Дила и Кэйла - горничные под прикрытием

* * *

Мондштадт, четыре года спустя после того, как Дилюк Рагнвиндр отправился странствовать. Молодой мужчина сидел за столом кабинета в Ордо Фавониус и безучастно смотрел в приказ о повышении. Сегодня магистр Джинн пожаловала его в капитаны кавалерии, и куда бы он не ступил — отовсюду слышал поздравления в свой адрес. Как обычно, он отвечал им ослепительной улыбкой с ноткой легкого ехидства и самодовольства, отшучивался на самые разные темы, отвечал вопросом на вопрос, чтобы увести своего собеседника в свою, придуманную мысль. Ему казалось, что он действительно радовался успеху, честно заслуженному, бодрящему душу, ласкающему слух, но достаточно было оказаться наедине с собой, чтобы ощутить давящую пустоту во всём теле. Теперь он капитан кавалерии? Как забавно. Но ни разу не смешно. Трудно даже сказать, что именно вызывал в нём этот приказ? Если не радость, то печаль? Если не печаль, то страх? Страх чего? Страх кого? В Доле Ангелов ему не давали прохода, и он выпил со столькими людьми: кто-то видел в нём друга, кто-то сына, кто-то внука. Разве что только не брата. И да, новоиспечённый капитан пил и радовался вместе с ними. Но вот, он дошёл до своего дома, арендуемого у очень приятной пожилой женщины, которая к нему иногда заходила и даже подкармливала, и устало опустился в креслице у самого окна, в глазу с заострённой формы зрачком не виднелось и следа радости. В нём лишь безучастно отражался свет холодной, тоскливой луны, такой же потерянной, как и он сам. «Должен ли я притворяться радостным, чтобы почувствовать себя таковым? А ведь где-то ты ходишь под нынешней луной и, верно, презираешь меня и Орден». Капитан приоткрыл верхний ящичек стола, посмотрел на содержимое, но так и не решился взять что-либо. Совершенно погрязнув в множественных, бесполезных думах, он случайно задремал, откинувшись головой на спинку мягкого кресла. В верхнем ящике стола хранилась аккуратно перевязанная стопка (важных ли?) писем и небольшая фотография в рамке, очевидно из времён счастливой юности. Уносясь на волнах собственного сна, он знал только одно — муки неизвестности и постоянного выбора что в прошлом, что в будущем, готовы терзать его вечно. Хорошо, что он не Архонт, и его жизнь не будет длиться столетиями. Однажды он сыграет свою роль как потомок Каэнри’ах, исполняя долг оставившего его отца. Либо проведёт свой век заурядно, утопая в мотовских буднях, в работе Ордена, в вечерней таверне, улыбаясь бокалу Полуденной Смерти, и будет жить ни о чем не думая с насквозь прожжённым неискореняемой печалью сердцем. Наутро он встанет, конечно же бодрым, только немного шея будет болеть оттого, что не нашел в себе сил дойти до кровати ночью, да продолжит жить привычным себе образом. Он свыкнется с новым званием (в точности как у него когда-то) и будет защищать Мондштадт и его жителей с двойною силою. И пройдёт целый месяц, прежде чем он встанет намертво посреди каменной дорожки, изваянию подобно, едва завидев играющее солнце в до боли знакомых огненно-рыжих волосах. В тёмном, совсем не излучающем надежды и доверия, взгляде этого человека капитан найдёт лишь своё нелепое, жалкое отражение. Начнёт капитан, конечно же рассыпаться в неестественных улыбках, скажет двадцать ненужных слов, пропитанных ехидством и малодушием, и лучше вызовет в нём сплошное раздражение, чем безразличную, острую тишину. В тот же вечер за сводом непробиваемых масок и потоком неугомонных речей, он одарил его яркой, аляпистой вазой в сумерском вкусе, передав на дне то, что капитан хранил усерднее всего в тяжести последних, беспризорных лет. Время шло, и они потихоньку учились разговаривать и взаимодействовать заново. В те редкие совместные миссии, моменты деловой кооперации, Кэйа будто возвращался в позицию младшего брата. Вечно хмурый Дилюк сотни раз ворчал, скрещивал руки на груди, но, в самый ответственный момент, прикрывал его спину, пристально высматривал случайные гематомы и ранения, полученные капитаном в ходе битв, не жалел на него мяса в походных обедах, что-то ворча про его худобу. Кэйа после одной из таких миссий как-то раз сильно призадумался: Дилюк заботится о нём? И совершенно случайно, погрязнув в океане разрозненных мыслей, не заметил, как на одном из своих отчётов из-под пера нарисовался целый портрет владельца винокурни «Рассвет». «Как странно» — подумал Кэйа и решил, что портрету совершенно не хватает какой-нибудь загадочной подписи. В лучах искрящего ночного костра, капитан вгляделся в аккуратный рисунок нелюдимого, благородного брата, в чьих глазах тлела жажда справедливости и слишком глубокое осознание мирового порядка, и задумчиво провёл пальцем по нарисованной макушке с очаровательными вихрами. — «Изничтожая злые клинки под сводом безлунных ночей, помни о настигающей руке рассвета», — изложил заворожённо вполголоса Кэйа, и тут же выписал. Неизвестно, сколько времени он рассматривал результат своего творческого порыва, но дома он запрятал сей рисунок как можно дальше от случайных чужих глаз. Спустя некоторое время он смастерил карту для популярной нынче, настольной игры TCG. Кажется тогда его захватило озорство, и Альберих твёрдо решил, что столь популярная игра не может обойтись без карты, которую он лично больше всего хотел иметь в своей колоде — карты Теневого Короля Мондштадта. Что ж, Дилюк был крайне озадачен его творением и решил после найти капитана и задать ему несколько вопросов. Тогда Дилюк почти что припёр Кэйю к стенке, размахивая великолепно выполненной картой перед самым носом у предполагаемого создателя, выспрашивая, мол, что это такое? Кэйа же в ответ отнекивался, мотал головой, едва сдерживался от смеха и, может, самую малость, смущения. В какой-то момент Кэйа ощутил, что обычно едкий и придирающийся к нему Дилюк, вызывал с одной стороны обиду, с другой, желание упиваться тем немногим временем, в которое они пересекались. Капитан и так живёт в противоречии между рыцарским долгом и навешанными обязательствами как какой-то там "последней надежды Каэнри’ах", так что ему совершенно не хотелось обрастать еще большими противоречиями и внутренними конфликтами, потому, он решил меньше придавать значения своим мыслям, закрылся за установкой «я ему предатель», и каждый раз считал, что любые придирки к нему заслуженны. Сердце сильно разлилось теплом, когда старший брат положил ему руку на плечо и явил ключ от винного погреба, шепнув ему несложное «пойдём». Капитан даже решил в тот вечер расслабиться, слегка обнажить свою душу, вещая сладостные фразы про любовь к алкоголю, но всё пошло к безднам и звёздам, как только Дилюк импульсивно потянулся выпить вместе с ним и полез целоваться. «Если он всегда мною недоволен, если я заклеймённый предатель, пригретая змея на груди Крепуса, то зачем? Зачем он меня… целует?». В глазах напротив было море огня, вместо привычной апатичности или кислого недовольства, много решимости, совершенно не направленной на порабощение врага, много неуёмного желания, будто зацелованный и принудительно изласканный Кэйа Альберих — всё, что Дилюку было нужно в тот бесстыдный момент. «Я тебя люблю — вот мой ответ». «. . . . . !». Он его что? Любит?.. Предателя семьи? Шпиона в законе? Обреченного раба сладких вин, что рождались в его Рагнвиндрских, тёплых, белоснежных, но познавших вражескую кровь, руках? Недобрата, который причинил ему столько боли? Грешно. Ведь он, Кэйа, не сможет противиться. Ему не под силу оттолкнуть душой человека, который с самого первого дня прихода Кэйи на винокурню, захватил все его мысли, всё его существо как рок, как фатум, как неизбежный закон. Мастер Дилюк беспощадно напирал, искрясь да полыхая фонтаном чувств, так долго таившимися в недрах его души. Словно с каждым прикосновением и поцелуем ему хотелось всё больше и больше исследовать рамки дозволенного, попавшегося в лапы долгожданного, желанного тела. Кэйа слишком быстро забылся, поддавшись его ласке, которая в один миг увела капитана в царство похоти и импульсивных удовольствий. Придя в себя с приспущенными штанами и заснувшим Дилюком на плече, Кэйа ужаснулся своей податливости. Вот так просто он позволил себя лапать до шумных вздохов и чертовых мурашек по всему телу? Так легко разрешил своему названному в прошлом брату, с которым рос под одной крышей и познал все прелести и невзгоды юной рыцарской службы и многое другое, взять в рот?.. Если бы Дилюк захотел ещё большего, он бы, Кэйа, покорился? Залившись краской, Кэйа не находил себе места от стыда. Лишь спустя несколько минут внутренних саморуганий, он переключился на мерное дыхание Дилюка, который, между прочим, приложился на него большей частью своего веса. Алкоголь беспощадно взбаламутил кровь виноделу и под конец еще и утянул в море сновидений. Ну, зачем он только выпил? Теперь капитану действительно придётся тащить пьяного главу винокурни до хозяйской постели? Однако, невозможно не отметить, что мирно спящий аристократ на его плече вызывал непомерно странные мысли. Кэйа впервые видел лицо Дилюка настолько близко и мог тщательно его рассмотреть. Неуверенно Кэйа протянул руку к белоснежной щеке и провёл, едва касаясь. Упругая. Чуть погодя, он спустился пальцами ниже, слегка задев, всё ещё красноватые от некоторых событий, губы. Всего лишь провёл — и тут же вспомнил, в скольких местах на своём теле ему пришлось ощутить пылкие ласки их владельца. Сердце разом застучало сильнее, а голову заполонила непрошенная мысль: он же прямо сейчас может тоже безнаказанно их коснуться?.. Капитан нервно сглотнул, зацепившись взглядом за губы винодела, борясь внутри себя почти с минуту. И он коснулся. Едва дыша, прикрыв глаза, он коснулся его губ своими губами, ощущая себя в тот момент греховнее всех людей в Тейвате. Кэйа понимал лишь одно — он к Дилюку неравнодушен. И, возможно, никогда не дышал к нему ровно. Аккуратно прислонив Дилюка к двери, Кэйа изворотливо и тихо поднялся. Обнаружив несколько выступивших белых капель на расслабленном члене, он нервно затёр их платком и лишь после этого натянул бельё и штаны. Спустившись по лестнице обратно, он стал оглядывать полки с винами, весьма скоро обнаружив ключ. Кэйа повертел его в руке, всё упорнее краснея: «Дилюк действительно закрыл нас вдвоём». Вновь поднявшись по лестнице, он провернул ключ, отворил с облегчением дверь и потянулся к Дилюку, попытавшись взвалить его себе на плечи. Дилюк что-то промычал невнятное и будто на уровне неведомых инстинктов прижался к Кэйе, обняв того за шею. Кэйа чуть замялся, но покрепче ухватил его за бёдра и неслышно прошмыгнул от погреба к основному залу, а от зала по ступенькам на второй этаж — прямо в хозяйскую спальню. Положив Дилюка поперек кровати, капитан принялся снимать с того сапоги. Ненароком вспомнились годы, когда он также услужливо помогал Дилюку улечься в постель, когда под зовы вечерних ветров тот едва перебирал ногами, удерживаясь за Кэйю как за спасительный круг, и в считанные минуты засыпал, изможденный продолжительными тренировками. Расправившись с сапогами, Кэйа стал думать: переодевать его или нет. В какой-то момент Альберих поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от Дилюка. Яркая луна обласкала нежным, приглушенным светом белоснежное лицо аристократа и подсветила распластавшиеся по постели густые, багровые локоны. Грудь, объятая черной дорогой рубашкой вкупе с белым жилетом и широким поясом, мерно вздымалась, не иначе как завораживая своей красотой. Капитан подумал, что боле не сможет оставаться спокойным, созерцая такую картину. Только вот твёрдо решил, что стоит хотя бы снять с хмельного негодяя галстук, пояс и жилет. Заботливо уложив того на подушки и накрыв одеялом, Кэйа направился в сторону гостевой спальни. Едва капитан улёгся в постель, как тело и разум прошил озноб. Бурные фантазии поработили его и без того уставший рассудок. Что, если Дилюк вдруг сейчас проснётся и придёт к нему продолжить свои «расспросы»? Что тогда? И очевидные ответы стали рисоваться сами-собой в его воображении. Жаркие картины одна за другой принялись изводить: как Дилюк придёт и без лишних слов вдавит капитана в кровать, отчаянно дыша и раздевая его догола. Капитан повернулся набок, стараясь отогнать непрошенную картинку, как возникла другая: в ней Дилюк подкрадывается сзади, и залезает рукой под его ночную рубашку, оглаживая спину и грудь, шепча на ухо пошлости. Кэйа вдруг почувствовал, как снизу живота вдруг истомно потянуло, и осознал, что в белье стало теснее. «Да вы шутите» — ругнулся он про себя отчаянно, и ладонь коснулась выпирающего члена, будто бы проверяя, насколько он затвердел, насколько всё плохо. Не прошло и пяти минут, как под собственные ловкие и быстрые движения, он судорожно кончил, тяжело выдохнув. Неизбежно. Его влечение к Дилюку неоспоримо и неизбежно. Той ночью Кэйе так и не удалось уснуть. Наутро же, когда Дилюк попросил ответа, тело само потянуло Кэйю на кровать к виноделу, опережая любые ловкие и неловкие мысли: руки потянулись обнимать бледную шею, а губы налегли поцелуем. Он выдал что-то глупое и наглое про охоту на мастера, понимая, что отвечать с подколом и нелепыми шутками ему нравится гораздо больше, чем объясняться сотнею страдальческих мыслей самого разного толка, которые мучали его всю ночь.

***

В особняке Ганса наступила ночь. Коридоры слегка подсвечивались настенными лампами тускло-оранжевого света, подчеркивающими ночную тишину и спокойствие. Предположительно, весь персонал особняка должен был уже разлечься по комнатам, чтобы выспаться к началу завтрашней смены. Дилюк приоткрыл тихонько дверь их каморки, высмотрел коридор и подал Кэйе знак, что всё чисто. Прежде чем покинуть пределы их комнаты, Дилюк вдруг повернулся к Кэйе, взял его за запястье и прошептал тому: — Держись ко мне ближе. Если вдруг разделимся, то сбей хвост и незаметно возвращайся сюда. Кэйа заулыбался такой заботе, хоть и вертелось на языке, мол, немаленький, знаю и сам что делать. — Так точно, мастер, — сказал Кэйа, очаровательно приподняв щеки и парой легких движений рук оправил Дилюку капюшон. Дилюк одобряюще кивнул и совершенно бесшумным шагом прошёл в коридор особняка. Кэйа тут же шмыгнул следом, аккуратно прикрывая за собой дверь. Тихонечко, шаг за шагом, пробираясь вдоль стены, они прошли половину всего коридора и остановились перед дежурной комнатой для слуг. Из приоткрытой двери в комнату горел слабый свет и послышались голоса. Дилюк и Кэйа сразу замерли и напрягли слух, стараясь разобрать слова: — Ах! И почему мистер Ганс не может нанять дворецкого? Что, скажи на милость, делать нам — потерявшим его расположение девушкам? Не с кем даже интрижку завести, в коллективе одни бабы! — послышался досадный, гнусавый голос одной из служанок. — Тц! Просто кто-то не хочет стараться услужить господину, вот и всё, — ответил второй голос, в котором Кэйа узнал ту самую дородную служанку, которая проходила мимо него с очень кислой миной, а по совместительству, именно она относила еду, предположительно, которая предназначалась узникам темницы. С одного лишь тона, взгляда и манеры себя вести каждый мог понять, что сия дама весьма амбициозна и пойдёт на всё ради осуществления своих планов. — Ха! — повысила голос гнусавая. — Попробуй, ему, услужи! Едва поступив сюда, он с месяц меня окучивал, а в итоге? Бросил сразу же звать к себе, как только на службу поступила та пройдошка Тереза. Мы просто для него игрушки! Вот он тебя залюбливал, одаривал, а пришли сегодня две новенькие и всё! The End! На синюю так вообще озирается так — слюной только не брызгает! Сошли как с картин, он уже и думать про тебя забыл! — Заткнись! — ударила вторая кулаком по столу. — Ничего, не конец! Синяя дура дурой, а у красной взгляд такой, будто шею кому-то свернула и не одну. Господин Ганс всегда отдавал предпочтение нежным, крупным и фигуристым, а у них даже сисек нет! Они мне не ровня. — Ха-ха-ха-ха! — звонко и язвительно рассмеялась гнусавая. — Да нужны Гансу сиськи, если у них внешность как у звёзд фонтейнского кино? Будь я мужиком, сама б их в постель затащила! — Пошла к чёрту! — выругалась досадно служанка, понимая, что её коллега, бездна её дери, права. Не желая больше продолжать сей нелепый разговор, женщина поднялась из-за стола, ухватилась за дверную ручку, чтобы поскорей уйти от неприятной собеседницы. Дилюк и Кэйа с интересом подслушивали разговор, пока не поняли, что в коридор сейчас действительно выйдут. В два ловких приёма Дилюк с каменным лицом поспешил выдвинуть удерживающие щеколды из ближайшего к ним окна. Кэйа подгонял, того одним взглядом, ощутив, как за считанные секунды по всему организму поднялся адреналин. И вот, показался уже острый носок начищенных до блеска туфель, как вдруг из коридора раздался странный звук. Важная горничная тут же, с видом натравленной на добычу гончей, вышла в коридор, и пристально осмотрелась. — А? Какая клуша забыла окно закрыть? — она подошла к раскрытому окну, на котором трепалась парочка занавесок, и, будто бы что-то заподозрив, выглянула на улицу. Снаружи вздыхал лишь ночной ветер. Посмотрев по сторонам и ничего не заметив, она потянулась руками, чтобы закрыть окно. — Сообщу завтра старшей. Пусть сделает выговор тем, у кого вечерний обход был. — Вот только едва её руки коснулись створок, в лицо ей хлынул не просто ветер, а морозный поток из множества снежинок, попав служанке прямо в глаза. Она тут же отступила на несколько шагов от окна, пытаясь отмахнуться от непонятного явления, как внезапно ощутила возле себя большую, крепкую тень. Едва та раскрыла рот, как по затылку весьма тонким и чётким ударом будто прошёл ток, и помимо зрения отключилось вообще всё — она потеряла сознание. Двое лазутчиков оттащили женщину чуть поодаль и обыскали её на наличие ключей, но, как оказалось, даже самые бывалые горничные Ганса каждый раз после смены сдавали свою связку ключей в ключницу комнаты слуг. — Ах, как мастер обходителен с женщинами, — наигранно покачал головой Кэйа. — Закрой она окно, пришлось бы сложнее, — коротко и чётко парировал Дилюк и мысленно капитан с ним согласился. В комнате для слуг оставался ещё один человек, который, по всей видимости не обращал внимание на странные гулкие шумы в коридоре. — Я успел подвесить куклу перед тем окном. Дальше дело за тобой, а я прикрою снаружи, — прошептал Дилюк и прошмыгнул за дверь таким образом, что если бы её и раскрыли полностью, то ровно в ту сторону, где он стоял, позволяя ему остаться незамеченным. Кэйа кивнул, отчего-то пребывая в безумно хорошем настроении, и вновь выбрался за окно второго этажа. Осторожно пробираясь за разные выступы, он подобрался вплотную к окну комнаты для слуг, принял положение поудобнее и одной рукой стал создавать лёд. Он запустил градовую льдинку в окно и повторил так три раза, прежде чем привлёк внимание служанки. Услышав, как та стала подходить к окну, Кэйа зарядил элементальный вихрь направив его по страшновато разрисованной кукле, свисавшей у самого окна. — Душа-а, така-а-я вку-у-сная. Да-а-ай, — протянул Кэйа сладковато-сиплым голоском. Эффект не заставил себя долго ждать. Как только служанка увидела страшную куклу за окном, послышался визг и быстрый топот, удаляющийся во тьме коридора. Не теряя и минуты, Дилюк пробрался в комнату для слуг, утащил универсальный ключ из доски со множеством ключей и покинул комнату, вернувшись к окну. Как только Кэйа показался у самого подоконника, Дилюк протянул ему руку, затаскивая того обратно внутрь. Капитан закрыл окно, будто бы ничего тут и не было, и поспешил за Дилюком в сторону чердака. У чердака их встретило новое препятствие: странные звуки шагов и плохо различимая речь. Похоже, что чердак действительно не пустовал, а вполне себе жил своей жизнью. Дилюк подал Кэйе знак, что надо переждать, отчего Кэйа сразу стал осматриваться, куда бы им вдвоём деться. Под угловой лестницей, ведущей на чердак, покоилось несколько забытых ящиков, которые весьма удачно могли послужить сейчас укрытием. Они пробрались туда гуськом, расположились весьма близко друг к другу, и стали напрягать слух. — Мама Люси, мы сейчас выйдем наружу? — раздался детский неуверенный шепоток. — Верно, махонький. Тебя ведь пора кормить, — ответила та. — Но ты мне и так приносишь достаточно еды. Зачем каждый раз обязательно выходить с тобой и кушать на улице ночью? — Всему своё время. Однажды ты узнаешь. Донёсся легкий скрип ступенек — двое стали спускаться по лестнице, но, что удивительно, без каких-либо ламп. Они ориентировались в темноте или просто привыкли к небольшим настенным лампам, выглядывающим из коридора второго этажа? Либо прятались от чужих глаз прямо как они с Кэйей в данную минуту. Едва две фигуры скрылись в коридорах, Кэйа и Дилюк покинули своё укрытие и взметнулись на чердак, стараясь не издать не звука. Дилюк тут же вытащил из своего внутреннего кармана план здания и, щелкнув пальцами, зажег небольшой огонёк, освещая пространство. Кэйа тут же очутился вблизи и пытался сориентироваться. В итоге оба подошли к весьма неприметной низенькой дверце, очевидно, скрывающей лестничный проход, ведущий в темницы. Капитан прощупал пальцем края, ручку, слегка постучал по ней пальцем и выдал вердикт: — Она может сильно заскрипеть. Дилюк обдумал сказанное, поводил глазами по двери, затем по плану и заключил: — Тогда будем действовать быстро. Каждая минута может стоить Барбаре жизни. Кэйа кивнул и ухватился за ручку: дверь только всхлипнула, как они пулей заскочили внутрь. Пространство было узким, неприветливым, в таком, казалось, и вздохнуть нормально не получится. Лестница же вела вниз, будто в подземелье какого-то монстра. Какое счастье, что Дилюк мог осветить им путь, и что ни один из них не страдал боязнью замкнутых пространств. Право, не всякий выдержал бы. Спустя несколько минут они добрались до ещё менее приветливой двери, из которой зияла грубая замочная скважина. Дилюк потянулся за ключом, передавая план на руки Кэйе и принялся за дело. Винодел мучился минут пять, пока не стало ясно: универсальный ключ к двери не подойдёт. Каждый из них в душе только что громко выругался, но делать было нечего. Следовало отступить, вернуть ключ и собрать больше информации. Лазутчики поспешно вернулись обратно, миновали чердак и подошли к комнате для слуг, дабы вернуть ключ, но тут Кэйа остановился. — Что такое? — спросил Дилюк. Капитан указал на всё ещё лежавшую без чувств горничную: — Надо её обратно затащить. Иначе наутро она быстро смекнёт что к чему. Дилюку явно не по душе пришлась затея, но тем не менее, капитан был прав. Они вдвоём поднапряглись и поволокли горничную обратно в комнату для слуг, словно какой-то труп с места преступления. Несчастную попытались усадить обратно за стол, на котором она активно общалась с другой горничной некоторое время назад и обставить всё так, мол она сама за столом и уснула. Между делом Кэйа распахнул в комнате окно, отцепил висевшую на веревочке страшненькую куклу и, с размаху, отправил её куда-то в кусты. Дилюк повесил на место ключ, и два шпиона скорым шагом направились к своей каморке. Всё шло хорошо, пока у самой двери не появился свет лампы совсем вблизи от их комнаты. Делать нечего, пришлось бежать в ближайшее укрытие, и на сей раз им оказалась женская уборная — одно из жутчайших мест в особняке, но, вот беда: там совершенно негде схорониться. Они торопливо увели друг друга в самый дальний, слабоосвещенный угол, вплотную прижавшись телами, и молясь, что никто всё-таки не придёт. Они прождали минут пять, и никто действительно не пришёл. Отпрянув от Дилюка, Кэйа метнулся к проходу, чтоб оценить ситуацию. Выяснив, что всё чисто, он подал знак рукой и Дилюк метнулся бесшумной тенью к капитану. Лёгким, тихим шагом лазутчики пробрались обратно в свою каморку, закрыли на щеколду дверь и, наконец, выдохнули. Кэйа демонстративно скинул накидку на пол и, раздраженно выдохнув, повалился на кровать: — Прова-а-ал. Дилюк тоже снял свою накидку и присел на кровать к Кэйе, глубоко задумавшись. Вопреки ожиданиям, ситуация одной вылазкой не решилась: времени в обрез — перебрать все ключи не получится, отмычка тоже потребует много времени и продолжительного присутствия у замка. Остается продолжать следовать плану: изображать покладистых горничных дабы собирать информацию всеми доступными способами. В крайнем случае, придётся брать особняк штурмом. Дилюк снял с себя перчатки, ослабил ремень на штанах, досадно выдохнул, и потянулся за матрасом, который так неудачно хранился под кроватью, видимо, чтоб пыль лучше собирать: — Из данной ситуации следует, что нужно удвоить силы по сбору информации. Остается надеяться, что Барбара не лишилась ещё рассудка в таком ужасном месте. Кэйа повернулся к нему и уставился в недоумении: — Подожди, ты собрался спать на этой пылюге? — Второй кровати здесь не вижу, а матрас будет явно лучше, чем пол, — коротко и просто констатировал винодел. Он спокойно готов уступить Кэйе место помягче. Откровенно говоря, не столь страшен пол в сравнении с сырой землёй под открытым небом. Кэйа немного замялся, почесал слегка щёку и предложил: — Может всё-таки на кровать? Я думаю, мы уместимся. Обещаю не пинаться во сне. Дилюк прекрасно знал, что в детстве как раз-таки засыпать в позе звезды и пинаться по ночам было его привилегией, но никак не Кэйи. Удивительно, они действительно когда-то спали вместе в детские годы? Кажется, в особые ночи, грозовые, когда Кэйю настигал необъяснимый страх, от которого ему совсем не спалось, и он прибегал под бочок к Дилюку. — Другое дело, получится ли нормально выспаться в тесноте? — рационально подумал винодел. Кэйа привстал с кровати, расправляя одеяло и как бы жестом приглашая: — Лучше в тесной кровати, чем ломать кости об пол и дышать семью слоями пыли. К тому же, не смогу уснуть, зная, что Теневой Король Мондштадта вместо мягкой постели на винокурне, вернулся к одичавшему образу жизни. Дилюк выразительно посмотрел на него, после чего прилёг на кровать с ближайшей к нему стороны. Кровать несчастно скрипнула, немного продавившись под двойным весом, но стойко выдержала нагрузку. — Что ж, если капитан настаивает, кто я такой, чтоб отказывать? — Эй-эй-эй! — недовольно запричитал Кэйа. — Не надо поддевать капитана, не то он обидится и сам пойдёт спать на пол… нгн! Не надо щипать меня за нос! Со стороны винодела раздался лёгкий смешок, который Кэйю просто-напросто поразил. Такого Дилюка, способного подурачиться и рассмеяться при нём, капитан не видел уже очень давно. Неужели он вызывает в нём настолько приятные эмоции? Те хорошие чувства, что способны отогнать клубы черно-серых туч, которые будто проклятьем нависли над владельцем винокурни? Ему и только ему дозволено увидеть бывшего брата таким… непосредственным? Кэйю всего защемило от внезапно разлившейся нежности по телу. Он коснулся щеки винодела ладонью, долго приглядываясь к нему в полной темноте. Капитану предстояло провести с Дилюком всю ночь на одной кровати, вблизи, в тесноте. Трудно поверить что, такое стало возможным. Он не дышал к нему ровно, а Дилюк испытывал влюблённость с давних пор... Сейчас горе-братья лежат вместе и увлекаются отнюдь не братскими делами, не рыцарскою миссией, но даже так, Архонты не спешат спускаться к ним и увещевать в непотребстве их поведения. — Скажи, могу я?.. — начал Кэйа, обхватив лицо аристократа ладонями. В этот самый момент он чувствовал непрошеную сухость во рту, и желание немедленно сглотнуть. Не успел Дилюк даже ответ дать, как ощутил близость чужих губ. Кэйа забвенно утянул винодела в поцелуй; а сам храбрел и жаждал с каждой минутой всё больше. Кровь капитана по-своему хладно закипала: он тоже хотел обладать, проявлять инициативу, чувствовать мнимую дозволенность. Не быть отвергнутым, поддаться греховности. Позволить себе дерзкие покусывания, обнажить неизведанные свои желания. Распаляясь и пробуя толкнуться языком, капитан забрался на Дилюка под неистовые скрипы хлипкой кровати. Винодел удивленно наблюдал за происходящим, после чего обвил руки вокруг капитанской талии, прижимая к себе сильнее. Едва-едва прерываясь, капитан вдруг стал обличать некоторые непрошенные, беспорядочные мысли: — Ты скучал по мне в Снежной? Вместо ответа, Дилюк пытался вновь утянуть его в поцелуй, но Кэйа словно одновременно в две разные стороны завёлся и снова, отстранившись и сбито дыша, спросил: — В тот день ты хотел меня убить? Дилюк понял, что не только ему сдвигало крышу на почве их зародившейся страсти, но также, вместо ответа, он захватил капитана в новый поцелуй, нетерпеливо сжав того за ягодицу. Кэйа на доли секунд смутился, но лишь жаднее ласкал чужое нёбо и язык, едва подрагивая телом, прежде чем выбросил очередной вопрос: — Как можно любить предателей, вроде меня? Дилюк пропускал от каждого вопроса удар, и не успевал что-либо ответить. В очередной раз он вместо ответа потянулся с поцелуем, но теперь приподнялся сам телом, и поменялся с Кэйей местами, сместив того под себя. Оба задыхались, жарко дыша друг другу в лицо. Кэйа ничего больше не спрашивал, теряясь не то в своих ощущениях, не то в хаотичных и непонятных мыслях. Винодел же мягко провел ладонью по его шее, отмечая легкий свод корочек от своего сильного укуса в подсобке. — Больно? — спросил Дилюк, но прозвучало так всеобъемлюще, что едва ли капитан смог подумать про укус, находясь в полнейшем смятении что рассудка, что души. Дилюк мягко очертил дорожку из поцелуев, пройдясь по щекам, по страдающей шее, немного захватив грудь, после чего обнял Кэйю покрепче и подцепив для них одеяло, улёгся поудобнее, уткнувшись капитану куда-то в плечо. — Люблю тебя, — сказал он утверждающе, сокровенно, не выпуская потерявшегося от всего капитана из объятий. Кэйа постепенно успокаивался под воздействием тепла и близости, после чего, отпустил себя и заснул.