Айсберг

Джотаро смотрел куда-то сквозь стену, покручивая в руке сигарету; он бросил курить еще лет семь назад, когда Марина впервые забеременела. Не хотел портить здоровье молодой жене и будущему сыну. Впрочем, бесполезно: через четыре месяца ребенок погиб в утробе матери. Джотаро тогда еще думал — был целиком уверен — будто любит жену. Будто вообще любит женщин. Он пригладил всклокоченные, похожие на солому волосы целовавшего его грудь восемнадцатилетнего парниши. Сейчас ему все равно и на Марину, ждущую мужа из командировки, и даже на шестилетнюю Джолин, которая все равно никогда в жизни не узнает о любовных похождениях папаши и о том, как он греется в постели в обнимку с мужчинами всех мастей и величин — а мужчин у биолога было столько, в таких обстоятельствах и состояниях, что он не припомнит, наверное, всех их по именам и в лицо и тем уж более не скажет их число. — Подай зажигалку. — Ты говорил, что бросил, — Ниджимура вскинул бровь, отрываясь от своего чрезвычайно важного занятия. Щеки у него пылали, и это будто дало Куджо пощечину. Он скрывал свои стыд и вожделение и всматривался в угловатые черты молоденького любовника. Кейчо широкоплечий, крепкий, ростом чуть ниже самого Джотаро, немного полноват — похож на беленького медвежонка. Куджо за годы работы в Фонде заметно исхудал, но даже через столько лет без сражений, даже на фоне такого крупного паренька (про Кейчо нельзя было сказать "еще восемнадцать" — ему уже́ совершенство лет) казался великаном. — Ты сам пыхтишь, как паровоз, и меня соблазняешь. — Да ну, я молодой, мне не страшно, а ты вдруг развалишься, — Ниджимура гомерически захохотал. — Будут из тебя настоящие графские развалины! Ха-ха-ха! Как торт! Ручища обхватила красновато-загорелое запястье. Кейчо столкнулся взглядом с обжигающе-ледяными серо-бирюзовыми глазами и мгновенно смолк. Сглотнул. — Дай, пожалуйста, свою зажигалку. Его вежливая просьба звучит куда более опасно, чем самые жестокие угрозы. — Слушаюсь... Кейчо изогнулся самым соблазнительным образом, наклоняясь к брошенным на пол брюкам за зажигалкой, — не подозревая, как же он хорош в неуклюжести и дрожи каждого своего движения. Он копошился, выворачивая бесчисленные карманы в поисках зажигалки и собственного табака — сигареты он никогда не стрелял, потому что курил исключительно крепкие — и неловко пыхтя, приговаривая «сейчас-сейчас», пока Куджо, наклонив голову, силился увидеть выглянувшую из-под одеяла мясистую ягодицу. Хотелось протянуть лапу и сжать. Кейчо наконец разобрался с застежкой заднего кармана и выудил оттуда зажигалку и пачку своих; шустро прильнул к Куджо, уже закусившему фильтр, и поджег его сигарету. Мужчина выдохнул прямо в лицо любовника клуб пряного дыма. Ниджимура принюхался — желтый «Camel». Ловко вытянул зубами из своей пачки «Peace» счастливую и усмехнулся. С первого раза смог заставить зажигалку работать — Не рановато тебе такие? — А что, я так похож на ребенка? — Не выставляй меня любителем помладше. — Пока ты выглядишь только, как неженка. Куджо хмыкнул. — А ты прямо ищешь тестостеронового самца в берцах и камуфляже, курящего чистый табак. Кейчо опустил голову, скрывая тронувший щеки румянец. — Не то чтобы... — А кого ты ищешь? Кейчо пустил дым через ноздри. — Если бы я знал... А ты кого ищешь? Куджо затянулся скуренной наполовину сигаретой, закашлялся и потушил в пепельницу. — Не пытайся залезть мне в душу, — процедил он, хватая Кейчо за подбородок — тот простонал. — Тебе точно не нужен на постоянку такой мужик, как я. Ниджимура поморщился. Джотаро, будто в наказание, протолкнул два пальца ему меж губ; Кейчо в отместку прикусил круглые объемные суставы, играя языком в щели меж пальцев, и хохотнул. Задвигал головой вперед-назад, прикрыв удовлетворенно глаза и не замечая, как пепел с сигареты сыпет на белые простыни. — Почему ж мне не нужен такой, как ты? — наклонив голову, спрашивал Ниджимура, отстраняясь от влажных пальцев. Снова ложился Куджо на грудь. Тот ничего не отвечал.

***

Это началось еще по весне, когда Джотаро только приехал в Морио. Кейчо, чтобы совсем не вынуждать брата становиться фриганом, смог-таки устроиться работать. Было стыдно: он мечтал всю жизнь поступить на политолога, а в итоге переставлял упаковки чипсов и коробки с быстрыми завтраками на полке. С Куджо Кейчо был знаком очень коротко. Еще тогда, впервые столкнувшись рядом с домом Хигашикат, подметил красоту прямого профиля, объем груди и величину ладони — и сам не заметил, как едва не обронил мощную нижнюю челюсть на асфальт. Сразу обомлел, впервые услышав: «Куджо Джотаро, чем могу быть полезен?»; не знал, что ответить. Сразу отметил сходство Куджо с любовным интересом главной героини женского романа с уродливой обложкой — единственного в жизни Кейчо произведения, не относящегося к научной литературе по истории тоталитарных строев. Впервые почувствовал дрожь в коленках и прилившую к щекам кровь. Впервые вел шершавым языком по пересохшей щеке, прятал глаза, разговорившись с красавцем, который намеревался появляться неподалеку еще приличное количество времени. А потом Ниджимура, с таким лицом, как у каменного истукана с острова Пасхи, перекладывал бутылки воды, подумывая, как заставить раздражающего коллегу перестать отлынивать от обязанностей, и раздраженно пыхтя. — Кейчо, извини, если беспокою, — раздалось со спины, прижало страхом к стенке, заставило вздрогнуть и обернуться. Пару секунд, чтобы угомонить ускорившееся то ли от неожиданности, то ли еще от чего-то сердцебиение. — Как Вы меня здесь нашли? — вздохнул Ниджимура пришибленно. — Мир тесен, — безэмоционально, непроницаемо ответил Куджо. Говорил он, будто прикрывшись броней. — Работаешь тут? — Брата нужно чем-то кормить. — Не подскажешь, как пройти по этому адресу? Джотаро протянул витиевато расписанную визитку, принадлежавшую, судя по виду, какому-то деятелю искусства. Ниджимура, щурясь, всмотрелся в рвано выписанные иероглифы. — О, я в этой части города ни разу не был, — ответил он, старательно отзеркалив стальную интонацию старшего. Колени предательски затряслись, как в первую встречу. — Жаль, — пожал плечами Куджо. — Увидимся. Развернулся и ушел. — Увидимся, — повторил Кейчо тем же голосом. И повторял целый день. Кейчо так и жил, серым ожиданием, от встречи до встречи, наслаждаясь адреналиновыми приходами и дрожью пальцев, сжимавших сигарету на перекуре, на который живущий по своему, одному Богу ведомому графику, Куджо с удовольствием являлся; больше слушал, чем говорил, и холодно улыбался. Ниджимура давно замечал за собой эти мерзости. Впервые лет в двенадцать или тринадцать, когда, увидев в телевизоре высокого парня в военной форме, почувствовал вместо восхищения тяжесть в паху. Убежал из комнаты, где оставался младший брат, в ванную; долго рассматривал в зеркало покрасневшие скулы, горящие уши. Тяжело дыша, умылся, бил себя по щекам, чуть не плача. «Я не могу оказаться ненормальным», — повторял себе, сжимая зубы до звона в ушах. — «Я не могу быть больным. Таких даже служить не берут». А потом случилась влюбленность в старшеклассника: патлатого металлюгу по имени А., польстившего Ниджимуре своим вниманием. У него была девушка и красная бас-гитара. Он плевать хотел на школьные правила и красил волосы, отказывался снимать серьги, ругался с учителями. Кейчо любовался им издалека, а одной прекрасной ночью верещал в подушку от счастья, получив приглашение на общую тусовку. Он с напускной деловитостью захаживал к объекту воздыхания, украдкой заглядывался то на старшеклассника-металлиста, то на его девушку; Кейчо не хотел прогонять ее, мечтал быть третьим. Но, стоило ему влиться в их круги, компания распалась. Были кассеты и журналы, были еще обжигающе-приторные влюбленности. Кейчо листал книжки и даже смог найти то, что волновало больше всего. Таких как он, брали служить — а армия по меркам Ниджимуры есть главная мера общества. Главное, «don't ask — don't tell». Помалкивай, и никто не побьет. Куджо-сама стал последней мыслью перед сном. Сначала — платоническим «вот бы стать, как он»; потом торгом: не может мне нравиться настолько взрослый мужик, десять лет разницы — не шутка, это ненормально, Джотаро лишь взрослый, фигура папы, крутой старший друг, ничто больше; а после сладкой мыслью, тягучей истомой, колюче, тепло и сладко, как акациевый мед, подступающей из обожженной глубины живота, завязавшейся в морской узел, к самому кончику языка — в момент, когда крепкие пальцы сжимают основание потяжелевшего члена, который даже стыдно вынуть из трусов. Но куда стыднее, чем думать о том, что лежит в ладони — думать о поцелуях с этим могучим человеком. Он высматривал в обдающих морозом северного моря глазах привязанность, он забывал рядом с Джотаро обо всем на свете и без конца трепал языком, пока тот холодно кивал и хмыкал в ответ на каждую реплику. Делал вид, будто не замечает горящие уши Ниджимуры. А в один день просто прижал в подворотне к стене и поцеловал жарко, отчаянно, без остатка, как подросток — и вместе с тем отстраненно, жестоко, держа за грудки, так, что Кейчо приходилось стоять на носках. Ниджимура не вырывался, не мотал головой, а прикрывал глаза и мычал, всхлипывал в первые поцелуи. Куджо отстранился. — Куда Вы? — Увидимся завтра. Завтра ничего не было. Джотаро не появлялся еще с неделю, а после внезапно позвонил и позвал к себе, выбивая последний воздух из легких.

***

Кейчо впервые был перед кем-то настолько голым. Сидел на коленях у кровати, целовал бугорок в чужих боксерах, не отворачиваясь от льда чужих глаз. — В рот возьмешь? Ниджимура стянул боксеры до бедер, языком провел по темной головке полувставшего члена, обхватил ее тонкими губами, чуть втянув щеки. Куджо потянул его за пряди на макушке, вынуждая отстраниться. — В койку залезай. Ниджимура послушно забрался к Джотаро под бок, подставляясь под короткий мокрый поцелуй. Застонал мужчине в губы, почувствовав чужую руку в своих трусах; замешкавшись немного, повторил за любовником, чуть сжимая кольцо пальцев на чужой головке. Он ощущал, как растирал по толстому стволу вязкую смазку, накапавшую на крепкие пальцы. Куджо оттянул резинку чужих трусов, высвобождая потяжелевший, налитый кровью член, обнажая чужие бедра. Убрал руку с эрекции, вызвав у любовника стон легкого разочарования, и принялся стягивать боксеры вниз уже по своим бедрам. — Снимай до конца, — негромко проговорил он приказным тоном. Кейчо повиновался; трусы застряли на широких щиколотках, понадобилось несколько неловких движений, чтобы избавиться от них. Приподнял бедро, скрывая от глаз Куджо пах. Старший навалился сверху, придавливая к матрасу, выбивая из легких Ниджимуры испуганный вздох, сильной рукой отодвинул чужую ногу; крепкие бедра и животы соприкоснулись, столкнулись горячие головки тяжелых членов. Кейчо опустил глаза, рассматривая напряженные органы обоих, стыдливо краснея. Куджо грубовато поднял его лицо за шершавый от юной щетины подбородок, прижался к полураскрытым в смятении губам своими. Свободной рукой взял оба члена за середину стволов, медленным размашистым движением провел по ним. Отстранился, неторопливо, размеренно надрачивал обоим, принюхивался к юношеской светлой макушке. Кейчо боялся поднять глаза. Он рассматривал редкие волосы на чужой накаченной донельзя груди, идущие густой черной дорожкой ниже, по каменному прессу — доктор Куджо (ах, как сладострастно звучало это обращение) напоминал порноактера; парниша держался за простыни, как за последнюю соломинку, слушая тяжелое дыхание мужчины и тихие шлепки: сталкивались ненароком их бедра и — прости, Господи, Ниджимуре это постыдное для самого себя замечание — яйца. Сухая, шершавая мужская рука жгла нежную кожу, отчего покрытая светлой щетиной грудь Ниджимуры страдальчески вздымалась — предэякулят никак не помогал; молодой человек облизывал губы, охал и скулил, подвывая, чувствуя, будто сейчас член обмякнет — но этого не случалось, несмотря на невыносимую сухость. Он запрокидывал голову, подставляя шею под влажные поцелуи. Жжение прекратилось; Кейчо отчего-то разочарованно вздохнул, прежде чем почувствовать на горле сомкнувшиеся кольцом ручищи. Горячие члены, уже без охвативших их пальцев, терлись друг о друга; Ниджимура хрипел, задыхаясь; Джотаро давил большим пальцем на остро выпирающее адамово яблоко и непонятно скалился — то ли злобно, то ли устало, то ли удовлетворенно — когда Кейчо давился и закашливался, борясь с рвотным рефлексом. Потом вел большим пальцем под влажным глазом, размазывая по пунцовой щеке горючие слезы, гладил за ухом, поправляя рваные жесткие пряди — второй рукой придушивая еще сильнее. В глазах у Ниджимуры резко потемнело. Он мученически хмурил брови, жмурился; горький, резко пахнущий пот полил со лба струей, длинные волосы липли к вискам и к щекам. Перед глазами в темноте заплясали звезды, в ушах зазвенело, на животе почудилась горячая вязкость — Ниджимура пришибленно взвыл и мгновенно осознал, что излился на самого себя. Холодный гранит вокруг шеи разомкнулся, позволяя снова глубоко дышать. Кейчо открыл глаза, глядел на Куджо, как неласканная собака, пытаясь отдышаться. — Никогда не видел, чтобы кто-то выл так от простой дрочки, — безэмоционально отметил Джотаро. — Это плохо или хорошо? — Это удобно. Причем обоим. Ниджимура непонимающе смотрел, обняв себя за колени. Семя, остывая, растекалось от дерганых движений и сражавшего конечности тремора. Куджо кинул в него носовой платок: — На, оботрись. У тебя теперь на шее просто кошмарные следы, — усмехнулся он скупо. — Носи воротник ближайшие пару дней. Выглядит так, будто ты жертва изнасилования или покушения на убийство. — Ты не кончил, — заметил Кейчо, старательно оттирая почти засохшую сперму от дорожки волос, шедшей от пупка до паха. — Не буду же я на тебе, бедном, дальше ездить, — пожал плечами Джотаро. — Нехорошо получится, так с девственниками не делают. — Я хочу помочь с этим, — выпалил Ниджимура, не подумав, еще и состроив соблазнительную улыбку. Черт возьми, что он делает?.. Разве настоящие мужчины так себя ведут? — Дерзай, — хмыкнул Куджо, указывая на пол. Кейчо давился членом, кашляя и стараясь сдержать рвотные позывы, то прикрывая глаза, то глядя в упор на брови Джотаро — прямо встречаться взглядом с ним не хотелось, он мутил сознание — и без устали поправлял длинные пряди. «Нет ничего более стереотипно маскулинного, чем не унизительный секс с другим мужчиной», — выдумывая на ходу, успокаивал себя он. — «Издавна секс с женщиной в военной среде считался пустой тратой времени. Как там пелось? "Ишь ты, братцы, атаман-то нас на бабу променял, ночку с нею повозился — сам на утро бабой стал", точно. И в Спарте воины тоже друг друга пехали, чтобы не обабиться». Он утирал скопившиеся в уголках глаз слезы, снова пытался заглотить; получалось с трудом, но сама мысль об успехе и отсутствии унижения становилась наградой. Еще большей наградой для обоих был оргазм. Кейчо не сразу понял, что именно вязкое, горячее, с мерзким привкусом проглотил — но подумав об этом, чуть не кончил сам. Тяжело отдышавшись и чуть не закашлявшись снова, он утер губы и щеки от гремучей смеси жидкостей, в подробности о составе которой даже боялся вдаваться, встал, пытаясь удержаться прямо на трясущихся ногах, но тут же повалился Куджо прямо на колени. Тот оттолкнул Ниджимуру на кровать и принялся подбирать с пола одежду. — Как отдышишься, одевайся и ступай домой. Я перезвоню.

***

— Хороший мальчик, — раздалось над самым ухом почти издевательски, но с тем сладострастно и поощряюще. Внутри двояко сверлило, то ли возбуждая сильнее, то ли разрывая. Сама идея о потере анальной девственности с мужиком почти на десять лет старше звучала, как чистейший сюр, но сейчас Кейчо таял в его объятиях, хоть иногда и казалось, будто могучий Куджо высечен изо льда. Ниджимура жарко, отчаянно отвечал на ласки — а Джотаро был холоден, как айсберг посреди океана. Кейчо чувствовал себя потонувшим в северном море кораблем, даже нет — матросом на этом огромном корабле, что разбился об этот огромный айсберг в этом огромном море. Он тонул, задыхался: это Куджо крепко держал его за горло, ограничивая даже в праве на кислород. Он излился уже во второй раз, вновь зажался, и чужая головка снова болезненно терлась о напрягшуюся простату. Их прервал телефонный звонок. Куджо вскочил, как ошпаренный, хватаясь за телефонную трубку, держа ее плечом, а рукой стаскивая с себя презерватив. Говорил достаточно громко, чтобы Кейчо слышал. — Слушаю. Опоздал? Куда? Джотаро схватил себя за волосы. Брови у него неистово заплясали. — Уже вышел. Бросив в Кейчо комок из джинс и рубашки, он принялся на ходу одеваться, застегивая сразу по нескольку предметов одежды — и, как показалось Ниджимуре, перепутав свои трусы с чужими. — Что случилось? — спросил Кейчо, будто не понимал происходящего. Хотелось сказать что-нибудь другое, поумнее, но других вопросов просто не было. — Я совсем расслабился с тобой и обо всем позабыл, — рявкнул он, завязывая галстук. — Мне уйти? — Хорошо бы. Джотаро не мог позволить себе летнюю интрижку с молоденьким красавцем. До Кейчо это дошло только сейчас. До того он попросту не сознавал всю шаткость их положения — как и конечность их отношений. Разумеется, неоспоримо... парнишка всю осень проплачет, куря на балконе под шансон, в наказание за проявленную летом слабость. Джотаро не мог позволить себе летнюю интрижку, но сделал это, и теперь расплачивался за это сорванными планами. Он собрался быстрее любовника и выбежал вперед мужчины, нервно закурив чуть не на пороге отеля. Краем глаза видел, как Джотаро выбежал на улицу, едва не спотыкаясь, направляясь в противоположную сторону — к машине. Он курил, прислонившись к стене между мусорными контейнерами, в подворотне; цеплял зубами новые сигареты, сходу поджигал. Терпкий дым разъедал ноздри, отметая лишнее. Пачка закончилась, обладатель же ее был положительно спокоен.

***

Они встретились в кафе, поздним вечером, почти ночью. Кейчо, весь день проспавший, с отекшими щеками и мешками под глазами, в измятой рубашке, приглаживал смятые волосы, сплетенные в трепаную косу. Чувствовал себя неловко. Кругом смеялись кокетливо приглашенные на свидания девушки и парни — нарядные, счастливые. Кто-то был пьян. — Ты выпивал? — в словах Куджо чувствовалась тень ласки. — Спал. Зачем звал? — Я хотел бы извиниться перед тобой. Ниджимура хотел было возразить или совсем уйти, но почувствовал под столом прикосновение к своей ноге. Он был безоружен. — Я поступил несправедливо, обвинив тебя в том, что опоздал тогда, — вкрадчиво начал Джотаро, — даже не дал тебе умыться. Ты не причинил мне особенных неудобств. — Я устраиваю тебе проблемы... — он попытался возразить еще раз, но запнулся, снова почувствовав носок мужской туфли, задевший его штанину и поглаживавший щиколотку. Куджо не принимал возражений. — Вовсе нет. Зато я расстраиваю тебя... Куджо осекся: принесли чай. Кейчо принципиально не притрагивался к чашке. Поглаживания под столом не прекращались — Джотаро прекрасно знал, как именно подмять юного любовника под себя. — ... зря сорвался на тебе, — продолжил он. Кейчо слышал именно то, что хотел. Он был на крючке. — Я должен как-то загладить свою вину. — Я перезвоню, — поднимаясь из-за стола, прервал Ниджимура. Он думал, что рулит ситуацией — это ситуация правила его, как хорошую, но со вздорным характером лошадку правит хитрый извозчик. Джотаро знал наперед, упивался своим знанием. Кейчо не просто перезвонит, он будет весь день ходить по кругу, нервно дергая волосы, и позвонит он, точно высчитав, удобно ли будет собеседнику, будет ли собеседник вообще в отеле в этот час.

***

Кейчо мягкой щекой чувствовал, как вздымается чужая грудь; казалось, мертвецки холодная, механическая. Куджо правда напоминал робота-исполина. Если не греть его, он останется ледяным неподвижным колоссом, и со стороны кажется, что нет у него ни радостей, ни опасений, ни печалей. Но стоит попытаться его согреть, и железные пластины накалятся докрасна, оставят при объятиях кровавые ожоги. В комнате удушающе пахло близостью, сжигая носоглотку. Ниджимура водил полным бедром под одеялом по худой, сухой, как у велосипедиста, ноге Куджо; волосы шуршали шершавым ворсом. Джотаро принюхивался к бычьей шее, к светлому затылку, давясь горьким дурманом мужского пота. Он прижимался поджатыми губами к соломенной макушке, вел шершавыми кончиками пальцев по квадратному юношескому плечу, будто желая разгладить неровности и шрамы. Ниджимура прислушивался к этим ласкам, и внутренне знал, каких титанических усилий Куджо стоит с подобной осторожностью и нежностью касаться другого человека. Лежали молча, избегая пересекаться глазами. В воздухе висела неловкая недосказанность; Кейчо чуял тяжесть внизу чужого живота. — Поцелуй меня. Ледяной Джотаро, будто скрипя подшипниками, медленно опустил голову, схватил любовника за затылок и долго прижимался к его губам. Кейчо закатывал полуприкрытые глаза, ресницы его трепетали. Куджо же глаз даже не закрывал — он будто ничего не видел кругом. — Не подскажешь, который час? — лениво отстраняясь, промурчал он. — О, без понятия, — виновато потирал затылок в ответ Ниджимура. Глядел на старшего кошачьими буро-зелеными глазами, чувствуя грядущую бурю. Спина еще горела, напоминая о вчерашних неодноздначных играх (Кейчо понятия не имел, почему любовнику вообще показалась хорошей идея огреть его ремнем по спине и заду, а тем более — почему самому Ниджимуре это так понравилось), и казалось почему-то, будто вот-вот в настроении Куджо грянет гром, и тот снова возьмется за рукоприкладство, уже не "по обоюдному". Боялся он всеьрез, так, будто любовник взаправду его бивал. Джотаро потянулся за наручными часами — снял их еще с вечера, дабы не разбить и не запачкать — и сщурился, приглядываясь. — Вот же блять, — рыкнул он, сталкивая Ниджимуру с себя, — собирайся скорее. Только убегай через другой ход. Ниджимура выпутывался из одеяла, ничего не понимая. — Ты чего? — Скорее собирайся, тут скоро будут. — Почему я не могу остаться? Куджо промолчал, подбирая с пола одежду. Кейчо должен был к подобному привыкнуть — не мог. У Джотаро по лбу бежал струей холодный пот: Ниджимура впервые видел его таким взволнованным. Очевидно было, что ему, почти тридцатилетнему сотруднику Калифорнийского университета, претендующему на доктора наук, страшно обзавестись молодым любовником, тем уж более вчерашним школьником — звучит даже жутко и отвратительно. Куджо воображал уже, видимо, пожизненный позор, связанный с таким слушком. — Так почему я не могу остаться? — неуверенно повторил Кейчо, застегивая брюки. — Да потому что мои жена и дочка будут категорически против таких новостей! — выпалил Джотаро рассерженно, оскалившись. — Сейчас явятся мои родственнички, и от Марины это точно не ускользнет. Как ты себе представляешь это? «Знакомься, Марина, знакомься, Джолин, это мой молоденький мальчик, он будет с нами жить!», так? После слов «жена и дочка» Ниджимура положительно ничего не слышал. Они ударили, как обухом по затылку, оглушив до звона в ушах. Колени у Кейчо подкосились, но он быстро совладал с собой, поправил рубашку и выпрямился. — Так ты женат, — процедил он сквозь зубы. Куджо потирал безымянный палец, след от снятого кольца на котором давно был скрыт загаром. — Перестань отчитывать меня. У тебя для такого есть младший брат. Из-за хлопнувшей двери раздалась неразборчивая ругань.

***

Солнце стояло в зените. Ветер резкими порывами задувал в раскрытые лица острые капли морской воды. Солоновато пахло йодом, поднятым высоченными валами волн с морского дна, бившимися о пирс. Старик Джостар возился поодаль; Джоске с друзьями, как всегда, опаздывали. Кейчо, тихо ворча на опаздывавшего на встречу брата, раскрыл новенький портсигар, заменивший совсем недавно старую изрядно измятую пачку. Поджег с одного щелчка. Краем глаза увидел подходящего с противоположной стороны Джотаро. Тот доставал из пачки последнюю сигарету: видимо, планировал раскурить ее перед отъездом в Калифорнию, а пустую пачку оставить здесь, вместе с курортной интрижкой, секретами и страхами. — Я надеюсь, ты больше никогда сюда не вернешься, — подал через пару минут молчания голос Ниджимура. — Почему? — затягиваясь «верблюжьим» щекотливым дымом, удивился Куджо. — Если ты вернешься, я тут же прыгну обратно в твои объятия. — Поэтично. — Тошнотворно. Ты сделал из меня свою собаку. Джотаро закашлялся, роняя в воду окурок. Он мгновенно посерел, смоченный водой, и, плавно качаясь на танцующих волнах, медленно и пьяно уплыл под пирс. Кейчо потушил свой «Peace» о ботинок, бросил на землю, вытянул из портсигара новую. Раскурил. Он так и стоял, уже даже не куря, глядя в пустоту и не сознавая до конца произошедшего. За эти несколько недель, последние, что Джотаро провел в Морио, даже в Японии, он узнал о Куджо все, что можно было. Говорил с самим Джотаро, выспрашивал о жене и дочке; свидания их продолжались, длились едва не до самого последнего дня. Они держались рядом в день поимки Киры: Кейчо все кричал, что должен найти брата, что «тут что-то не так, тут что-то нечисто», а Куджо не позволял ему отбегать, холодным умом понимая, что упускать остальных из виду нельзя никак. Ниджимура массировал висок, держась за перила пирса. Он не простил бы себе смерть Окуясу, он скорее прибежал бы жертвовать собой ради него; Окуясу глупец, но явно перспективнее и жизнеспособнее старшего брата. Ему есть, ради чего жить. Да, свидания с Куджо продолжались почти до дня отъезда; они холодно, бесчувственно, безвкусно ласкали друг друга, в такт холодеющим в августе ночам, и уже не так страшно было смотреть в глубокие, прозрачные, ледяные глаза мужчины. Он не мог пожюрить Кейчо за пылкость, не имел права — не ему судить других. Он брал его, как проститутку, безжалостно, беспринципно, даже не целуя. Они не говорили после и не лежали рядом — старались собраться скорее и разойтись по делам. Не осталось былого безумного порока, все превратилось в подобие супружеского долга. Первое время наркоману доза приносит невероятный кайф. Со временем приходится повышать ее, пока не окажется, что теперь вещества нужны для того только, чтоб встать с кровати и дойти хоть куда-то. Употребить сверх нормы равносильно самоубийству, не употребить вовсе — тоже. Так и они, зависимые от ласки друг друга и не способные больше получать от нее радость, лишь исполняли долг друг перед другом, сдерживая тошноту и неприязнь. Кейчо выл и скулил под чужими руками — безрадостно и скупо. В последний раз они сношались — именно сношались, не переспали, не занялись любовью — накануне отъезда. Больше Ниджимура смотреть на любовника не хотел, ни разу в жизни. Он глядел на качающиеся в хмельном танце пирамидки волн, уже не стряхивая пепел. Сигарета догорела и обожгла ему пальцы; Кейчо не замечал. Услышав шаги за спиной, он пробормотал, будто себе под нос, вслед уходящему навсегда Куджо: — Разведись с женой. Не гадь ей в душу. Еще с минуту он молчал, вслушивался в крики чаек, бульканье воды и шелест ветра кругом. Вдалеке послышались крики, Ниджимура обернулся: прибежали, наконец-то, изрядно измятый Окуясу, с иголочки, будто собравшись на свидание, одетый Джоске и их невысокий друг — Коичи, кажется. Они кричали, махали руками, кто-то, судя по звукам, плакал; уж не Окуясу ли? «Мелкий позорник», — чуть не сорвалось с губ сурово. Кейчо снова обернулся к волнам. Выбросил потухший меж обожженных пальцев окурок в воду — он заплясал, как окурок Куджо. Раздался громко манерный, почти женский голос Джоске; в ответ что-то кричали про кошелек. Вдалеке раздались два прощальных гудка.