Достоевского

      Хорошо вот так сидеть. Глядишь – впереди река, под ногами – мост, а вокруг – люди. Перила теплые, нагретые солнцем, ветер тоже теплый и дружелюбный. Никаких штормовых предупреждений. Облака – белые. Дождя не обещают. Солнце, разве что, садится, и скоро станет темнеть, но пока оно огненно-рыжее и отражается в зеркале воды, рябит и сверкает в ее течении. И вот так – хорошо. Даже как-то подозрительно. Когда со всех сторон не лезут монстры, маньяки, инопланетяне и прочие ироды. И когда Джон удивительным образом не теряется. Обычно с ним сто́ит за ручку ходить на всякий случай, а теперь вот, пожалуйста – не покидал поле зрения уже дольше пятнадцати минут. И апокалипсиса пока не происходит, что тоже непостижимо.       Егору кажется, что все настолько хорошо, что вот-вот где-нибудь что-нибудь непременно должно взорваться.       – Э, брат! – Из окошка ларька высовывается смуглая физиономия какого-то кавказца. – Ваша шаверма! – И тут же засовывается обратно, протягивая две шавухи.       Егор бубнит в ответ кавказцу еле слышное:       – Спасибо.       Отдает одну шаверму Джону и замечает, как ярко солнце блестит в его очках. И говорит:       – Тебе может выжечь глаза? В теории.       Джон глядит на него в недоумении.       – Ну… – Чешет в башке. – Наверное, не должно… Это будут лазеры из глаз.       А дальше они едят шавуху почти в полной тишине, перебиваемой разве что голосами прохожих. Вот они смеются – счастливые. И им не надо спасать мир. Даже пытаться не надо, потому что за них все сделают другие. Возможно, если бы сам Егор в эту муть не полез, тоже надеялся бы сейчас на других. Только вот на кого – на других-то? Супергероев нынче днем с огнем не сыщешь, а суперзлодеев и без того как лягушек на болоте развелось. И что прикажете делать?       Шавуху жрать – с видом на закат.       – Поэтично выходит, – говорит Джон. – может, стих написать?       И выдергивает Егора из мыслей своим этим дебильным:       – Про шавуху…       – Пиши, – отзывается тот.       – И напишу, – говорит Джон.       И напишет ведь. Чтобы потом закинуть на дно заметок в телефоне и никогда больше не вспоминать, как это бывает с остальными его текстами. А если бы не этот феномен, давно бы уже рубил миллионы – было бы желание.       «Было бы вдохновение!» – говорил он. А вдохновение – это вещь такая, что вроде бы оно есть, а желания нет. Или вот есть желание, а вдохновение сразу куда-то пропадает. А если и то, и другое присутствует, то возможности нет и времени. Потому и ограничиваться приходится черновиками и набросками, отдельными, вырванными из контекста сценами, рассуждениями и философскими мыслями в три часа ночи – это все напоминает записки сумасшедшего. Егор туда не лезет, потому что бардак в голове друга – не его проблема, пока это не сказывается на его психическом состоянии. Ему и своего хаоса вполне хватает.       А возвращаясь к людям, Егор не может перестать думать о грядущем конце света, который, между прочим, им предстоит предотвратить. И не по возможности, а во что бы то ни стало. И не благодаря полному отсутствию героизма в этих людях, а вопреки ему же – можно подумать, на происходящее плевать всем вокруг, кроме него самого. Будто бы все эти ученые, исследователи, SCP-шники, агенты и прочие посвященные совсем не понимают всего масштаба трагедии. В один момент все обязательно рухнет. И кто виноват?       В беспокойной голове невозможно разложить мысли по полочкам.       – Не чувствуешь себя главным героем какого-нибудь романа? – в конце концов спрашивает Линч. И даже не столько спрашивает, сколько утверждает и пытается в верности этого утверждения убедиться.       А Джон, кажется, действительно задумывается и перестает жевать ровно на те пять секунд, в которые умещаются все его доводы. И отвечает:       – Отчасти.       Потому что от самого Джона ничего в этом конце света не зависит. Потому что портал в доме у Линча, потому что Болтон – его дядя, потому что в названии канала его фамилия, а Джон оказался тут совершенно случайно – просто мимо проходил, если угодно. В некоторой степени на его причастность ко всей этой движухе повлияло и отсутствие треклятого вдохновения. Если бы оно тогда не пропало, где бы он сейчас был и, главное, кем?       – А ты, я так понимаю, чувствуешь? – продолжает Джон, и теперь уже Линч задумывается.       – Миру настолько плевать на апокалипсис, – отвечает он. – что, кажется, только мы способны это остановить. И мы должны, правильно?       Джон пожимает плечами.       – Достоевского читал?       Линч не врубается. Замирает. А потом кивает:       – В школе.       …оно же и помогло скрасить его одиночество. И изменило жизнь. А в лучшую или в худшую сторону – тут уж как посмотреть.       Теперь Джон уверен, что умрет раньше, чем этот апокалипсис наступит. Точно раньше две тысячи шестьдесят шестого, но это еще полбеды. Проблема в том, что то Будущее, в котором его нет, – недалекое и неотвратимое. И сто́ит ли оно того, чтобы ценой долгой жизни от одиночества избавиться? Того, чтобы встретить нужного человека?       Однако в масштабе Вселенной это ровно ни на что не повлияет. Вот и выходит, что главный герой здесь не он.       – «Тварь ли я дрожащая или право имею?» – цитирует он Раскольникова и чувствует, как раскалывается сам.       – Ты это к чему? – недоумевает Линч.       Иногда Джону хочется признаться, но засорять чужую голову переживаниями бессмысленно. Плодить хаос можно до посинения, но должен же его кто-то разгребать? Перед смертью нужно написать хотя бы одну книгу. Пусть и не гениальную, но откровенную.       Джон качает головой.       – Есть такая штука – творческий кризис… А есть – идеи! Как у Достоевского – Теория, у меня – смысл всего рассказа и, ну… вывод? То, к чему в итоге надо прийти, а не переосмыслить, понимаешь?       И по Егору видно – не понимает. Он говорит неуверенно:       – Хочешь быть как Достоевский?       – Наоборот, – продолжает Джон. – Не хочу, чтобы меня считали скучным дедом, пишущим мудреным языком эти нудные оды депрессии.       Егор совсем теряет нить диалога.       Джон думает: «Потому что умирать надо с музыкой!» Никто не должен плакать по нему и уж Линч – тем более. Поэтому Джон переводит все в шутку.       – Хочу быть как Лавкрафт, – говорит он. – Или Стивен Кинг, но на реальных событиях. Вот люди думают, ты пишешь фантастику. А потом оказывается, что все взаправду. Прикинь, кто-то реально думает, что Лавкрафт все выдумал!       – Думаешь, ему тоже везло на всякую дичь?.. – задумчиво тянет Линч.       – Ну мы же сражались с Ктулху.       Егор переводит тему:       – А вообще, был уже один такой товарищ. Требовал книгу «на реальных событиях». Решил, что похитить человека и заставлять его книги писать – просто охрененная идея. – Он молчит пару мгновений, а потом, судорожно вздохнув, продолжает. – Я вот иногда думаю, а че он до тебя с этим не докопался – по твоей же части? Может, в экстремальных условиях ты бы и родил что-нибудь…       Джон, кажется, обижается.       – Жестокий ты, Линч, – говорит. – Меня, между прочим, в подвале держали и по морде стучали ежечасно. Это ты, блин, чаи там с ним гонял…       – Ну и написал бы о несправедливости жизни. Очень даже актуально.       На это Джон только отмахивается и бурчит:       – Да иди ты, блин…       И дальше шавуху они жуют молча.       Солнце медленно, но верно скрывается за горизонтом, и вот уже только огненная полоса горит у подножия темного неба. Несколько маленьких звездочек мерцают над головой. Город загорается огнями. Со всех сторон – свечение, в небе – прожектор луны, а солнце продолжает себе тонуть в темнеющих водах.       А с лучшим другом под боком и шавуха вкуснее, и воздух чище, и вечер спокойнее. А спокойный вечер, спокойный час, да хоть спокойная минута – вообще редкость в последнее время. Этот год по количеству стресса бьет все рекорды. Каждый раз смотря в зеркало, Джон замечает, что как-то слишком постарел за последнюю… неделю. Линч вырывает у себя седой волос – но ведь всего один!       Сегодня подозрительно ничего не происходит.       Джон тяжело вздыхает.       – Хочу про нас с тобой книгу написать, – говорит он тихо, почти шепчет. – Чтобы ты, если что, не забыл.       Линч только хмыкает.       – А что я забуду? Как нас всякие чудища жрали? Такое при всем желании не забудешь.       Джон думает: «Чтобы меня не забыл!» Но вслух ничего не произносит.       Еще он думает, что Теорию подтверждает само существование Линча. Достоевский в вопросах морали слегка ошибался, когда тыкал своего героя носом в грязь. Ведь не ошибочна она – Теория! Ошибся герой, ибо героем не был. А Линч – был и есть. И весь его героизм, его возвышенная цель, безусловно, оправдывает средства.       Джон бы так не смог. Убить ради выживания – да, ради цели – страшно. Но еще страшнее ради цели быть убитым.       Возвращаясь к вопросу выше: где бы он был, если бы не Линч? Джон может ответить: на самом дне социализации, в непроходимой глуши собственного разума, разлагаясь если не физически, то морально. И может сказать, что Линч его спас, хоть сам этого и не понял. И в этом – его героизм.       Именно поэтому ему под силу остановить конец света, а Джон, будучи где-то в подтанцовке, конечно, постарается ему помочь.       – Эх, щас бы пива… – тянет он.       Линч обнимает его одной рукой за плечи, другую вскидывает к небу. Улыбается так широко, что трещат уголки губ, и восклицает:       – Бухать будем, когда победим. А мы обязательно победим! Веришь?       И Джон тоже улыбается, потому что не может не улыбаться. Он обязательно успеет сделать перед смертью все, что хотел, чтобы в том недалеком будущем так же улыбаться. Умирать – со спокойной душой. Умирать – со смехом. Умирать – с музыкой. Поэтому он только коротко кивает, перенимая воодушевление друга, и отвечает:       – Верю.