимай тяжести, — шептал он в лихорадке.       — Локомотор!       Тело парня медленно воспарило в воздухе. Отточенными движениями палочки Пэнси перенесла его на койку.       — Что за проклятие? — в панике спросила девушка.       Но Блейз не отвечал. На несколько секунд он отключился от большой потери крови. Паркинсон со всей силы ударила его по щекам, приводя в чувство.       — Забини! Открой глаза! Слышишь? — кричала она, захлебываясь слезами. — Не смей спать! Что это за проклятие? Отвечай мне! Быстро! Ты должен мне помочь!       — Сектумсемпра ма… максима, — с этими словами он отключился.       Очнувшись через пару часов, он обнаружил рядом с собой Пэнси, смотрящую на него во все глаза. Увидев, что он очнулся, на ее лице отразилось облегчение, а из глаз брызнули слезы.       — Дорогой, я так испугалась. Твое сердце… Оно… Оно почти не билось…– шмыгая носом, прошептала она и схватила друга за руку, переплетая их пальцы.       — Тшшш, Пэнс. Все хорошо. Теперь все будет хорошо.       Пэнси громко всхлипнула, прижав их сплетенные руки к своей щеке.       — Я так тебя люблю, Забини. Ты мой лучший друг, моя семья. Я не переживу, если с тобой или с кем-то из вас что-то случится. Не переживу.       — Милая, не нужно плакать. Все хорошо. — тихо сказал он, глядя в ее покрасневшие от слез и недосыпа яркие голубые глаза.              Врать ей уже стало привычкой. Необходимостью.       Каждый раз, придумывая новую байку, он вкладывал в свой голос всю уверенность, какой обладал. Блейз пытался успокоить Пэнси, убедить ее, что все идет так, как они и задумывали. Каждый раз он повторял ей одни и те же слова: «Все хорошо».       Или так он пытался убедить в этом себя?       Убеждай не убеждай, но где-то на подкорке сознания витала пылинка понимания того, что не хотелось признавать и произносить вслух.       Они в полной заднице.       Сегодня их чуть не поймали. Опять. Этой ночью они были на волоске от того, чтобы не вернуться домой, чтобы умереть. Снова.       Но Пэнси не должна об этом знать. Об этом вообще никто не должен.       «У нас все под контролем».       — Сколько еще это будет продолжаться? Блейз, это невыносимо. Вы уходите 2-3 раза в неделю, ничего толком не объясняете, а я остаюсь здесь одна и гадаю, что произойдет на этот раз. Вернетесь ли вы вообще! Я еле спасла тебя сегодня. Еле спасла… И не уверена, что смогу сделать это снова, — призналась она, дрожа всем телом. Из ее глаз покатились слезы, склеивая ее длинные пушистые ресницы. — Где остальные? Они в порядке?       В ее голосе было столько боли, страха и отчаяния. Что эта война делает с ними?       Убивает. Не тело, а душу.       К горлу парня подступил ком.       Сколько еще слез она прольет из-за них? Сколько еще ночей проведет без сна, ожидая их возвращения? Сколько еще они подарят ей новых седых волос и морщинок?       Он так хотел сгрести ее в охапку и забрать всю ее боль себе, стереть каждую слезинку и залечить все раны, прячущиеся под ребрами. Он хотел избавить ее от всего этого зла, носящего имя «война». Пережить боль самому намного легче, чем смотреть на мучения близкого человека. Особенно ее — его маленькой Пэнси.       Хоть Паркинсон все и считали холодной и бесчувственной сукой, она, напротив, была другой — чуткой, ранимой и тонкой натурой.       Но не для всех.       Для своих друзей она была той, кто всегда прикроет спину, пойдет в самое пекло и вытащит, устроит ад на земле любому, кто посмеет навредить ее семье.       Маленький воин.       Она вывозила на своих плечах столько дерьма и ни разу не пожаловалась. Всегда была сильной и оставалась такой по сей день. Железная леди. Несгибаемый прут.              Она никогда не плакала перед посторонними, не показывала слабость, боль или обиду. Пэнси только надменно улыбалась и       смотрела обидчику прямо в глаза, разоружая взглядом.       Для Блейза она была особенной с самого детства. Паркинсон воровала для него конфеты с кухни, обрабатывала разбитые коленки и успокаивала, когда он переживал из-за отца, бросившего его и мать.       В Хогвартсе она учила его, как ухаживать за девушками; они делали вместе уроки и долго-долго болтали обо всем на свете.       Пэнси всегда была рядом, поддерживала и заживляла его раны. Своим присутствием она лечила не только его тело, но и душу. Блейз мог рассказать ей все, что угодно, а она слушала и давала ему советы. Она была для него не только лучшей подругой, но и сестрой. Его семьей.       Его губы тронула еле заметная улыбка.       — Им повезло больше, всего лишь мелкие ссадины и ушибы. Ничего серьезного, — соврал он. На самом деле всем им неплохо досталось. — Тео сразу пошел в лабораторию, — добавил Блейз, как будто невзначай.       Пэнс сделала вид, что не обратила внимание на его дополнение, но он-то знал, что она хотела это услышать, но сама спросить не решалась. Она любила их всех, но Нотта все же чуточку больше. По-другому. Хоть и не хотела этого признавать. Но разве его обманешь?       Как он и надеялся, знание о том, что Теодор жив и относительно здоров возымело эффект. Девушка облегченно вздохнула и, наконец, перестала плакать, возвращая своему лицу привычную маску надменности и высокомерия.       «Так-то лучше, дорогая. Стервозность тебе к лицу».       — Допрыгаетесь, — проворчала она.       — Значит, такова судьба.       — Никогда не думала, что ты фаталист, — ухмыльнулась она.       Блез хрипло рассмеялся. Резкая боль пронзила его левый бок, напоминая о полученной травме. Парень поморщился, прикусывая кулак.       — Очень больно?       — Бывало и похуже. Не переживай, — сказал он, откидывая одеяло и осматривая место ранения.       Пальцами он прошелся по свежему розовому шраму. Работа была выполнена очень искусно и аккуратно. При правильном лечении шрам может стать почти незаметным. Переведя взгляд на левое предплечье, он поморщился. Дугообразный розовый шрам проходил рядом с темной меткой, словно очерчивая ее. Противное зрелище.       — Ты отлично поработала, — сказал он, заметив нотки сомнения во взгляде девушки, — Правда. Боль еще есть, но терпимая, и голова уже не такая чугунная. Как тебе это удалось? Я думал, что буду чувствовать себя намного хуже после такого проклятия. Как никак столько крови потерял, еще и аппарировал. Тео, конечно, дал мне свой пузырек бадьяна, но содержимого было слишком мало для моих ран. Дело не в нем. Так что ты сделала?       В васильковых глазах девушки проскользнули волнение и вина. Она поджала губы и, сморщившись, потупила взгляд.       Плохой знак.       — Пэнси? — обеспокоено спросил Блейз, через боль приподнимаясь на локтях.       — Обещай, что не будешь злиться, — попросила она, не глядя ему в глаза.       «Таааак. Дело дрань».       — Лейтенант Паркинсон, в чем дело? — старого спросил парень.       — Мне пришлось, Блейз… я уже сказала — твое сердце почти не билось.       — Только не говори, что ты позвала…       — Я позвала.       Жгучий страх пронзил его легкие, выбивая из них весь воздух. Нет. Только не это. Она бы так не поступила. Это было слишком опасно. Для него, для нее, для всех. Если кто-то узнает… Им конец. И это не гиперболически. Они станут первыми, ради кого Кингсли нарушит свой принцип. Они станут первыми, кого он казнит.       Глава Ордена и так уже что-то подозревает — Забини ни раз замечал, как за ним следят, стоит ему покинуть убежище для сборов необходимых ингредиентов для мазей или лекарств. Но до этого момента у Бруствера на него ничего не было. Но теперь ситуация в корне менялась.       — С ума сошла? А если бы кто-то увидел? Нас бы в Карателе сразу на десятом уровне закрыли! — прошипел он, стараясь говорить, как можно тише.       — Мы были осторожны, — резко вздернула она голову, пронзая парня своими яркими голубыми глазами, полными ледяной стали, — Никто ничего не видел. Если бы я этого не сделала, ты был бы мертв. Это слишком темная магия, Блейз. Грейнджер я позвать не могла, появились бы вопросы. Сама я не справлялась. А больше целителей у нас нет. Мне нужно было действовать и быстро. Но теперь твои раны запечатаны, однако любая нагрузка, резкое движение или, не дай Мэрлин, удар, и придется по новой залечивать раны. В ближайшие недели тебе нужен покой и только покой, а так же сон и сбалансированное питание. Все очень плохо, Блейз. Отнесись серьезно к моим словам.       Парень смотрел в ее лицо, полное решимости и непоколебимости. Она была уверена в том, что была права. И спорить с ней было бесполезно. Пэнси не была глупа и могла отличить смертельное ранение от просто тяжелого. Если бы она могла обойтись без помощи, то не стала бы подставляться.       Но несмотря на это, он был чертовски зол на нее. Это было ужасно недальновидно! Лучше бы она позволила ему умереть, чем подвергала опасности себя. Кингсли только и ищет повод, чтобы выпихнуть их из Ордена. Бруствер явно не понимает, как позволил детям пожирателей просочиться в их ряды, и теперь копает под них. И рано или поздно он накопает. Блейз был в этом уверен. Он обладал отличной интуицией, и сейчас она ему подсказывала — что-то ужасное грядет.       — Иди сюда, — прошептал он, сдавшись, и раскрыл свои объятия.       Пэнси усмехнулась и, скинув берцы, легла рядом с ним, прижимаясь щекой к теплой груди парня и вслушиваясь в его пульс — ровный и умеренный.       Она бережно обнимала Блейза, опасаясь вскрыть свежие раны, а он молча гладил девушку по угольным волосам, мысленно благодаря ее за все, что она для него сделала.       — Блейз, я не могла иначе, — прошептала она спустя пару минут, — Вы всё, что у меня есть. Если бы меня закрыли на нижнем уровне из-за этого, то и пусть. Я бы с гордостью умерла за вас.       — Я знаю, — так же тихо ответил он. — Но прошу тебя, не делай так больше. Это мы, мужчины, должны защищать вас, женщин, а не наоборот.       — Я тоже не пальцем деланная, дружок.       — Кто бы сомневался, — усмехнулся он, — Но все же дай нам оберегать тебя. Мы ни в коем случае не принижаем твои способности. Ты очень сильная, умная и могущественная волшебница. Я очень горжусь тобой, правда, — искренне сказал он.       — Но…? — тяжело вздохнув, спросила она и села рядом с ним, вглядываясь в радужки цвета темного шоколада.       — Но ты не должна проливать свою кровь за нас. Ты не должна жертвовать собой. Ответственность всегда должна лежать на мужчине. Это наш долг. Наше бремя защищать и хранить ваш покой. Моей маме не повезло, она встретила не того человека. Он бросил ее одну с маленьким ребенком на руках, скинув все обязательства на нее. Я так никогда не поступлю. Я благодарен ему за то, что он показал, как неправильно. Но еще больше я благодарен ей. Мама научила меня тому, что настоящий мужчина всегда берет всю ответственность на себя. Поэтому мы ограждаем тебя от всего этого, дорогая. Ведь мы — мужчины.       В глазах девушки застыли слезы. Она смотрела на него так, будто видела впервые.       — Я планировала начать это утро с кофе, а не со слез, — прошептала она, рукавом вытирая лицо, на что Блейз хрипло рассмеялся.       — А теперь иди к себе, тебе нужно поспать. Ночь была долгой. И, пожалуйста, не спорь. Просто прими мою заботу.       — Хорошо. Но если что-то понадобится…       — То я тебя позову.       Пэнси улыбнулась и, поцеловав друга в лоб на прощание, обулась и направилась к выходу.       — Спокойно ночи!       — Сладких снов, мой маленький воин, — ответил ей он, хотя и не собирался дальше проводить время в кровати. У него было полно дел. Но Пэнси знать про это было необязательно. Для ее же спокойствия.       Паркинсон упорхнула за дверь, оставив парня в ночной тишине больничного крыла среди бессознательных тел.       До рассвета оставалось совсем чуть-чуть, нужно было скорее приводить себя в порядок.       Блейз, корчась от боли, осторожно встал с койки и не без труда облачился в свою форму. Не смотря на ее черный цвет, на ней отчетливо были видны следы крови и грязи. Запах тоже был соответсвующий.       Пара взмахов палочкой, и обмундирование выглядело уже не так отвратно, как пару минут назад, но этого все равно было недостаточно — въевшиеся пятна крови отказывались исчезать.       Хмуря брови, он похромал к столу, как вдруг перед ним возник серебряный луч света, уже через секунду принявший облик гепарда.       Патронус Нотта.       — Блейз, у тебя есть две минуты. Она уже близко. Код красный. Ты знаешь, что делать, — разнесся встревоженный голос Тео, после чего свечение погасло.       «Твою ж мать!» — мысленно выругался Блейз, впопыхах срывая рабочий халат с вешалки, чтобы прикрыть им проклятые пятна на форме.       Ему и гадать было не нужно, чтобы понять кто такая эта загадочная «она». Помимо них только Гермиона, если не брать в расчет дежурных, могла шататься в такое время по коридорам Дома.       Натянув халат поверх мундира, Блейз так быстро, как мог, побежал к рабочему столу, скрытому от входной двери плотной ширмой, но споткнулся и налетел на его угол, больно ударившись только-только залеченным предплечьем.       Адская боль пронзила руку парня, на секунду лишая его зрения и способности двигаться. Но уже в следующее мгновение он приземлился на стул.       Блейз, морщась от боли, нервно перебирал варианты действий, которые бы не выдали его ранение и тревожность. Он должен выглядеть в глазах Гермионы спокойным, собранным и, что самое главное, будничным.       Легко сказать. Сложно сделать.       Именно в такие моменты мозг перестает соображать, образуя в мыслях звенящую тишину. Сквозь эту пелену пробивались только два вопроса.       Что именно она узнала? И, самое главное, как?       Прокручивая эти вопросы в голове сотни раз, парень буквально чувствовал, как беспощадно ускользает время. Секунда бежала за секундой, а он так и сидел на месте, смотря в одну точку. Лишь судорожное дыхание нарушало тишину госпиталя.       Он должен был что-то сделать. Им нужно еще немного времени. Их не могут вывести из игры. Только не сейчас. Но если она и правда узнала об их деле, то все кончено. Скоро за ними придут и отправят в Каратель.       Страшно было представить, что их будет там ждать. Блейз был уверен, что быстрой смерти им не видать. Кингсли слишком долго ждал этого момента и, наконец, дождался. Он станцует на их костях, если после Ингольфа от них вообще что-то останется.       Вдруг послышался тихий скрип входной двери, а затем щелчок, и все внутри парня сжалось. Блейз быстро приземлил голову на стол, предварительно подложив под нее стопки с записями, и закрыл глаза, успокаивая дыхание.       Первые лучи восходящего солнца нежно целовали его нос и веки, словно успокаивая, но внутри бушевала буря.       Тревога и страх наступали на парня со всех сторон, острыми клыками откусывая от него кусок за куском. Невралгия иголками врезалась в его мышцы, сопровождалась приступами жгучей боли. Волны адреналина и кортизола затапливали каждую клеточку его тела, от чего ужасно кружилась голова и возникало дикое желание вскочить со своего места и начать действовать. Это было похоже на считанные минуты перед началом боя, когда ты стоишь лицом к лицу со своим врагом, крепко сжимая в руке палочку, потрескивающую от накала энергии. Но не смотря на свои ощущения он продолжал лежать и вслушиваться в еле слышные шаги девушки, медленно приближающейся к нему.       Ему было тяжело определить, где она находится. Грейнджер была невероятно тихой. Складывалось такое впечатление, будто она не идет, а плывет по воздуху. И этот факт наводил на Блейза дополнительной жути.       В один момент его легкие наполнил легкий аромат яблок, кедра, колокольчика и лимона, вышибая из них весь воздух. Блейз с ужасом осознал, что Гермиона стоит в паре дюймов от него.       И после этого вы скажете, что это не жутко? Это ахренеть как жутко! Даже у него, здоровенного мужика, мурашки шли по коже.       Блейз внутренне сжался, буквально почувствовав взгляд девушки на себе. Парень готов был поклясться, что в данный момент она, воспользовавшись ситуацией, изучает его и пытается найти в его «спящем» теле ответы на не озвученные вопросы.       — Блейз, — шепотом позвала она его, заставляя сжаться его внутренности еще сильнее.       Блейз не открывал глаза. Честно говоря, он боялся это сделать. Нотт до усрачки напугал его своим сообщением, поэтому он оттягивал их взаимодействие, как только мог. Но и притворяться спящим до бесконечности у него не получится.       — Блейз, — снова позвала она его чуть громче, совсем невесомо коснувшись плеча. По его коже пробежали неприятные мурашки.       — М? — промычал он, давая себе небольшую отсрочку и надеясь, что выглядело это убедительно.       — Просыпайся, я подменю тебя, — прошептала Гермиона.       Блейз с усилием воли приоткрыл совершенно не слушающиеся веки и быстро просканировал девушку, подмечая детали.       «Он что, стебется?» — прорычал Блейз мысленно.       Гермиона совсем не тянула на «код красный». Он ожидал увидеть взбесившуюся, совершенно не контролирующую себя девушку с бешенными, горящими огнем глазами и вооруженную кинжалами, а увидел ее — отчаянную и потухшую девчушку, хоть и с кочергой в руке. Выглядела она жалко.       «Что с тобой, Гермиона? Неужели у тебя все настолько плохо?».       Но спросить ее об этом он не мог. Не столько от страха, сколько от стыда. Он не имел права задавать ей такие вопросы. Он не имел права даже смотреть на нее.       — Ровно то же самое я сказал Пэнси пару часов назад, — попытался изобразить он сонный голос, — Ты видишь, чем это закончилось. Уверена, что хочешь наступить на мои грабли?       Несмотря на ее беспомощный вид и подавленное состояние, Блейз не расслаблялся, хоть и старался вести непринужденную беседу. Ему было тошно от своих мыслей, но он молился всем богам, чтобы Гермиона ушла. Если она не уйдет, то уйти придется ему, и он не был уверен, что сможет это сделать. Он твердо осознавал, что даже подняться не сможет без посторонней помощи.       И кто теперь жалкий?       — О, я готова рискнуть, — ухмыльнулась она.       Что ж, видимо, выбора у него нет.       — Я предупреждал, — нехотя поднимаясь со стула, сказал слизеринец.       Резкая боль пронзила его запечатанные раны, пульсирующей пыткой сосредотачиваясь в левом предплечье, по которому пару минут назад пришелся сильный удар. Тошнота и слабость косили его, призывая рухнуть в теплую уютную постель. Он чувствовал, как спазмируют сосуды в его теле, отзываясь легким покалыванием в конечностях. При каждом неловком движении ему казалось, что свет гаснет, а перед глазами возникает тьма и холод. Но ему не оставалось ничего иного, как умело играть свою роль. Роль, которую он играл каждый день уже на протяжении последних шести месяцев.       Парень выпрямился во весь рост, нацепил на лицо привычную маску бесстрастия и продолжил разговор, в котором не принимал совершено никакого участвуя. Кажется, сейчас он неловко пошутил про Нотта.       Между Блейзом и Гермионой словно выстроилась неосязаемая граница, за которой он пытался взять себя руки.       «Все это временно. Скоро это закончится», — повторял он про себя, растирая затекшую шею, — «Сейчас я ее выпровожу и вызову Нотта, чтобы он помог мне разобраться с рукой и заодно рассказал, какого хрена он навел суеты. Она не похожа на человека, разгадавшего загадку человечества».       Но стоило Блейзу взглянуть на Гермиону, стена, образовавшаяся между ними, с грохотом рухнула, вернув парня в реальность госпиталя. Он внимательно разглядывал девушку своими темными глазами, мрачнея с каждой секундой все сильнее и       сильнее.       Его взгляд скользнул по ее бледному лицу, останавливаясь на покрасневших глазах и искусанных губах, покрытых остатками запекшейся крови, после чего опустился на дружащие руки.       Блейз видел ее попытки унять дрожь в конечностях, видел, как она плотно стиснула челюсти и поджала губы, чтобы он не заметил, как ее трясет, видел ее потухшие глаза и огромные синяки под ними. При виде этого желваки заходили на его скулах.       Это уже было слишком. Он не узнавал девушку, стоящую перед ним. Это мог быть кто угодно, но не Гермиона, блять, Грейнджер.       Стоило ему открыть рот, и он уже не смог сдержаться. Блейз вымещал на ней всю свою злость, боль и стыд, которые копились в нем месяцами. Даже угрожал ей, что пойдет к Кингсли и потребует отстранить ее от работы, если она не возьмет себя в руки и не займется своим состоянием.       Угрожал. Ей.       Салазар, как же низко он пал.       Но в тот момент он не мог остановиться. Ему было тошно смотреть на нее, было больно наблюдать, как она разрушается. Он боялся, что в один из обычных рутинных дней он придет в больничной крыло, и на койке будет лежать она. Он боялся, что не сможет ее спасти.       Его тревога и страх за нее подкрепились и тем, что в процессе их пылкого спора с девушкой творилась какая-то чертовщина. Внешне она все так же была собой — те же пышные каштановые волосы, упрямый вздернутый нос и сведенные к переносице брови, но ее глаза… Глаза девушки сверкали холодным огнем и излишней яростью. Она смотрела на него с невероятной жестокостью. Было четкое ощущение, что она хотела ему навредить, что она жаждала сделать ему больно.       Помещение вокруг было буквально пропитано злостью и ядом, воздух был наэлектризован и тяжел, что было практически невозможно сделать вдох. По телу бежали неприятные мурашки, порождая желание забиться под ковер и не высовываться.       Однажды он уже видел такое… Кажется, у них намного больше проблем, чем предполагал Нотт.       Блейз и раньше замечал, что Гермиону болтает из стороны в сторону. Но с момента их прихода в Орден прошло уже полгода, и за это время ее состояние не улучшилось, а только усугубилось. Грейнджер была нестабильна. Она была опасна.       Он должен ей помочь. Он обязан.       Парень хотел бы быть мягче с ней в тот момент, но единственным способом вразумить ее и заставить прийти к нему за помощью было - надавить на ее человечность. Чужая жизнь гриффиндорцами всегда ценилась намного больше, чем своя.       И в этом была ошибка Блейза. Глобальная.       После его гневной тирады, сопровождающейся активной жестикуляцией, все резко изменилось. Гермиона буквально остолбенела, сосредоточив взгляд в одной точке. По ее лицу скользнули тени замешательства, непонимания и недоверия.       Блейз проследил за ее взглядом и с ужасом обнаружил, что его рукав и стол испачканы кровью. Как он мог так облажаться? Если Гермиона, по счастливой случайности, и не догадывалась об их подпольной компании, то в этом момент она точно все поняла.       Резко отдернув руку за спину, парень прочистил горло и сделал то, что делал всегда, когда нервничал — напал на нее.       — Иди в свою комнату и постарайся поспать. Завтра жду у себя, — выдал он.       В следующее мгновение Гермиона уже скрылась за дверью, оставив парня один на один с единственным вопросом — казнят ли их сегодня?       И вот спустя почти сутки он сидел в кресле, словно в защитном коконе, и надирался. Ему до ужаса хотелось собрать вещички и свалить в Италию, но тогда бы он был не лучше своего папаши. Тогда бы он был трусом.       Блейзу было стыдно за свои мысли о побеге, он жестко ругал себя каждый раз за подобные помыслы. Но, может быть, это просто делало его человеком? Возможно, это напоминало ему о том, что он все еще жив?       Его мысли были прерваны звуком открывающей двери. Не оглянувшись на вошедших, Блейз сверился с часами — половина второго ночи — и наполнил огневиски еще четыре бокала. Визитеры молча заняли свои места.       — Дождемся Нотта и приступим. Проблем у нас теперь много.

***

      Спустившись с третьего этажа, отведенного под общежитие орденовцев, Гермиона попала в темные коридоры второго, где были расположены госпиталь в западном крыле здания и небольшая гостиная в восточном.       Настенные часы, расположенные на одной из стен центрального холла, оповестили ее, что уже без четверти два часа ночи, но спать совершенно не хотелось. Энергия, переливавшаяся в ней, подпитывала ее истощенное тело.       Гермиона была ужасно взбудоражена и… Счастлива? По-моему, это чувство называлось счастьем. Было странно испытывать его снова, но чертовски приятно.       Радуясь возвращению аппетита и открытию заново забытых чувств, девушка свернула в восточный проход, но резко затормозила, заметив движение прямо по коридору.       Быстро скользнув за странного вида статую одного из предков Блэков, Гермиона притаилась. Странная привычка, но в военное время даже в собственном доме глупо чувствовать себя в безопасности.       Сузив глаза, Гермиона шарила глазами по неосвещенному пространству и крепко сжимала в руке палочку, уже готовую вступить в бой. Наконец, в тусклом свете канделябра, не успевшего догореть, ей удалось разглядеть Тео.       Парень размашистыми шагами летел по коридору, явно куда-то опаздывая. Лицо его было лишено привычной мягкости и веселости. От него исходили волны напряжения и раздражения, доходившие даже до укрытия девушки.       — Остановись сейчас же, Нотт! — послышался рассерженный голос у него за спиной.       Но парень даже не оглянулся. Лицо его все так же было напряжено.       — Да стой же ты! Мне нужны объяснения! — схватила Пэнси его за плечо и развернула к себе резким движением рук.       Однако Тео молчал. Он смотрел куда-то поверх головы девушки и не произносил ни звука. Паркинсон смотрела в лицо парня, тяжело дыша, в ожидании ответа.       — Ну? — крикнула она.       — Не кричи. Хочешь, чтобы нас услышали? — холодно спросил Нотт, засунув руки в карманы брюк.       — Нет. Я хочу, чтобы на мои вопросы отвечали! Что вы опять задумали?! — закричала она еще громче.       — Пэнси, — рявкнул он, наконец, взглянув на нее, — не устраивай сцен! Мы делаем то, что должны. Это наш долг. Перестань задавать вопросы — ответы на них ты все равно не получишь.       — Вас просто напросто убьют!       — Я не боюсь смерти. Скажу больше, я к ней давно готов.       — Ну ты и мудак, Теодор! — ударила она его ладонью в грудь, — Ты просто… просто…       — У мисс Паркинсон закончились слова? Я подскажу, — прошипел Тео ей в лицо. — Козел? Невыносимый засранец? Идиот? Придурок? Ты так великодушна ко мне, милая, — с горечью прошептал он. — Но знаешь, что я скажу тебе? Твои оскорбления меня абсолютно не трогают. Знаешь, что меня по-настоящему задевает? Что ты пытаешься влезть в это дерьмо! Ты как бабочка, вечно летящая на блядский огонь! Ты постоянно ходишь и вынюхиваешь не смотря на наши просьбы не лезть во все это. Не смотря на мои просьбы!       — Но…       — Нет, я еще не закончил, — грубо перебил он. — Неужели ты не понимаешь, что тебе безопаснее держаться в стороне? Неужели не понимаешь, что скоро Совет догадается о том, что мы делаем и тогда нас казнят? И тебя в том числе, если ты продолжишь лезть в то, от чего мы тебя оберегаем! То, чем мы занимаемся, называется изменой! И если это всплывет, то нас не простят, в том числе из-за этого, — закатал он рукав мундира, оголяя левое предплечье, и ткнул палочкой в черную метку. — Ты должна быть неприкосновенна. Ты должна держатся от всего этого дерьма подальше. Пэнс, ты должна жить.       — Я смогу справиться с этим! Я сильная, ты сам это знаешь.       — Ты сильная, но не бессмертная, —крикнул он, тут же понижая голос. — Неужели ситуация с нашим другом тебя ничему не научила? Ты можешь быть бесконечно могущественной, но может найтись кто-то помощнее тебя!       — Да, но…       — Я устал, Пэнси, — тяжело вздохнул он, переведя взгляд на наручные часы. — Последние сутки были ужасно длинными, и они еще продолжаются. Если это единственное, что ты хотела обсудить, то давай закончим — ты не узнаешь больше, чем тебе положено знать.       — Тео! — схватила она его за руку, но он врывался из ее хватки.       — Я непозволительно сильно опаздываю. Поссоримся как-нибудь в другой раз.       Паркинсон явно была недовольна таким исходом событий, но спорить дальше она не могла. И не потому что не хотела, а потому что Нотт резко развернулся и влетел в дверь, ведущую в гостиную, после чего та заперлась за ним с громким щелчком.       Гермиона, словно по голове ударенная, сидела в своем укрытии, и взгляд ее не мог оторваться от входа в гостиную. Ее голова грозилась разорваться.       Дождавшись, когда Паркинсов развернется и уйдет обратно в больничное крыло, Гермиона вскочила и как ошпаренная понеслась в комнату.       Но как бы быстро она не бежала ее догоняли обрывки фраз, услышанные в коридоре, вызывая неприятные жгучие чувства в районе груди и затылка.       Предательство. Ненависть. Пустота.