Грехопадение и моя победа

      Без любви не увидеть.

— Ryukishi07, «Когда плачут чайки»

      — Можешь мне кое-что пообещать, Клауд?       — Чего, Айрис?       — Можешь мне пообещать, никогда не сдаваться ненависти?       — Странная просьба.       — Я знаю. Но она нужна, чтобы ты       нашел счастье, пусть и ложное.              Интересно, что она тогда имела в виду. Увы, теперь её не спросить об этом.       Клауд стоял у окна и смотрел в сторону гор. Когда он был совсем мальчишкой, он боялся их. Их страшный, массивный облик черными треугольниками заглядывали в его крохотную комнатушку, и ему оставалось только накрыться с головой одеялом и повторять, что страшные монстры не спустятся с них, не настигнут городка, что бояться — не очень-то по-взрослому. Теперь он взрослый, и горы его не пугали. А вот заброшенный мако реактор там, страшные тайны Шин-ры и неприятные воспоминания — да, очень даже пугали. В детстве ему всё казалось, что монстры ворвутся в их дом, и ему, как мужчине, надо будет защищать матушку. А теперь монстр, который ворвался в дом и убил её, нынче ни жив, ни мертв. Он так глубоко задумался об этом контрасте детских воспоминаний и правды настоящего, что совсем не замечал Тифу, собиравшую чемодан. Только когда она подала голос, молочная пленка иллюзий лопнула.       — Я пойду на дежурство перед отъездом. Бедный Винсент всю ночь сторожил, хотя я уверяла его, что Сефирота можно оставить одного и всё будет хорошо… — девушка скрестила руки за спиной, после того, как потянулась, и слегка улыбнулась. Она искрящимся голосом спросила друга. — Как думаешь, что ему дать на завтрак?       Клауд нахмурился и скрестил руки на груди. С чего бы ему начать? Честно говоря, он бы предпочел дальше блуждать в ощущении нереальности, которое жуть как ненавидел, чем дергать подругу этими вопросами. Но он не мог промолчать. Он не мог не злиться, не возмущаться её поступкам.       — Почему… Ты так добра к нему?       Улыбка с лица Тифы тут же пропала. Ей ничего не оставалось, кроме как виновато посмотреть ему в спину.       — Я к нему не добра. Я его ничуть не простила. Но и злиться дальше нет смысла. — сделав рваный вдох, она с важностью в голосе высказала радостную мысль, которой себя давно убаюкивала. — Ведь, представь, вдруг он придет в себя, и вернется к своему добродушному героизму — разве было бы не чудесно? Винсент, настоящая мать Сефирота, и он сам были бы как се…       Взрыв, как на реакторе. Кулак пробил окно, и осколки попадали на пол. Клауд тихо зашипел от боли, и прижал окровавленную руку к себе.       — Наш родной город сгорел. Он убил твоего отца, мою мать. И Айрис. Ты поедешь сообщить её матери, что её жестоким образом убили!       На последних словах он сорвался на крик, и развернулся к Тифе. Он ожидал от неё какого угодно выражения лица, но не осуждения вперемешку с сочувствием. Это тут же потушило в нем огонь гнева.       — …Извини, Тифа. — он опустил взгляд на пол, сдвинув брови. — Плохо спал. Вот и на нервах.       Он тут же бросился собирать осколки, тихо чертыхаясь себе под нос. Собрал в угол, встал, и, не зная, куда себя девать, просто опустил голову.       Девушка молча достала аптечку из шкафа, вынула из неё бинты, и, продолжая сохранять молчание, подошла к нему и взяла за руку. Он сопротивляться не стал, только начал криво-косо, заплетаясь и нервно кусая губу, делится мыслями и чувствами:       — …Просто тупость это. Мы его не убиваем, потому что хреновый поступок был бы. Прости, но я не могу врать самому себе. Я не злюсь на Винсента за его отношение к Сефироту, и на тебя не злюсь, если ты… Если ты хочешь, чтобы тот, короче, пришел в себя, и я не зол, что остальным стремно его убивать, типо, ну, как сказать, я и сам его убивать не хочу, то есть, не рвусь, типо, да, думаю…       — Всё хорошо. Не переживай. И не волнуйся, Клауд, я помогу матери Айрис не потерять голову от горя. Потом я вернусь сюда, и не покину тебя больше… — она подняла голову и взглянула в его лицо, с надеждой улыбнувшись. — Знаешь, ночью Юффи пришла к нам, когда я уговаривала Винсента пойти отдохнуть. Она сказала, что хочет помочь с дежурством. И что когда Сефирот придет в себя, и станет «добрым дядькой», она покажет ему Вутай. Потому что она больше не злится на него за то, что он герой той войны.       Клауд потерял дар речи, с легким удивлением смотря на подругу детства. Та кивнула ему, и сказала, уходя из комнаты:       — Не забудь — вечером прощальная вечеринка! И, если хочешь, приходи в особняк! Так беззаботно себя вела, словно ей не было тяжело на душе. А Клауд знал, что ой как было. Он остался один, потирая перебинтованную руку. Он плохой человек, что не хотел бы мира, где даже Сефироту нашлось бы место?       Он опять развернулся к окну. И сквозь дыру в ней взглянул на великие горы, большие, чем его юношеское тело, важнее миру, чем он сам и его горе:       А то, чувак. Мудила ты.

***

             Спустя время, когда Клауд начал скисать от скуки и мрачного настроения, он всё же отправился к особняку, по пути встретившись с друзьями. Те начали украшать город и готовить большие блюда для вечерней вечеринки. Пусть он и не был в настроении, он чуть им помог с украшениями, и отправился дальше, отвязавшись от них и их расспросов, что с его рукой.       Сколько бы он ни приходил в особняк, тот всё равно вызывал мурашки.       Заброшенное, печальное место, под стать Сефироту. Всё тем же знакомым маршрутом пройдя, он наконец оказался в подвале. Облик павшего героя, нынче глядевшего на всё равнодушно. Тот послушно сидел на диване, словно по приказу. Пыль, книги, и ещё раз пыль. Не в тон этого пугающего места была здесь добродушная, эмпатичная Тифа — сидела на стуле напротив Сефирота, чистя ему яблоко.       — Разве не здорово, что он о тебе помнил и пришел к тебе? Как по мне, это признак дружбы.       Она вложила ему в рот дольку яблока, и Сефирот, сморщившись, прожевал её. Сегодня в его глазах можно было прочитать не безжизненность, а незаинтересованность. Ключевые слова — «можно было прочитать», потому что непонятно, правда ли он что-то чувствовал и мог это выражать. Когда Клауд, съежившись оттого, как они тут миролюбиво сидели, вошел в кабинет, Сефирот медленно перевел взгляд на него. Парень храбро посмотрел ему в ответ с недоброжелательным выражением лица.       Ничего. В ответ — ничего. Его враг смотрел на него, как он смотрит на всё остальное. Только чуть наклонил голову вбок.       — Сид и Баррет ещё не подрались? — поинтересовалась Тифа, продолжая чистить яблоко.       — По поводу цвета конфетти?       — И вкуса пива.       — Ну, когда я уходил, страсти накалялись. Ещё тебя просили придти, мол, ты лучшие коктели делаешь.       Девушка вздохнула.       — Извини, Сефирот, тебе придется подождать, пока там драка не началась. Не взрослые мужики, а дети… — она отложила нож и яблоко на стол, и встала со стула. — Клауд, присмотри за ним, я сейчас вернусь и…       — Не, побудь с ними. Я разберусь. Это не сложно.       Девушка удивилась.       Клауд, как обычно сложив руки на груди, четко говорил и спокойно смотрел на неё и Сефирота. Но как же в глаза бросалась перебинтованная рука, которую он поранил, когда в порыве гнева разъебал окно.        — Я — мудак конченный. Пока вы тут с ним нянчитесь, я хуи пинаю. Должен же я как-то помочь. — объяснился он ровным голосом, блуждая по кабинету. — Я давно не дежурил. Иди, повеселись с другими. Ты заслуживаешь этого больше меня.       Тифа ему благодарно улыбнулась, на прощании приобняв и сказав:       — Не хулиганьте, ладно, мальчики?       Ну, один точно не мог. Не в состоянии.       Оставшись вдвоем, Страйф громко и устало вздохнул, пыря на яблоко. Ну, почистить, ну, в рот вложи… Он провел рукой по вспотевшему лицу. Чего он распереживался? Его враг совершенно безвредный. Никто ему палец откушать не станет.       Ему даже в некоторой степени было страшно смотреть на него. Иной раз возникало странное чувство, будто тот улыбнется в ответ и заговорит о чем-то безумном. Но опять же, этого не происходило. Клауду приходилось себе повторять, что это не Сефирот, а пустая оболочка. Пустая оболочка, за которой ухаживают из эгоистичных побуждений создать счастливый новый мир.       Эта пустая оболочка сгнить не может, а вот яблоко на столе, на которое он глядел — да. Яблоко — часть этого мира. Яблоко — дитя природы. Оно появилось многими усилиями, оно воплощение красоты природы и её силы. А что же Сефирот? Пустая оболочка, которая при жизни отказалась от повиновения миру. Можно её ненавидеть сколько душе угодно, но, увы, сейчас никто от Клауда этого не хотел. И с этой мыслью, он наконец присел на стул, и начал медленно, солдатской рукой чистить яблоко и резать на дольки. Он не сдержался, и кинул взгляд на Сефирота, сидевшего напротив него.       А он смотрел прямо на него. С полуопущенными веками, словно устал и засыпал. Быть может, он действительно устал — пребывание в бодрствовании и присутствие других людей отнимали у него много сил, и спал он нынче много и крепко.       — Не пялься, блин. — буркнул парень, снова сосредоточив взгляд на яблоке. — Иначе не дам. Хотя, хрен поймешь, хочешь ты есть или нет.       В ответ ресницы мужчины дрогнули, и он чуть опустил голову. Клауд опять не сдержался, и бросил взгляд на него — лица не было видно за длинными прядями волос.       Он протянул к его лицу дрожащей, перебинтованной рукой дольку яблока, и так и завис. Ему представлялось, что сейчас Сефирот поблагодарит, заберет и сам вложит в рот, так что не будет этой пугающей и смущающей части! Но, конечно же, нет. Тот смотрел в никуда, не собираясь даже хоть на сантиметр придвинуться вперед. Тогда Клауд, словно он сейчас проделывал тонкую и сложную работу, вложил дольку Сефироту в рот, на миг почувствовав жар и влажность его рта. Мужчина прожевал еду, опять сморщившись, а закончив, приподнял голову и взглянул на него. Ничего не выражая, но смотря тому прямо в глаза.       Ай, всё. Всё. Хватит, перерыв. Парень вскочил на ноги, и что-то пролепетав про то, что его враг может обойтись на сегодня, положил яблоко и нож на стол. Он обернулся к Сефироту, собираясь сказать что-то грубое и крутое, но тот уже полусидя спал, чуть приоткрыв рот, а его волосы в беспорядке лежали на подушке. Только неровно вздымалась грудь.       На миг Страйфу почудилось, что его враг вот-вот умрет, и у него закружилась голова. Ему захотелось броситься на него и проверить стук сердца. Но это было лишь на миг. Потом это странное, неприятное ему наваждение кончилось. Можно было бы его во сне задушить до смерти… Ах, о чем он думает. Он мотнул головой.       Клауд начал ходить вдоль книжных полок, со скукой их разглядывая, решив игнорировать Сефирота и все те сложные кипящие чувства к нему.       Все стремные и странные документы они убрали и запечатали в коробках к черту. Даже уничтожать их им не хотелось, будто из-за этого нависнет проклятие на их компашку. Кажется, единственная причина, почему они именно сюда запрятали Сефирота, вместо какой-либо другой комнаты в особняке, или так и вовсе другого домика, было то, что Винсенту это место было ближе всего. У него вообще было странное отношение к этому месту — ненависть с ностальгией вперемешку, так ещё и сверху любовь, как к родному дому.       Пыльные полки уныло развлекали Клауда. Книги тут были по цвету тусклые, в твердом переплете из кожи. Всё про что-то умное и заумное, большое по размеру и объему. И вдруг его взгляд наткнулся на то, что разительно отличалось от всего остального здесь.       Маленькая, но объемная записная книжка затесалась на полочке, спрятавшись в густой тени. Она лежала обложкой вверх. На ней золотым тиснением было изображено лого Шин-ры, которое как будто пытались стереть. Из страниц торчали разноцветные закладки, видимо, чтобы не потерять важные заметки.       Клауд, сам не зная почему, потянулся рукой к ней. Открыл первую страницу, и не особо заинтересованно пробежался глазами по словам:       «Убедительная просьба не читать. В случае обнаружения позвонить на номер телефона ********* или вернуть…»       Парень округлил глаза от небывалого удивления.       «Или вернуть Сефироту.»       Это словно молотком ударило его по голове. А, а, а! Как он мог забыть то, что Сефирот когда-то был живым, настоящим человеком. Не имеет значение, с какой ролью — героя, падшего героя или злодея. Просто как факт, то, что он был живым и частью мира. Парень тут же побледнел и на лбу выступил холодный пот. Кабинет теперь плясал безумием перед его глазами, плыл и расплывался неровно, нечетко. В его руках осколок человечности бесчеловечного существа. Что там? За какой период? О чем там написано?       Страйф в ужасе метал взгляд по кабинету. То на записную книжку смотрел, то на полки. В конце концов, взгляд остановился на Се       Ф             И р                         Оте       …Это вообще здоровая штука? В какой момент жизни он поставил его в центре всего? Ладно, он его преследовал, как ненормальный, гребанное «Воссоединение» и ненависть. Ладно, он его видел наяву, в кошмарах, и слышал голос, и слушал, и внимал, и страшился. Ладно, он его победил. А сейчас что? Сейчас он судорожно хватал воздух ртом, смотрел на пустую оболочку и повторял себе, что всё будет хорошо, что всё будет хорошо, что всё будет хорошо…       Сефирот проснулся. Он присел, явно мучаясь от того, как тяжело ему это дается. И медленно повернул голову к нему, дрожа, дыша неровно и смотря в глаза.       — Я не читал!!! Я не читал, прости!!!       Клауд в ужасе мотал головой и вскинул руки, прижавшись спиной к углу кабинета, всё повторяя извинения и неотрывно глядя на фигуру Сефирота. Но тот… Кажется, ему было очень плохо.       И вскоре этот странный приступ ужаса покинул парня.       — Блять, что за ерундой я страдаю? — спустя время лихорадочно ляпнул он самому себе, и коснулся взмокшей от испуга щеки. — Захочу — прочитаю, захочу — выброшу. Мнение овоща не спрашивал.       Страйф злодейски улыбнулся, лишь бы успокоиться, и подошел к Сефироту, тихо стонавшего от боли. Кажись, у него жар.       — Хреновое самочувствие, да? Не завидую. Кстати, твоё? — он махал записной книжкой прямо перед его лицом, упиваясь бессилием ненавистного ему человека. — Возвращать не стану. Попробуй, забери.       Тихие стоны. Губы дрожали. Его враг ничего не слышал и не видел, не способный сопротивляться. Даже Клауду на это было больно смотреть. Перестав улыбаться, он коснулся его лба.       Горячий! У того точно жар.       — Ну что ж, Винсент или Тифа разберутся. Уж прости, но я тебе не доктор. — бессердечно проговорил он, смотря свысока на него. — И не ябедничай, что я у тебя вещь забрал, ладно?       Он самодовольно прыснул. Никакой реакции в ответ.       Клауд покинул его, заставляя себя нахально улыбаться.

***

      Уже была глубокая ночь, и единственные, кто был в деревне — все члены «Лавины» — собрались в её центре, устроив себе что-то вроде банкета. Что-то вроде банкета, потому что, когда организаторы вечеринки — странная компашка со всех уголков Гаи — ожидать чего-то нормального не стоит. Банкеты Шин-ры были роскошные, банкеты в Коста-дель-Соль были экзотические, а у них что? Ягоды насобирали, на местную животинку в округу поохотились, достали ящики пива, и всё съестное и не испорченное (ладно, и испорченное, но всё ещё можно было употреблять!), что у них было, оказалось на столе, и на это было бы больно смотреть любому богачу Мидгара.       К сожалению, вскоре Винсент заявил, что ему надо будет уйти, ибо не может оставить Сефирота в горячке, а заставлять им заниматься Тифу он не хочет. Он таинственно в своей манере произнес, что если звездное небо позволит, они ещё так соберутся, и что облик друзей поможет ему видеть меньше кошмаров. Когда он развернулся к особняку, на него напрыгнула Юффи, с ногами и руками обняв его тощее тело.       — Увидимся ещё, летучая мышка, я тебе чай бодрящий привезу из Вутая.       Все начали подходить к нему и говорить добрые слова или подшучивать над ним, и от волнения и смущения Винсент всё сильнее зарывался лицом в красную накидку.       — Будет не хватать мне твоей готической моды, дружище, — промурчал Кат Ши, подняв лапки. — мы с тобой таким дуэтом были! Молчун и говорун!       Винсент чуть не разорвал кошака на пух за эти слова, и наконец, отвязавшись от всех, ушел, бубня себе под нос, как дед.       …Клауд на это всё смотрел, будто он не принадлежит к этой группе. В голове так и застрял образ страдающего от жары Сефирота. Из мыслей его вывел чей-то голос.       — Если Тифу обидишь, я тебе твою тощую задницу надеру!       А, Баррет, опять злиться в своей манере. Ходит гордо перед ним, говоря так, словно призывает бороться за природу.       — Ты вот смотри у меня, парень, Тифа — девица коих мало! Лучший, лучший член «Лавины», что у нас изначально был! И если она мне позвонит и скажет, что ты, бессовестный, её обидел, я приеду! — он остановился, вдруг озаренный идеей, и поднял палец вверх. — О, лучше! Я буду приезжать сюда с проверкой вместе с Марлин! Понял?!       Он угрожающе навис над Клаудом, а тот только вальяжно фыркнул.       — Просто скажи, придурок, что будешь скучать.       У Баррета аж очки покосились, и он вспыхнул красным до ушей.       — Ах ты, самодовольный мальчишка!!!       …Они чуть было не подрались, но их остановила сама Тифа.       Юффи гордо положила пачку чипсов на стол, сказав, что это из её запасов. Когда Ред захотел попробовать, она быстренько у него отняла и с довольным видом сама начала уминать за обе щеки.       — Но ты же положила для всех, разве не так?       — А тебе разве можно? Не вредно? Я вообще слыхала, шоколад может пса убить. Типо, вот ты съешь чипсенку, и умрешь! И буду виновата я.       Ред зажмурился и почувствовал головную боль. При всей своей воспитанности, даже он на миг разозлился от глупости ниндзя.       — Я… Не собака, Юффи.       — Ну… Я понимаю это, но… Вы ж все похожие, не? Из одного семейства, разве не? Или как говорят…       Тумак по бошке. Девушка ойкнула. Чипсы легко забрал Сид.       — Итак, Наначи, дружок. Просьба к тебе есть.       — Я уже догадываюсь, какая. — разумное животное выпустило пар из носа.       — …Не оскорбительно для твоего рода? — мужчина виновато потер голову, глядя на друга. Он неловко жевал сигарету, ожидая ответа. — Ты не злись, просто весело звучит, ну честно!       Ред с минуту думал, и наконец решил.       — Не, хорошая разминка. Ну, давай, — он встал в боевую позу, — я готов!       Сид начал кидать чипсы в воздух, а Ред их ловко ловить в пасть, скача из стороны в сторону, вверх и вниз. Вскоре это зрелище стало главным развлечением всем, и все поддерживали льва-пса, последнего гордого представителя своего рода, весело проводившего время, как и полагается в его возрасте!       Время шло медленно и размеренно. Наступил рассвет, а значит, пора расставаться, потому что жизнь ждать не будет.       Кто куда? Кат Ши не будет долгое время функционировать –потому что Рив будет занят Мидгаром и исполнять свои обязанности. Наначи вернется в Космо Каньон. Сид собирался вернуться в родной город, и уйти ещё больше с головой в пилотирование, чем до этого. Юффи — в Вутай с материями на руках, потому что родина самой себе гордость не вернет. Тифа с Барретом — в трущобы Мидгара, где их ждали мать Айрис и Марлин. Они оставляли позади себя Клауда и Винсента — первый не желал покидать свой город, пусть и лжегород, а второй не бросал идею вернуть Лукреции её сына.       Клауд как мог перед всеми изображал равнодушие и незаинтересованность, но к нему прилипли с прощаниями, и он смущенно улыбался. Они поклялись, что ещё соберутся.       Когда Кат Ши уходил, он произнес важно и серьезно парню:       — Вот, Клауд, держи. Это предсказание на будущее. Это всё, что я могу для тебя сделать в благодарность от лица всего Мидгара. Прости, что эта такая ерунда. Город и я лично перед тобой в долгу.       Раз Кат Ши был серьезен, то и Клауд сам отнесся к этому подобающе. Потому, не шутя и не ругаясь, он принял листочек с предсказанием.       «НЕ ИДИ НА ЗАДНИЙ ДВОР. ДВУМЯ ПАЛЬЦАМИ ДЕЛО НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. АНТРАКТ НАСТУПИТ. БАНКЕТ ЗЛА СТАНЕТ МЕСТОМ РЕШАЮЩЕЙ БИТВЫ.»       Что? Страйф почесал затылок. Сюр какой.       — Что там, Клауд? — спросил его кот, дергая за штанину. — Извини, я сам не знаю, что предсказываю.       — Сам не пойму, но всё равно запомню. Ты ж предсказал мне как подарок. Спасибо.       Друзья ушли, и Клауд, сам того не заметив, долго махал им вслед.

***

      Время шло к полудню. Клауд торчал в своей комнате, продолжая бессмысленно взирать на горы. Винсента он не видел — видать, радикально занят здоровьем сына любимой женщины. Иногда он как бы невзначай кидал взгляд на кровать рядом. Там лежала его маленькая находка, особенная вещица — записная книжка его врага. Обнаружение её повергло его в шок, бесспорно, но сейчас он смотрел на неё, как на одну большую загадку, покрытую мраком времени. Эта загадка никуда убегать от него не собиралась, и укусить не могла — значит, её решение можно отложить на потом. Скажем, на потом, когда будет настроение.       Какой, однако, унылый полдень. Пошел дождь. Парень невольно вспомнил, что в детстве ненавидел дожди — оползни, мокрые дрова, дороги становились размягченные, всюду было грязно, что потом фиг куда пойдешь. Зато он мог торчать дома и читать сказки и рассказы.       И теперь всё повторялось.       …Он не то чтобы сильно хотел. Он не то чтобы был против отложить на потом. Но ему больше ничего не оставалось делать.       Он плюхнулся на кровать, и теперь смотрел в потолок, слегка нахмурившись. До чего его жизнь довела, конечно, раз он был рад просто в потолок смотреть — занятие приятное и простое, чем мир спасать. Левой рукой он нащупал записную книжку, рывком открыл её, мол, всё, назад пути нет, и подрагивающими от волнения пальцами перевернул дальше первой страницы.       Его встретил четкий, аккуратный и легко читаемый почерк с завитушками.       «Данный дневник ведется по совету психиатра штаба Шин-ры для отслеживания эмоционального и физического состояния. Поскольку я являюсь СОЛДАТОМ (Первого класса), это моя прямая обязанность следить за своим самочувствием.       Убедительная просьба не читать, если у вас нет таких полномочий, или разрешения с моей стороны.              10-XX–XX.       Показывали репортерам новые залы в главном здании штаба Шин-ры. Меня также привлекли к этому делу. Я бы предпочел тренироваться, а не давать интервью. Одна репортерша привела с собой свою дочку. По её словам, у неё не было выбора, поскольку не на кого её оставить. Их обоих хотели прогнать, но я уладил вопрос. Девочка чуть было не выпала из окна — насколько мне известно, в таком возрасте нормально быть беспечным. Она подошла слишком близко к краю. Поднялся сильный ветер, и она чуть не вывалилась… Благо, я заметил это, и вовремя схватил её за руку. Все начали называть меня героем. Не вижу ничего героического в том, что я повел себя в такой ситуации, как следует.       По итогу, за девочкой присматривал я. К моему облегчению, меня оставили в покое, и мы с ней ушли в кафетерий.       Пусть это и неподобающе в моем возрасте, но мне понравилось играть с ней в чаепитие. Я даже не знал, что такая игра есть.       Всё прошло благополучно.              11-ХХ-ХХ.       Тренировка прошла успешно. Генезис и Ангил были в хорошей форме, и отклонений не наблюдалось ни в нашем состоянии, ни в плане графика.       Произошло нападение в центре Мидгара. Экспериментальное оружие вышло из-под контроля. Проблема улажена, пострадавших нет.       Увы, к 23:45 у меня было плохое самочувствие, и я был вынужден, обратится за помощью профессора Ходжо.»              …Мрак. Сефирот не любил мрак подземной лаборатории Шин-ры. Даже его пускали только на первый уровень, и ему этого хватало, чтобы ненавидеть и презирать это место. Было в нем что-то… Ходжовское. Кроме того, единственное, что приводило героя сюда, было болезненное, тошнотворное состояние. Сегодня после тренировки он спас жителей Мидгара от внезапно разбушевавшегося робота. Опять вспышки фотокамер, опять рукоплескание, хотя он просто хотел сделать доброе дело и мирно уйти, убежать, черт, ему даже благодарности не нужны были. Но конечно нет. Он же звезда, знаменитость, хочет он того или нет. Толпа простых гражданских и журналистов облипли его, как мухи. Шум толпы будто нажал на рычаг в его голове, и теперь там была каша из боли, боли, боли, боли. Это была не просто мигрень. А что-то похуже. Как бы он ни противился этой лихорадке, в конце концов, он сдался, и послушно поплелся к презираемому им человеку. К человеку, которого ненавидел.       Ходжо будто шестым, а то и седьмым чувством ощущал, когда Сефирот был рядом. Хотя в такую ерунду не верил. И потому, когда герой, сжав зубы, стоял в проеме дверей, не успев ничего сказать, профессор Ходжо, даже не оборачиваясь, знал, кто там.       — Ну что я могу сказать, парень? Поздравляю с очередной победой. Так держать, такие случаи самое то, для поддержания репутации героя.       — …Я бы предпочел, чтобы их количество было сведено к минимуму. Город был бы безопаснее.       Сефирот звучал натужно. Ходжо даже оборачиваться не нужно было, чтобы знать, что тот сейчас болезненно скривился и руки у него бьются в судорогах. Но тот как мог, говорил так, будто всё в порядке.       Щелочки-зрачки, как у кошки, то расширялись, то сужались. Перед его взором проносились непонятные, нечитаемые ведения, будто предсказания, которые он не мог понять. Холодный пот на лбу.       — Снова приступ, да? — хмыкнул Ходжо, и в его голосе читалась… Радость этому. — Спрошу, как в прошлые разы, Сефирот.              «Ты слышишь плач земли? Этот вопрос профессор часто мне задает при встречи, когда дело касается моего здоровья. Я не понимаю, о чем он толкует.»              — Нет, сколько раз я должен вам отвечать… Я ничего не слышу… — он начал таять. Лихорадка отбивала в его сердце похоронный марш. — Просто… Дайте мне лекарство, профессор, вы обязаны, как сотру…       Он сполз на пол, и непонятный шепот в ушах, то ли галлюцинация, то ли явь, не давали ему слышать собственные стоны боли. Он не заметил, как Ходжо подошел к нему, и мерзко протянул:       — Ох, ты не это хочешь? — мужчина потряс перед его лицом пачкой специально разработанного лекарства, снимающего боль при такой симптоматике. — Отдам с радостью, только ма-а-а-аленькая просьба.              «Назови меня великим ученым. Цитирую слово в слово. Я описываю это как яркое проявление непрофессионального поведения этого человека, пусть и признаю личное чувство неприязни.»              Сефирот в гневе поджал губы.       — На такие провокации я отвечать не собираюсь. Вынужден отказать вам. — он попытался встать, но вновь рухнул. Прямо в ноги мужчины. Какой позор…       — Сефирот, мы оба знаем, что эти приступы не просто мигрень. И что от них ты будешь часто, часто страдать. Так что будь благодарен мне за мою помощь.              »…Почему этот человек так радостно говорит о таких ужасных вещах? Вот почему я его презираю. Высокомерный, циничный и бесталанный. Я даже мог бы сказать, что ненавижу его, особенно ненавижу его издевки над моим состоянием. Я ненавижу эти приступы, мешающие моей работе. Ненавижу эту боль. Боль такая, будто я не человек, а лабораторная крыса.»              Ах, будь у него хорошее самочувствие, он бы припугнул негодяя. Но, увы. Герой закусил губу, лишь бы не всплакнуть от обиды. Он слабо протянул руку вверх, и, опустив голову как можно ниже, лишь бы его лицо не было видно, произнес:       — В-великий ученый, прошу.              На строчках о том, как Сефирот вымаливает лекарство, написанные уже неровным, размашистым и скачущим почерком, Клауд захлопнул дневник. Он вскочил с кровати на взвинченные ноги, открыл резким движением руки выдвижной ящик тумбочки, закинул дневник и выскочил из комнаты. Громко хлопнув дверью, даже не заметив этого.       …Серовато-зеленная трава покачивалась на ветру. Клауд сидел у небольшого оврага, что находился на краю городка, свесив ноги.       В детстве было здесь такое развлечение. Прыгать вниз, бегать вниз, кататься в песках, зарывать туда руки и ноги. Мальчишка Страйф участия в этом не принимал — считал это глупым развлечением. Однажды, правда, когда сама Тифа так играла, он захотел перед ней покрасоваться, а по итогу разодрал до крови коленки, и от боли не мог встать. Пришел отец Тифы и его мать, и оба надрали ему уши до красноты, после чего, под улюлюканье других детишек, его отнесли в дом. Там он быстро уснул от усталости, и сгорая от стыда. Глупая история, нынче ощущавшейся будто не его прошлым.       Дети, что тут скакали, прыгали и бегали, чуть повзрослев, были убиты. Их младшие братья и сестры, и все новые ростки в жизни городка, тоже здесь играли. Тоже были убиты. И так остались лишь двое, кто помнил о такой забаве Нибельхеймских мальчишек и девчонок.       Клауд нахмурился.       «Почему я… Смутился?»       Ответ не заставил себя ждать. Ветер поднялся, зашумел, потрепал парня по голове и принес ему ответ от гор:       Потому что ты, засранец, читал чужие личные записи.       Но блять, это записи Сефирота!       Сефирот для тебя никогда не был человеком? Ты так его боготворил, а потом так возненавидел, что он перестал быть человеком для тебя?       Клауд вскочил на ноги.       — Да, блять, и что?!       Тишина. Только голубое небо смотрело на него без интереса.       Страйф так больше не мог. Даже у него было что-то вроде совести, хотя он не любил себе в этом признаваться. Он бросился в сторону особняка Шин-ры, решив, как ему поступить.       Винсент всю ночь не смыкал глаз. Его друзья тоже — только они веселились, а он пыхтел над человеком в больном состоянии. Который даже не мог сказать, что его беспокоит, и что с ним. Это ещё хуже — словно собираешь пазл без картинки. Потому не было ничего удивительного, что он уснул полусидя на полу, только приложив голову к дивану. Сефирот тоже спал, выглядя измученно. Пришедший в комнату Клауд даже дышать боялся, лишь бы не нарушать здешний покой. Он явно пришел не вовремя. Надо тихонечко развернутся, и…       Парень споткнулся об аптечку на полу и кубарем полетел в полки. Благо, только не сильно ударился.       Полный атас.       — Клауд, я чувствовал твоё присутствие. Не пытайся сбежать, раз уж пришел…       Винсент тяжело поднялся, явно уставший после этой ночи. Он выпрямился, и стал изгибаться в теле и в конечностях так, словно он был вампиром из детского мультсериала, что крутят по телевизору в Мидгаре, а не бывшим спецагентом, прошедшего нечеловеческие эксперименты. Мало кто знал и понимал это, но Винсент был не только весь из себя такой загадочный, но и очень стеснительным. И мало кто знал и понимал это, но Клауд был не только весь из себя такой крутой, но и очень стеснительным.       И так они оба, как могли, храбрились перед друг дружкой. Винсент давил авторитетом и мрачностью, Клауд отвечал грубостью и показушным равнодушием.       — Ты пришел с какой целью, или опять злиться на беззащитного и побежденного? — начал недружелюбно Валентайн, задрав нос.       — Вот делать мне нечего, как на вас время тратить. — фыркнул Клауд, сложив руки на груди, тоже задрав нос. — Явился и явился, чего, нельзя мне что ли? Вы в моем городе, напоминаю.       — Ты в моем особняке, напоминаю.       Они ещё с минуту смотрели друг на друга с тем запалом вражды, что в них вообще был. Но быстро Клауд стушевался. Потому что Винсент искренне оберегал сына Лукреции от посторонних, а парень просто не был честен.       — …И как он? — мотнул он головой в сторону Сефирота, но не взглянул на него.       — Не умирает. Не умрет. — ответ прозвучал резко. Но Винсент, тихо вздохнув, продолжил чуть ласковее, ибо понял, что глупый малец перестал перед ним выделываться. — Лучше. Я просто понять не могу, что с ним было. Должно быть, это связано с его общим состоянием. Или что ещё. Кажется, у него была сильная головная боль.       «А, ну знаешь. Клетки ДЖЕНОВЫ. Знакомая мне ерунда…» — пронеслось в голове Клауда, но он не стал это озвучивать.       — Эм, ну, я так-то пришел предложить… — начал он, уперев руки в бока. И, понимая, что надо решится, быстро ляпнул. — Давай его отведем на свежий воздух.       Винсент удивленно поднял бровь.       — Я думал, ты хотел, чтобы он вообще на свет божий не показывался.       Клауд поджал губы, блуждая взглядом по потолку. Сегодня его лимит доброты и откровенности был исчерпан. Он не станет говорить, что вдруг испытал простое человеческое сочувствие к ослабленному, безвредному существу. Пусть тот и убийца в прошлом. Потому что давным-давно даже этот убийца…       — Ну, тебе виднее, я не его нянька номер один. — бросил он через плечо, отвернувшись от Винсента. — Я пришел предложить, ваше дело отказаться. Всё. Я пошел…       Он собирался уйти, но его мягко приостановили, положив руку на плечо.       — Спасибо, Клауд. Так и поступим. — произнес мужчина важно и размеренно. — Я ценю твоё великодушие.       Страйф вспыхнул красным.       — Не неси херни. — быстро произнес он, как бы защищая достоинство, и стряхнул руку друга. — Бери придурка и пошли.       Придурок тихо спал на руках Винсента, когда они вышли из темного, мрачного особняка. Клауд вел их, задрав гордо голову.       Светило ласково солнце, яркое и радостное, доброе и милое. Природа будто сжалилась над ними и воспевала благородное решение Клауда — ветер был несильный и вел себя по-джентельменски, стрекозы, бабочки и мотыльки летали над луговыми травками Нибельхейма, приглашая любоваться цветами.       Они вытащили из дома Страйфа кресло, и поставили его во дворе, после чего Винсент посадил в него всё ещё спавшего Сефирота.       — Вот так. Долго без свежего воздуха не обойтись. Сам знаю, сколько спал в тесном гробу…       Валентайн то ли говорил это парню, то ли пустой оболочке, поправляя той её длинные волосы.       Клауд и Винсент расположились на терраске, разморившись от солнца. Их обоих тянуло спать, ибо были досуха морально истощенны по разным причинам. Они сидели, как вороны сидят на высоких фонарных столбах рано утром, слишком разленившись, чтобы каркать.       Какое-то время они просто молча сидели, позволив себе понежится под лучами солнца. То были мирные минуты покоя, пока всё же они не были прерваны мрачными мыслями настоящего.       — …Ты точно его не убьешь?       Клауд проморгался, прогоняя сонливость. Он подумал, что ему послышался вопрос.       — А?       — Я с большим удовольствием покончил с Ходжо. И я удивлен, почему ты до сих пор не убил Сефирота.       Парень завис. Он слегка растеряно взглянул на мужчину.       Его мрачный облик говорил сам за себя. Смотришь на Винсента, будто смотришь в глухой плотный лес. Этот человек уже прошел свой ужас путь, свою трансформацию. В его сердце так давно жили сожаления, что они произросли и стали лозами, удерживающие его, как разрушающийся дом. Теперь он не страдал, не мучился морально, как раньше, а будто припал губами к боли и бесконечно нежно её целовал. И этот человек нынче глядел на сломленного парня, который ни туда, в прошлое, ни сюда, в настоящее, и метался, как раненый зверь, не способный решиться.       Клауд хотел что-нибудь сказать, всё оставаясь растерянным на вид, но его перебили:       — Ты бы хотел, чтобы Сефирот стал прошлым собой, не так ли? Злым собой?       Тогда его лицо исказилось злобой и неприязнью, и он, не скрывая того, что оскорбился, произнес с укором:       — Как ты можешь такое на полном серьезе говорить, бля?       …Ах. Ах, как больно, когда кто-то говорит потаенное желание, которое долго и упорно отрицаешь, не признаешь в себе. Клауд закусил губу до крови, нервно дернул плечом и поник головой.       Да. Когда он смотрит на Сефирота, он не хочет видеть его таким. Он хочет видеть его живым, злым, опасным. Или наконец мертвым. А что насчет этих глупых фантазий про очнувшегося доброго героя? Он не знал, что к этому испытывать. Счастливый, добрый Сефирот в объятьях своей настоящей материи, не помнящий своей прошлой жизни?!       — Что за убогая шутка!.. — воскликнул несчастный себе под нос.       Винсент ничуть не смутился чужим чувствам, а спокойно, как взрослая и зрелая личность, произнес:       — Это нормально, если у тебя в глубине сердца таится такое желание. В конце концов, вражда становится всем, а месть — действительно сладка… Я тебя понимаю. И всё. Потому и откровенен с тобой.       Мужчина сощурил глаза, внимательно смотря в опечаленные голубые глаза парня. Тот вдруг вскочил на ноги, в отвращении дернув верхней губой.       — Да я ебал в рот этого овоща! Похуй мне, не пытается меня убить — прекрасно! Вот, лежит там, и…       Его там нет.       Клауда пробило током, грозой, ураганом. Он в ужасе округлил глаза. Светило солнце, обливая своей яркостью уютное, старое и большое кресло. Летали бабочки, щебетали где-то птицы, стрекозы и сверчки весело общались. Какой чудесный день. А в кресле никого не было, будто так и должно быть. А вот не должно! Там должен был быть Сефирот!       Где он? Где?       Винсент понял, что что-то не так, и медленно поднялся. Только чтобы потом самому застыть с удивлением на лице. С каждой секундой лицо Клауда выражало всё больше ужаса.       Они тут же бросились с терраски искать его, не веря, что тот пропал. Он же не мог встать и уйти! Или мог? Да нет, бред какой!       — Куда он мог пропасть?! — от волнения во рту Клауда пересохло, и ему было больно говорить. — Нас же всего трое! Я, ты, он! Его никто не мог похитить!       — Или мог. — мрачно прошипел Винсент, готовый если что начать убивать за сына Лукреции. — На него глаз положил не один только ты.       Нервные, на грани истерики поиски, наконец, обвенчались успехом. Они отошли далеко от дома Страйфа, и вскоре обнаружили его, пропавшего, что не должен был пропадать, и это стало самым странным зрелищем для них за последнее время, от которого они оба потеряли дар речи, боясь сделать лишний вдох.       Сефирот стоял к ним спиной на краю обрыва, и его черная фигура вырисовывалась на фоне акварельного голубого неба. Там, далеко внизу текла река, и своим журчанием будто приветствовала его. Волосы развивались на ветру. Бабочки и стрекозы летали вокруг него, будто он их любимый белый цветок.       Винсент застыл, забыв обо всем. Даже он оказался под впечатлением. Клауд дрожал всем телом.       Он вернулся?       Парень на негнущихся ногах подошел к нему поближе, и всё перед его глазами текло. Горизонт куда-то завалился. Он остановился.       — Сефирот?..       Его враг чуть повернул голову влево. Услышал своё имя, отозвался на него этим жестом. И он медленно развернулся.       Неживые нечеловеческие глаза смотрели прямо на Клауда.       — …Тут красиво.       Тихо произнесенные слова. Он вскинул руки, и…       Начал падать.       В голове Клауда замельтешило. Спасать? Не спасать?       Сефирот был героем. Значит, за то, что он когда-то спасал людей, его надо спасти? Но потом он стал злодеем, и чуть было не изничтожил этот мир. Серьезный аргумент, чтобы позволить ему полететь в реку и дать ей окрасится в красный. Моральная дилемма будет решена, если ничего не делать, оставляя всё на волю случая.       «Она подошла слишком близко к краю. Поднялся сильный ветер, и она чуть не вывалилась… Благо, я заметил это, и вовремя схватил её за руку. Все начали называть меня героем. Не вижу ничего героического в том, что я повел себя в такой ситуации, как следует.»       «Хватит разыгрывать то, что у тебя есть чувства, Клауд. Не обманывай себя, у тебя их нет. Ведь, в конце концов, ты всего лишь… Марионетка.»       У меня есть чувства, Сефирот. И мне они указывают на то, что я не хочу, чтобы ты сейчас вот так умер. Плевать, правильно это или нет.       Это всё пронеслось за долю секунды в его голове.       Клауд бросился вперёд. Он протянул руки вперед, схватил тело врага, и потянул на себя. На миг Клауд заключил Сефирота в крепкие объятия, прижав его к себе, и смерть шумной речкой посмеялась с них.       А потом он рухнул на спину. Его враг куклой безжизненно лежал на нем. С его стороны раздавался только стук сердца и дыхание, которое парень четко слышал прямо у самого уха.       Винсент тут же оказался рядом с ними, возбужденно спросив, чуть запинаясь:       — Ты в порядке, Клауд? — он заметно дергался и округлил глаза в ужасе, будто парень в обнимку с сыном его любимой женщины полетел с обрыва, а не валялся в траве. — В порядке?       Страйф не ответил, забывшись, потому что впервые осознал, какое же это странное дело — стук сердца и дыхание… Признаки жизни, признаки существования, признаки пребывания в этом мире. И сейчас он слышал доказательства того, что не потерял своего врага безвозвратно.       — Клауд? — повторил Винсент, сжав голову в плечи. От волнения и шока от произошедшего он аж растерял всю свою крутость, и потому нетерпеливо потребовал. — Отвечай!       — Мы живы. Живы блин. — Клауд положил раскинутые руки на спину Сефирота. Он смотрел в голубое небо, ощущая чужое тепло и чувствуя… Облегчение. Впервые за долгое время. — Я не буду его убивать, Винсент. Я не хочу.       Валентайн упал на колени рядом. Это всё, что он хотел услышать.