Грехопадение и моя победа

      …Первые пять лет Клауд Страйф ни с кем не говорил и никому не смотрел в глаза. Просто не мог. Но его и не заставляли, помня, почему. Правда, все те, кто не знал его, в первый раз встречая его, смущались тому, как низко он держал голову, как нервно дрожали у него пальцы, и как постоянно в его глазах можно было прочитать раскаяние. Но всем было понятно, что этот человек пережил нечто тяжелое и сделал такое, о чем просто так вслух не говорят. Он только кивал или отрицательно качал головой, указывал жестами и больше любил писать записки, будто был немым. Иной раз его принимали за больного или слабовольного человека — и такой глупец быстро сожалел о выборе обидеть паренька.       Жил этот странный человек в заброшенном хлипком особняке, что был недалеко от некогда заброшенного городка, который нынче же назывался Нибельхейм II. Нибельхейм II заполонили в своё время разные скитальцы, у которых не было крыши над головой из-за злодеяний «электрокомпании Шин-ра», и вскоре место вернулось на карты мира с новым названием. Дети этих людей любили подходить близко-близко к старому особняку, куда им запрещали ходить, и видеть издалека, как кто-то в окне смотрит на них равнодушно.       Так и поползла дурная слава о человеке, который, вроде как, совершил тяжкое преступление, и теперь жил с вечным чувством стыда, но был опытен в бою и, вроде как, обижать никого не собирался, потому он и работал наемником, часто занимаясь простой охотой. Каждый житель Нибельхейма II знал о нем, и у каждого было своё отношение, но, какое бы оно ни было, никто не хотел тревожить этого человека, у которого итак, как было легко видно, голова вечно забита тревожными чувствами. Иногда, правда, находились странные люди — и женщины, и мужчины — что сознавались ему в романтических чувствах, а он только останавливал их жестом, отрицательно качал головой, брал из блокнота листок, и писал короткое:       

«Я вдовец»

      Первые пять лет Клауд Страйф не мог говорить и смотреть в глаза друзей. Он никогда не приглашал их к себе в гости, не писал им письма, но они сами к нему приходили, сами ему писали, зная, что он не напишет в ответ, но прочтет. Нет, конечно, поначалу никто не хотел вспоминать, что этот самый Клауд Страйф был, потому что однажды он сильно всех подвел и разочаровал своим преступлением. Но время шло дальше, и всем итак было очевидно, что единственный, кто мог себя заслуженно наказать и судить, был только сам преступник, чем тот и занимался, вечно бледный, белее снега, ни живой и ни мертвый душой. Так что больше ни у кого не было сил и желания держать обиду и гнев на него. Своё тот уже получил.       »…Марлин передает тебе пламенный привет. Стал часто замечать, как она гуляет с пареньками, такими же тощими и заносчивыми, как ты. Ух, только пусть попробуют обидеть мою милую Марлин! Мало им не покажется!       Мы приедем навестить Тифу в следующем месяце, когда будут школьные каникулы у дочурке. Ты там ешь нормально, а то ты был толще палки, когда я в последний раз тебя видел.       И чтоб когда я приехал в следующий раз, ты посмотрел мне в глаза. Понял?       От Баррета, когда-то номер один экотеррориста!»       Клауд аккуратно сложил все письма, что он прочитал за сегодня, в выдвижной ящик стола, и плотно закрыл его. Писать в ответ он, конечно же, не собирался. И хотя он хотел скомкать каждое прочитанное письмо, а то и вовсе перестать их читать, рука не поднималась так поступить. Он убрал в сторону канцелярский нож, которым вскрывал письма, на минуту задержав взгляд на нем. Очень часто к нему приходило желание больше вскрыть им вены, а не письма. Но он, помотав головой, прогнал наваждение, и плюхнулся на кровать.       Скоро он увидит сны, где его обнимает однокрылый ангел. Когда эти сны становились слишком яркими и безудержными, он выходил из особняка, шел в сторону гор и ложился прилечь на мокрые от тумана травы, чтобы взглянуть в звездное небо. Может быть, где-то там его враг, смотрит на него, насмехаясь над несчастьем глупой куклы, и эта мысль почему-то успокаивала его.       В печальном особняке всегда серо и уныло, особенно после всего того, что в нем происходило. Слишком много тоски на одно место. И Клауд бы не стал прибирать свой новый дом, не стал бы о нем заботиться, если бы только не мысль, что на нем лежит бремя заботы о таком важном месте — ведь столько судеб было из-за него изменено. Так что, лишь бы особняк не развалился, он чуть за ним приглядывал, ремонтировал, приводил в порядок. И каждый раз, как к нему приходили в гости члены «Лавины», по их лицам можно было прочитать недоверие к этому месту, нелюбовь даже, но зная, что Клауд себя здесь заключил, словно в тюремную клетку, старались только украсить место. Сид как-то раз, приехав вместе с Кат Ши, починили ветхие старые входные двери, хотя никто об этом их не просил, а Наначи однажды привез из своего родного уголка традиционные украшения.       Страйф ни о чем их не просил, и помощь их не мог понять — чем он, человеческое отродье, состоящие из сожалений о прошлом, заслуживает толику света?       Иногда к нему в гости заглядывали Винсент Валентайн и Юффи Кисараги. Когда они приходили к нему, его лицо покрывалось крупными каплями пота, но какая-то решительность в его глазах была видна. Если они хотели встречи с ним, значит, пусть будет — их желание было для него важнее его собственных чувств и тревог. На шестой год, когда они сидели за одним столом и рассказывали ему, как их жизнь круто поменялась, он вдруг поднял голову, взглянул на них, и из его глаз преспокойно потекли чистые слезы. И только ровным голосом произнес:       — Спасибо, что смогли меня простить.       На письма он так до сих пор и не отвечал, хотя писал черновики — не решился отсылать их, пока что. В гости так и никого не звал, но уже мог смотреть в глаза пришедшим. Но никто не торопил его, никто не говорил вслух, что в его жизни стало всё налаживаться, говоря с ним так, словно всё уже хорошо, как говорят с больным ребенком, идущим на поправку.       На седьмой год он вышел в город поговорить с людьми, как обычный человек. Ему это тяжело далось, и его смущению не было конца — он часто краснел, и спотыкался на простых словах. Но никто не стал прогонять его, пусть некоторые волнительные люди смотрели на него недобро. Тифа тогда водила его от дома к дому, часто приобнимала его и говорила, что как же она счастлива, видеть его таким оживленным.       На седьмой год, в один солнечный летний день и произошло нечто удивительное, хотя, мало кому этот день оказался важен — только двоим.       Это был чудесный денек, такой же, как дни до этого, для шестилетней девочки по имени Айрис, дочки главы деревни. В то знаменательное утро она бегала босиком по зеленным лугам, потому что, ну, кто её остановит, серьезно? Мамы рядом не было, чтобы сказать, что это опасно, ибо вдруг она наступит на стекло или поцарапается об камень, и что лучше пойти тренироваться, качать руки. Потому девочка с большим удовольствием и бегала, смотря в чудесное синее небо над головой.       В её маленькой розовой сумочке были драгоценности, которые ей достались от мамы, и которые она сама нашла. Одним из этих драгоценностей был билет на пьесу, буквы на котором были стерты временем, но надпись внизу всё ещё была читаемая:       

Та история, что вы, быть может, не хотите увидеть, но познаете.

      И красовался рисунок двух мужчин, что скрестили мечи в бою.       Этот билет она тайно стащила с чердака, ибо было в нем что-то манящее. Другим сокровищем была красивая музыкальная шкатулка, которую ей запрещали выносить из дома, но она всё равно им красовалась перед подружками, говоря, что это подарок одного мрачного-мрачного дяденьки, которого она пару раз встречала на дне рождения матери.       И прошел бы этот очередной беззаботный денек незаметно, если бы она вдруг не увидела вдалеке от себя красивого худощавого мальчика с заплаканным лицом и в белом больничном халате, что стоял среди трав неподвижно, рассеяно смотря на горизонт. Тогда милая Айрис бросилась бежать к нему со всех ног, остановилась перед ним, и застыла с удивлением — мальчик был такой обыкновенный и необыкновенный, казался ей знакомым, но непонятным. Он, заметив, что к нему подошли, тоненько к ней обратился, сдерживая слезы и приподняв подбородок:       — Помоги, пожалуйста, девочка. Я потерялся.       — Помогу, конечно! А что значит, «потерялся»? Ты не местный?       Он почему-то смутился этому вопросу, словно не хотел отвечать, и лишь таинственно спросил в ответ:       — Что значит «не местный»?       — Ну, значит, ты это место не знаешь, а оно не знает тебя.       Незнакомый мальчишка горестно вздохнул, подняв глаза к небу.       — Тогда никакое место мне не местное. И в любой истории, ты — не местный.       — Даже если история крутая?       — Её остается только познать, думаю. И потом с ней расстаться.       Девочка ещё сильнее удивилась. Странный какой, но говорить с ним весело. Тогда ей вдруг вспомнилось, что в непонятной ситуации надо обратиться к взрослому, и она, прыгая, поделилась важным знанием, что ей доверили родители:       — Если ты потерялся, мы должны пойти к взрослому! Я знаю одного крутого дядю, к которому моя мама говорила, если что, я могу обратиться за помощью! А ещё он рассказывал мне и моим друзьям крутые-крутые истории про свои приключения! Хочешь, пойдем, послушаем? Я уверена, он тебе поможет!       Мальчик оживился, и закивал головой. Он вытер слезы, и протянул руку, и девочка взяла её в свою.       — Побежали! Не плачь больше, потому что он тебя развлечет крутой историей! Там будет всё-всё!       И они бросились весело и беззаботно бежать по лугам, к деревне.       В тот день, в тот знаменательный час, Клауд Страйф, закинув ногу на ногу, сидел на валуне, что был недалеко от особняка, ставший ему домом, и смотрел вниз, на Нибельхейм II. Рядом с ним стояла Тифа Локхарт, сложив руки за спину и смотря на горизонт. Она говорила заботливо, аккуратно, но можно было услышать нотки обеспокоенности и грусти в её голосе:       — Клауд, ну же, тебе стоит перебраться к нам. Мой муж совершенно не против, он к тебе хорошо относится — ты же ему жизнь спас на прошлой охоте, помнишь? С тех пор он переменил своё отношение к тебе. И Айрис ты нравишься — ей нравится с тобой играть, она всегда с нетерпением ждет встречи с тобой. Не стоит тебе дальше жить здесь, в этом ужасном особняке…       — Не могу, Тифа. — только спокойно дал он свой ответ, не взглянув на неё, медленно затянувшись сигаретой.       — Почему?.. — бросила она на него взгляд.       Мужчина тяжело опустил голову, и только сказал тише, чуть удивленным голосом, в котором читалась растроганность и не вера:       — Вдруг он вернется?       Тифа, конечно же, поняла, о ком речь, и взгляд у неё стал с оттенком беспокойства. Она, не сводя глаз с него, хотела было сказать, что такое не может произойти, хотела поспорить, убедить в том, что её предложение нужно принять, но Страйф продолжил говорить, всё дальше рассматривая Нибельхем II и занимаясь медленным наслаждением сигаретой:       — Хотя, я с самого начала не верю, что это произойдет. Да и если он вернется, это только плохо, мало ли, опять попытает счастье мир захватить. Но я буду тут. Буду ждать. Если он вернется, то обойдет все нам знакомые места в поисках меня. Не могу я своего врага подвести.       Почему-то он звучал так, будто верил. Почему-то по тому, как он смотрел на оживленную деревушку, можно было прочитать не требовавшую чудо надежду. И Тифе от этого стало только хуже, чем, если бы он начал, как сумасшедший, спорить, что Сефирот обязательно придет. Но он вдруг поднял взгляд на неё, и, едва шевеля губами, проговорил:       — Я знаю, что не заслуживаю, чтобы он вернулся. Может быть, когда-нибудь заслужу. Но скорее всего, помру до этого.       Больше ничего не говоря, он медленно перевел взгляд обратно на деревню. Тифа, опустив голову, произнесла другое предложение, стараясь звучать беззаботно:       — Хорошо. Не буду пока уговаривать тебя перебраться к нам. Но приходи к нам на ужин сегодня, ладно?       Страйф, не оборачиваясь, только кивнул, и Локхарт, понимая, что он исчерпал оставшиеся силы, и теперь пребывает в своих болезненных, грустных грезах, оставила его в покое, развернувшись и уйдя, ничего больше не говоря.       Время шло к обеду. Дома она будет с дочуркой Айрис есть печенья в виде чокобо и читать ей сказки. Во всех домах будут счастливые пары, счастливые дети, и будет всюду смех, полный радости. Страйфу же оставалось сидеть на валуне, смотреть в голубое небо и ждать. Ждать, оставаясь несчастливым, потухшим, как свеча. Ждать ещё один день. Может быть, ещё один год. Или ждать, когда смерть за ним придет…       — Извините, сэр. Не могли бы вы мне помочь?       Клауд обернулся на мальчишеский голосок. И он, конечно же, узнал, всё понял, осознание произошло быстро. У него тут же задрожали руки, и он смутился, занервничал. На минуту он опять обернулся к горизонту, не зная, потушить ли ему сигарету, чтобы не дымить на мальчика, или достать ещё одну, потому что сердце громко стучало, а всё его тело наполнилось волнением? Но он так и не решился выбрать, и, обернувшись вновь к мальчонке, лишь убрал сигарету в сторону. Он спросил его, стараясь звучать спокойно, но голос предательски дрогнул:       — Чем тебе помочь, малец?       — Мне сказала Айрис, что к взрослому надо обратиться за помощью, если потерялся, и сказала придти сюда, а сама убежала обедать. Я, кстати, тоже голоден…       Но как так? Но как так, что всё произошло взаправду? Нет, даже если это и произошло, глупо считать это чудом или счастьем. Эта встреча, которая, казалось, невозможна и была так желанна им, лишь грустное напоминанием, что всё потеряно.       — Взрослых в городе полно, парень. И куда подобрее и поживее меня. К ним и иди. — ответил мужчина, стараясь звучать равнодушно и меланхолично, и, не выдержав напряжения, сделал затяжку, отвернувшись.       — Мне нужна именно твоя помощь, Клауд Страйф.       У Клауда так сильно дрожала рука, что убрать сигарету изо рта оказалось тяжело. Да, конечно, будто у него было право отмахнуться от этой судьбоносной встречи, будто у него было право отказаться от ответственности! Он ощутил собственную моральную слабость, и, судорожно выдохнув, закрыл на минуту глаза, попытавшись успокоиться. Вновь обернувшись к мальчику, он спросил его чуть добрее:       — Откуда ты?       Только сейчас он разглядел его получше. Бледный-бледный мальчишка лет семи, вытянутый, с длинными спутанными белыми волосами и пронзительным, пугающим взглядом. Нет, не так. Глаза у него были полны какой-то светлой, доброй тоски, которая, казалось, легко могла перетечь в разочарование и ненависть, словно лед, что вот-вот растает весной. И, в то же время, про него можно было сказать, что душа у него хрупкая, беззащитная и скромная, как раз, как весна. Он стоял в белом больничном халате, который странно носить здоровому мальчику в солнечный летний день вне стен больницы…       Встав на носки, он вытянулся, и указал одной рукой в небо, другой — в землю, после чего дал размытый ответ четким голосом:       — У меня отец — космос, мать — земля. Моё существо, нутро, оно явилось из места, где много-много звезд, и любой, кто живет на поверхности этой планеты, её сын. Хотя, родителей не очень люблю… — он вдруг смутился, опустился на ноги, опустил руки вдоль тела и отвел взгляд в сторону.       — И что же ты от меня хочешь? Чтобы я тебя вернул в космос, может, в глубокую пещеру отвел? — без злой иронии спросил мужчина, наклонив голову и ожидая ответа, кажется, готовый исполнить любой каприз мальчонки, и в его глазах можно было прочитать столько щемящих чувств, что смутился бы любой.       Мальчик, нервно потирая ладони друг об друга, и продолжая смотреть в сторону, дал свой ответ неуверенным, слабым голосом, но в котором читалась твердая воля:       — Я хочу, Клауд, быть с тобой. Чтобы у меня был новый дом.       — Почему именно со мной?       Он взглянул в лицо мужчины, имя которого знал, словно оно было его путеводителем, причиной, чтобы дышать. Оно казалось ему таким бесконечно знакомым, словно существовало, чтобы он мог на него смотреть и всегда-всегда читать грусть в голубых глазах. Какие-то сильные чувства возникали в груди мальчика, просившие его, чтобы он сказал этому человеку, что они будут счастливы. Но почему? Что-то подсказывало ему, что ответ не нужно искать, что причина не имеет значения, что важно лишь это странное желание быть рядом с этим человеком, даже если между ними будет только холод и тишина.       — …Я не знаю, ничего не знаю, и мне некуда идти. Я чувствую только, что должен был найти вас. Прошу, разрешите мне с вами остаться. — совсем тихо сознался он.       Страйф сгорбился, закрыл лицо руками. Некоторое время они молчали, и мальчик только осторожно косился на мужчину, всё желая услышать, как тот согласится, скажет «да», и перестанет тянуть тяжелую паузу. Детская и простая наивность заставляла его думать, что всё будет легко, что его просьбу исполнить — совершенный пустяк. Но этого не происходило, и он начал этому смущаться, чувствовать, как беспокоиться, что, может быть, ему откажут, и не важно, как сильно он хотел исполнения своего желания.       И, наконец, ответ был получен. Клауд, не убирая рук с лица, смиренно проговорил с некоторым холодком, с таким разрушающим, горестным холодком, который хуже любой смертельной раны:       — Нет, если хочешь новый дом, иди к другому. Со мной не стоит быть. Я должен оставаться один — не заслуживаю быть счастливым.       Ответ удручал. Мальчик не мог поверить, что чужие сложные чувства могут стать препятствием, из-за которого они разойдутся и лишаться чего-то стоящего. Какая глупость жизни…       — Только жалкий человек скажет, что не заслуживает счастья. — внезапно весьма грубые слова вырвались из него, и он в отвращении дернул губой, но вместе с этим, в его глазах можно было прочитать сочувствие, пусть оно было не добрым и нежным, а таким, которое есть только у хмурых взрослых.       — Я преступник. Преступники не заслуживают счастья. — спокойно возразил мужчина, подняв на него голубые глаза.       К его удивлению, а может, и к радости, мальчик гордо поднял подбородок, подправил белые волосы, и, стараясь звучать солидно, по-взрослому, но явно с волнением, заявил:       — Я тоже чувствую, что не заслуживаю счастья, что я был плохим, пусть и не помню, как. Но я не буду спрашивать у мира, заслужил ли я жить теперь счастливо. Просто возьму, да начну.       Какая эгоистичная и жестокая мысль. Под стать какому-нибудь злодею. Но Клауд почувствовал в этих детских словах недетское желание познать искупление, и он это признал.       — Что и следовало от тебя ожидать. –присвистнул он, не найдя больше других слов, и мальчик смутился, не поняв смысла его слов.       Незваный собеседник вдруг дрогнул всем телом, и его нервный взгляд забегал по лужайкам, по городку, и вся та солидность, весь тот образ будто бы будущего стойкого героя, начал рушатся, и он, опустив голову, вдруг заплакал тихо. Клауд тут же вскочил на ноги, совсем не ожидая, что такое произойдет, и осторожно к нему подошел, с тревогой осматривая маленький чужой облик.       Мальчик казался таким глубоко несчастным, как невинный цветок, что медленно погибал, и безмолвно просил небо о дожде. Страйф понял, что до этого маленький человечек скрывал ото всех недетское горе, стараясь стойко всё выдержать, но не смог, стоило ему услышать, что его страстное желание может не исполнится, и он останется совсем один.       — Я просто хочу, чтобы у меня, наконец-то, был дом, даже если я этого не заслуживаю. Я теперь буду хорошим-хорошим, только разреши, Клауд, остаться… Разрешите мне остаться у вас… — жалобно умолял он, и громко всхлипнул, пряча лицо от мужчины.       Вдруг он почувствовал, как его плеч коснулись шершавые, мозолистые руки Страйфа, и тут же, убрав руки от своего личика, поднял заплаканные глаза на него. Тот едва заметно улыбался, будто пытался успокоить, и небо миролюбиво за ними наблюдало, так что вскоре мальчик успокоился, поняв, что человек перед ним всё понял, всё принял.       Страйф держался, чтобы не заплакать, не упасть в колени к пришедшему, и, сделав судорожно вдох, решился. Не будет он отступать, понимая, что ему подарили небеса. Это было бы самым жестоким, что он совершил в своей жизни, если бы он, отдавшись тьме и тяжелым чувствам от своего прошлого, отвернулся от того, кто вернулся и требовал от него, чтобы они вместе достигли счастья.       — Хорошо, не могу отказаться, раз ты так навязался. — фыркнул добродушно он, отпуская мальчика, и вдруг протянул руку ему, — Но прежде, чем мы пойдем ко мне, а вечером в гости на ужин, надо бы нам познакомиться, как положено. Клауд. Клауд Страйф, которого ты искал.       Лицо мальчика, стоило ему услышать эти слова, прояснилось, и он совершенно по-детски счастливо заулыбался. Вытерев слезы, он протянул свою маленькую ручку в ответ, и, стоило им обменяться крепкими рукопожатиями, он гордо произнес, легко и счастливо, зная, что всё будет теперь хорошо:       — Рад знакомству с вами, Клауд Страйф. Сефирот.