Don't Come Closer

Don't Come Closer

      Четверть секунды. Столько необходимо Чонгуку, чтобы среагировать. Чтобы выбросить левую руку с зажатым пистолетом и выстрелить, не оборачиваясь. Услышать глухой шум упавшего тела, прожигая взглядом, торчащий из правого вытянутого вперед запястья дротик. Не успел. Вот же черт.       Пистолет в правой руке тяжелит пальцы, легкий дым напоследок целует дуло, растворяясь. Пистолет в левой жжет кожу, напоминая об ошибке.       Голова мутится быстро, заставляя оступиться. Убрать второй пистолет, вытащить и отбросить чертов дротик, что стучит по бетону стеклом. Нажать на кнопку на наушнике.       – Джей? Что случилось? – обеспокоенный голос Мина долетает слабыми отголосками.       – В меня выстрелили. Дротиком, – язык немеет посекундно.       – Где ты? Правое крыло?       – Правое. Третий этаж. За… – сделать вдох, оступиться, сморгнуть темноту, – за серверн…       – Я понял. Жди, сейчас отправлю кого–нибудь за тобой. Найди укрытие и постарайся не отключаться, хорошо? Я буду на связи.       Слова оседают в разуме скомканными отрывками.       Дойти до ближайшей стены, покрепче сжать в руке пистолет. Сделать тугой вдох сквозь стиснутые зубы. Невидящим взглядом пройти вперед, спустя несколько метров найти небольшой закуток. Зайти, сразу же оседая на пол, растворяясь в этой темноте и звоне.       – Чонгук, ты там? – с тяжело скрываемым волнением, – … уже идет к тебе! Ты слышишь, он идет к тебе!       Идет… кто идет…? Друг? Или враг?       Собственное сбитое сердцебиение отдает в ушах. Перед глазами застилающая все вокруг чернота, а в голове лишь мысль “не отключаться”. Продержаться еще хоть немного. Еще хоть чуть–чуть. Согнуть ноги в коленях, упереть на них руки, сжимающие пистолет.       “Кто–то идет”       Замереть, услышав шаги.       Быстрые. Тяжелые. Спешащие. Найти его. Чтобы убить? Или чтобы помочь?       Чонгук не знает. Но он обещает себе, что не умрет. Не здесь. Не сегодня. Не так.       Его руки готовы дарить смерть, осторожно давя на спусковой крючок.       Затаить дыхание, прислушиваясь к приближающимся шагам. Сморгнуть наступающую со всех сторон темноту, чтобы различить в тусклом свете чужую тень. Он готов выстрелить, обрекая кого–то на последние мгновения с привкусом железа, но не успевает. Услышав:       – Чонгук!       Тем самым голосом.       Тяжелый пистолет выпадает из ослабевших рук. Чонгук откидывает голову, прикрывая глаза. Выдыхает со слышимыми лишь ему облегчением и благодарностью. Потерявшее последние силы тело стремительно заваливается, спеша с болью упасть на пол, но ему не позволяют. Чонгук ощущает тепло чужих крепких рук, что ловят его, прижимая к себе.       – Все хорошо, Чон, это я, – глубина его голоса нежно обволакивает встревоженный разум. – Все будет в порядке.       Чонгук верит. Наивно и безбожно верит здесь и сейчас, хотя раньше никогда бы не стал. Даже ему. А сейчас вдруг верит. Верит, отдавая в его руки свою жизнь, незаметно прижимаясь крепче и позволяя сознанию окончательно покинуть его, затягивая в густую темноту.

***

      Шум в голове с болью давит на виски. Тяжелый сон не торопится отпускать его, сжимая грудную клетку, придавливая к кровати. Чонгук вырывается из него долго и мучительно. Открывает глаза, вырывая сознание из мутного сновидения, словно из болотной тины.       В небольшой комнатке темно. Лишь тусклый свет настольной лампы освещает пространство. В игре теней он не сразу признает медкабинет их временной базы. Чонгук прикрывает глаза, вспоминая произошедшее. Задание, цель, правое крыло, третий этаж, устранение… дротик… чертов дротик. А потом…       “…он идет к тебе, слышишь?”       “Это я, Чон, все хорошо”       он…       Чонгук делает неглубокий вдох, поворачивает голову и замирает. Чужой силуэт чуть согнувшись сидит за столом. Сидит здесь вероятно не один час, оборачиваясь на шум. Встречаясь своими медовыми блестящими в ночи глазами с его. Ловя его взгляд в этой гуляющей темноте. Лишь его. Всегда его.       – Проснулся? Как себя чувствуешь?       Голос чуть хриплый, вероятно от долгого молчания. Чонгук смотрит на него с пару секунд, после чего вновь упирает взгляд в потолок от невозможности. От невыносимости.       Вы и правда невыносимы, капитан Ким, вы знали?       – Бывало и лучше, – едва удается выговорить.       Слабость наполняет тело, заливает свинцом конечности, не давая пошевелиться. Но несмотря на это, Чонгук все же предпринимает попытку присесть, тут же ловя в свой адрес:       – Не торопись. Мы тебя хоть и откачали, но яд был в твоем теле достаточно долго. Пару дней придется отдохнуть.       Чону все же удается сесть, свесив ноги с койки. Он обнаруживает себя в привычной военной одежде за исключением верха.       – Там рядом на стуле футболка и кофта.       Чонгук кивает, тянясь к одежде и сжав зубы, сдерживает шипение от прошивающей все тело боли. Он берет футболку, расправляя ту непослушными пальцами и не с первого раза натягивая. Руки все еще кажутся онемевшими, не давая забыть о собственной неосторожности. Злость заливает вены.       – Глупая ошибка, – не сдерживается он, ругая себя.       Все же лучший боец в отряде… Да что уж там лучший в столице. А такая дурацкая оплошность. Будь это пуля, ему бы раздробило запястье. Будь яд сильнее, он бы умер, не дождавшись помощи. Не приди за ним вовремя капитан и лишь вопрос времени, через сколько минут чей–то пистолет аккурат сделала бы дырку в его черепе.       – Всякое случается, не вини себя, – слова, сказанные мягким баритоном, совсем не успокаивают. Распаляют отчего–то лишь сильнее.       – Издеваешься что ли?       Он агент S класса, он во всем этом с таких ранних лет, что капитану и не снилось. Он выполнял в одиночку задания невероятной сложности, выходя из битвы лишь с парой царапин, зачищал целые здания, районы, а тут… какой–то чертов дротик… даже смешно. Если бы Чонгук и правда умер от какого–то дротика, он бы от души посмеялся на том свете. Не без иронии, конечно.       Протиснуть руки в кофту, поправить капюшон, поймать неровным движением края, чтобы застегнуть. Нахмурить брови и стиснуть зубы от искрящего в нем раздражения, когда молния никак не подается онемевшим пальцам.       – Глупая, дурацкая ошибка, – продолжает он.       Капитану его слова не нравятся. Его нервные движения и злость тоже радости не вызывают. Тэхён на самом деле злится тоже. Но не на Чонгука, конечно же, нет. Он злится на его пустые переживания и само упреки, на никому не нужное самобичевание и сомнение в своих способностях. Потому что, во–первых, в этом нет никакого смысла, а, во–вторых, сейчас едва ли это важно.       У капитана бессонная ночь, проведенная над чужой койкой с отсчетом частоты чужого пульса. С готовностью позвать врача в любую секунду и поднять весь отряд, если нужно будет. Да что уж там, поднять даже самого чертового генерала, чтобы их срочно эвакуировали, лишь бы спасти одну драгоценную жизнь. Потому что да, Чонгук умирал. Чонгук умирал… и, к счастью, выжил. И это единственное, что для него, капитана, сейчас действительно имеет значение.       А потому он, с тяжелым сердцем следя за чужими безуспешными попытками, наконец, встает и подходит ближе. Осторожно убирает чужие холодные пальцы с краев кофты, начиная не спеша застегивать.       – Самое главное, что ты жив, а все остальное…       Его прерывают. Перехватывают его руки резким движением, заставляя остановиться. Замереть. Замолчать. И Тэхён понимает. Он совершил ошибку.       Чонгук вдруг осознает причину своей злости. Едва ли он мог так разозлиться от возможности умереть. Его жизнь давно перестала иметь ценность.       Все дело в капитане. Конечно, в ком же еще. В его никому не нужном волнении, в проведенной бессонной ночи. В этой заботе в каждом слове, движении, взгляде. Вы невыносимы, капитан Ким, вы знали об этом?       В их работе есть одно главное правило. Не привязываться. Не влюбляться. Не любить. Одно единственное правило, черт его возьми, которым капитан Ким, решил пренебречь.       Чувства уничтожают к черту какой–либо рационализм и взвешенность, что так нужны при принятии решений. Они сводят на нет все аргументы и доводы холодного разума. В сложной ситуации играют слишком большую роль, имеют слишком большой вес. Цена за эти чувства – несколько десятков человеческих жизней и вероятно… их собственная смерть за ближайшим поворотом.       И все это Ким готов поставить на кон, ради чего? Ради кого...       У капитана народ бывает пачками мрет на спец заданиях, а тут он сутки не спит, сторожа сон какого–то наемного агента. Обыкновенного убийцы с красивым названием. Ну не смешно ли? Чонгуку отчего–то совсем не смешно. У Чонгука злость, текущая по венам. Отравленная всепоглощающим страхом и разрушающим отчаянием.        Тэхёну. Нельзя. Любить. Его.       У Чонгука причин на это “нельзя” вагон и маленькая тележка. Начиная с того, что каждый день они играют в невероятно занимательную игру, на кону которой их жизни и права на пресловутую любовь у них нет. И заканчивая… заканчивая элементарным страхом. Потому что Чонгук не понимает. Этих взглядов беспокойных, осторожных касаний и мягкости в голосе. Этого желания быть рядом, быть ближе, желания ждать и желания возвращаться, зная, что тебя ждут. Чонгук этого не понимает. Он так не умеет. Он воспитан бойцом. Машиной для убийств, которая говорит на языке крови, привкусе металла и чьей–то бесконечной боли. У Чонгука в лексиконе нет слов Любовь, Забота и Поддержка. У него есть лишь Цель, Задание и Ликвидация.       У Чонгука психика пережеванная и выплюнутая. У Чонгука на счету литры чужой пролитой крови и счетчик убийств давно переваливший за пару тысяч. У Чонгука великолепные знания обо всех видах оружия и способах убийства ими. И никакого понимания о том, что такое любовь. Чонгука любить никогда не учили. Чонгука учили лишь убивать.       На что он такой Тэхёну сдался? Что он, поломанный и не подлежащий восстановлению, в конце концов сможет ему дать? Помимо бесконечных страданий.       А потому все это отдает ни больше, ни меньше безграничностью отчаяния. Даже если Чонгуку удастся побороть всех демонов в своей голове, их смерть лишь вопрос времени. Не будет здесь никакого долго и счастливо. Не для них. Они были обречены с самого начала.       Конец у них один. Пуля в лоб и холод земли.       И Чонгук совсем не хочет становиться причиной его последней пули.       А потому он отталкивает его. Каждый раз, день за днем он отталкивает его, боясь и глуша в себе порывы прижаться ближе. Все эти причины, этот страх в нем всегда были сильнее чувств. Сильнее эгоистичного желания податься ненавязчивой ласке, принять заботу, снять оборону, приближая дату их смерти. А Чонгук уверен, что именно смерть станет апогеем их неправильных чувств. И не нужны ему от капитана ни героические спасения, ни сложно принятые решения, ни акты самопожертвования. Ему нужно, чтобы капитан жил. Желательно долго и счастливо. Желательно без него, потому что с Чонгуком ни долго, ни счастливо не получится.       Поэтому да, Чонгук отталкивает его, стараясь сохранять хоть какое–то благоразумие. А Тэхён…       Тэхён не отступает. Он не напирает, не давит, не требует. Он выжидает. Подбирается к Чонгуку донельзя осторожно, берет во внимание чужие страх и настороженность, чужие небезосновательные опасения. Раз за разом позволяет оттолкнуть себя, и все же не сдается. Старается быть рядом, потому что знает, что Чонгуку спокойнее с ним, чем без. Он без слов принимает и чужую злость, и тревогу, и сомнения в нем и в себе самом. Тэхён его принимает. Принимает всецело.       У Тэхёна к Чонгуку не какая–то пресловутая любовь, страстная влюбленность или нежные чувства. У Тэхёна к Чонгуку благоговение и непреодолимая тяга на уровне слияния душ. У Тэхёна к Чонгуку пламенеющий закат поминутно сжигающий его изнутри в желании и невозможности прикоснуться, притянуть, утешить. У Тэхёна к нему стихийное влечение и прописные истины в сплетениях вен. Чонгук – не объект его симпатии, не любовь всей его жизни. Чонгук – сама его причина жить. Причина жить, быть, встречать рассветы. И пока Чонгук жив – жив Тэхён.       Моя преданность тебе туманит рассудок, мучает сердце. Но даже эти мучения я принимаю со сладостным трепетом. Одно знание о твоем существовании, здоровье и благополучии, наполняет меня счастьем и благодарностью. Я не прошу твоей взаимности. Я обуздаю свою боль и тоску по тебе. Позволь мне лишь быть рядом. Я буду осторожен. Я не подойду, если ты не захочешь. Я не притронусь к тебе, если тебе этого не надо. Ты только будь. Будь. Живи. Дыши. Награди этот проклятый, прогнивший мир своим существованием. Награди меня своим редким присутствием. Я знаю, что конец у нас один. Я знаю, что он ждет нас за поворотом, но ты… ты, пожалуйста, только живи.       Легкий трепет твоих ресниц благословение для меня. Твоя улыбка – Солнце, твои глаза – причина существования Вселенных. Твоя боль – истязание моей души. Твой покой – мое единственное желание. Твой покой, твое здоровье, твое счастье. Все чего я хочу. Ты сам – моя причина. Ты – причина.       Любить тебя – проклятье. Любить тебя – мое великое счастье. Любить тебя… как будто я когда–то мог не…       Ты не знаешь. Ты, вероятно, даже не догадываешься какой ты. Потому что никто и никогда не говорил тебе об этом. Никто и никогда не давал тебе даже шанса показать, как много любви и нежности в тебе спрятано. Как много в тебе отваги, смелости, самоотверженности. Как твердость твоего духа не подавляет, совсем нет, граничит с безмерной добротой твоей души. Ты невероятный, Чонгук, ты знаешь об этом?       Не знаешь. К сожалению, не знаешь. Позволь мне рассказать тебе. Позволь мне показать. Позволь мне…       Тэхён сжимает зубы, прикрывает глаза. Готовится извиняться за нарушенные правила, отстраниться, отступить.       Размыкает губы, чтобы выдохнуть тихое “прости”, но не успевает.       Конец у них один. Пуля в лоб и холод земли. А потому…       Чонгук несмело подается вперед. Совсем не находя в себе сил, посмотреть ему в глаза. Сам прикрывает веки, на несколько мгновений заглушая борьбу разума с сердцем. Впервые не без страха отдаваясь во власть последнего. Касается сухими губами чужой щеки, ощущая собственную дрожь. Ощущая обжигающее тепло. Тепло его тела, его кожи, его души. Его трепещущей, нежной души. Чонгук задыхается от этого жара. Чонгук теряется в ее омутах, разбивается о чужие откровения.       Чонгук боится. Боится до потерянного рассудка и желания собственноручно пустить пулю в висок. Боится до терзающей агонии и молитв о пощаде. Он боится и все же… все же пытается этим кротким поцелуем выразить все те чувства, что переполняют его. У Чонгука к Тэхёну ведь тоже…       Тэхён не двигается. Не притягивает его к себе, желая большего, не отталкивает, разозлившись. Он не давит. Он выжидает. Дает Чонгуку полную свободу делать то, что тот пожелает. Дает Чонгуку время, пространство, безопасность. Тэхён осознает насколько все это сложно для него. Непривычно, непонятно, неправильно. Тэхён понимает. Тэхён принимает. И за это агент ему безмерно благодарен.       Капитан знает, Чонгук прав. Цена этим чувствам слишком велика. Платить придется дорого. В конце концов они оба умрут. Но раз уж так. Раз их миг так мимолетен, не лучше ли разделить его на двоих. Заполнить их короткий век чем–то помимо крови и боли. Чем–то светлым, нежным, нужным. Чем–то, что имеет смысл.       – Прости, – тихо выдыхает Чонгук отстранившись, все так же не поднимая взгляда, – пока это все… что я могу тебе дать…       – Чонгук, – тихо зовет его капитан. Чон все же бросает на него уязвленный взгляд. – Само твое существование делает меня счастливым. Тебя всегда будет достаточно. Самого тебя.       Не лукавит ни разу.       Тэхёну от него ничего не нужно. Ни клятвенных признаний в любви, ни героических поступков, ни насильственной борьбы с демонами в своей голове. Чонгук не обязан любить его. Тэхёну, чтобы жить достаточно уже того, что Чонгук просто есть.       Агент молчит некоторое время, позволяя сердцу пробивать грудную клетку.       – Как вы, капитан, можете говорить столь абсурдные вещи? Вы, наверное, настоящий глупец. А глупцы умирают лишь глупой смертью.       А я так не хочу, чтобы ты умирал, Боже.       – Вероятно, ты прав. Пойти в спец отряд, а тем более возглавлять его – сама по себе большая глупость. Поэтому, когда я умру от глупой смерти, вы, агент Чон, придете на мои похороны?       – Не приду.       Потому что, если ты умрешь, я предпочту отправиться за тобой.       Конец у них один. Пуля в лоб и холод земли. Вопрос лишь в том, дойдут ли они до этого конца вместе.