Город без окон

Глава 25

«Перемены слагаемых»

      Работа отдавала затхлым душком каторги. Каждый день — серый отпечаток предыдущего, вязкий, как недомытый бокал. Утро зияло пустотой, эхом отдавало одиночеством, вынуждая Руслана погружаться в бездну телефона. Из стайки юных официанток, словно мотыльки, слетавшиеся на тлеющий уголек, кто-нибудь непременно подсаживался рядом, щебеча о местных дрязгах и кухонных романах. Руслан, натягивая на лицо подобие улыбки тщетно пытался укрыться со своими тенями, с той пустотой, что расползалась в его груди, обвивая хладное сердце. После полудня, когда ленивая река посетителей начинала нехотя течь, гаджет нырял под барную стойку, а шатен изображал кипучую деятельность.       Работа — суха, словно выжженная земля, а монотонная череда действий — начистить бокалы, разлить водку по стопкам, налить пиво в стаканы и оставить их на барной стойке, как жалкую добычу, пока ловкие руки официанток не растащат их по углам. Но у Руслана было и другое, тайное пристрастие, расцветавшее в тишине, когда никто не мешал, — самопоедание, словно старый, изъеденный молью гобелен, он вытягивал нить за нитью из собственной души.       Каждое утро парень предавался мучительному самоанализу, терзал собственную душу, выворачивая ее наизнанку. И то не всегда было раскаянием в грехах — часто это было блуждание в лабиринтах абсурда, где каждый поворот мысли уводил все дальше от границ реальности, словно в некую зыбучую топь. Например, чтобы уклониться от мелких ссор, тех пустых перебранок, что время от времени возникали с Даней из-за бытовых пустяков. Но тут же из мрачных глубин на него обрушивались воспоминания о так и не полученном образовании, о сокрушительных провалах в веб-проектах. И тогда все остальное — даже Даня, его тепло и забота, казавшиеся прежде спасительным маяком, — все это меркло и блекло, а он сам низвергался в бездну самобичевания, превращаясь в жалкого героя своей личной трагедии. И винил себя до кровоточащих губ, до отчаянных, лихорадочных попыток отвлечься хоть на какую-нибудь, пусть самую глупую, мелочь.       Тушенцов невольно сощурился, как от резкого света, тщетно пытаясь стряхнуть липкие мысли, которые цеплялись за его сознание, омрачая день. Даня уже два часа хранил тягостное молчание, не удостоив ответом ни единого сообщения, словно канул в небытие, а еще вчерашним вечером после Ильи заперся в спальне. И сейчас Руслан, как загнанный зверь, забившийся в угол, сам себе нашептывал успокоительные заклинания, пытаясь уберечься от неминуемой беды: не отвечает, ибо погряз в лекциях, он же вечный странник по тропам науки, или опять, а вчерашний вечер с Ильей — всего лишь дружеская посиделка, ведь они же давние друзья, просто друзья, и нечего поддаваться терзаниям. Он не затворился, а предавался учебе, конечно же, только учебе. Татуированные пальцы, нервно барабаня по холодному экрану телефона, развернули его на себя, отчаявшись выведать у него тайну, и заметили, что Даня в сообщении просит перезвонить. — Руслан, принеси бутылку коньяка и три бокала, — голос официантки, резкий и сухой, как щелчок кнута, вырвал телефон из ослабевших рук. — Там опять твой друг приехал, — слова прозвучали с каким-то скрытым сарказмом, как будто она знала больше, чем позволяла себе говорить.       Карие глаза поднялись, изучая блондинку напротив, пытаясь прочитать в ее глазах ответ, проверяя, не случилось ли какого-то сбоя в матрице, и действительно ли они говорят об одном и том же человеке. — Руслан, — процедила девушка, словно каждое слово было пропитано ядом, ее тон был столь же острым, как лезвие бритвы, — разлей заказ и исчезни. Сегодня людей все равно немного, так что можешь не утруждаться.       Парень, словно марионетка, безмолвно повернулся к стойке с алкоголем, выполняя просьбу с неуклюжей, почти лихорадочной поспешностью. Он делал все с механической быстротой, глазами обыскивая поверхность в поисках заветной пачки сигарет. — Ты со мной не разговариваешь? — голос коллеги прозвучал вкрадчиво, скользя по позвоночнику, вызывая неприятный холодок. — Маш, отвяжись, а? — шатен, поставив заказ на барную стойку, резким движением выхватил куртку и пачку сигарет и направился к выходу, — Прикроешь меня, если спросят? — бросил он, не удостоив ее даже взглядом, перехватывая на ходу свои вещи. — Прикрою, — официантка, с каким-то едва заметным торжеством, переставила все на поднос, — Ты уже месяц ходишь недовольный и раздраженный, зарплату что ли не заплатили? — Не лезь, — Тушенцов передразнил ее и с раздражением распахнул дверь, выходя на улицу.       Поздний февральский вечер опустился на город, холодный и темный, как склеп, словно провалившись в преисподнюю. Необычайно обильный снег, казалось, валился с небес, и каждый кристаллик, падая, напоминал о терзающих тревогах. Но тут, в мерцании тусклых фонарей, парень различил знакомый силуэт машины и невольно пошел к нему, поднося сигарету к губам и поджигая ее с нервной дрожью. Попутно набрал номер Дани, но тот лишь сбросил звонок. — Да, чем ты, черт возьми, занят-то весь день? — выплюнул Руслан себе под нос, вступая в отчаянный спор с собственным отражением в экране. — Какие люди, — раздался едкий голос Давида. Он вырвал телефон из рук друга с какой-то почти садистской легкостью, словно отнимал у ребенка конфету, и тот в ответ, словно обессилев, лишь успел открыть рот. — Может, ты сегодня пораньше освободишься? — Коля, обняв парня за плечи, тяжело вздохнул. — Я уже закончил, но должен был Даню забрать после пар, а он молчит, — Руслан вырвал свой телефон обратно, вцепившись в него, как утопающий за спасательный круг. На экране все так же зияла пустота, пожирающая его последние надежды. — У вас все стабильно? — хмыкнул Деймур. — Стабильно все херово, — пробурчал парень, ощущая, как горечь поднимается к горлу, сжимая его. — Интересно, почему же так? — кривляясь, протянул слова Коля, чуть заглядывая во все тот же пустой экран. — Вы что, приехали сюда, чтобы вынести мозг мне? — раздражение Руслана достигло предела, и он, словно пытаясь согреться, спрятал руки в карманах. — Руслан, — Коля, оглянувшись на Давида и кивнув ему, наклонился к Тушенцову и прошептал тихо: — Даня уже месяцами добивается от тебя хоть какого-то признания, а ты молчишь. Ты же со мной все, как на духу, рассказывал, так и с ним поговори, хватит тянуть. — Он разочаруется, — прошептал шатен, боясь, что его слова долетят до чужих ушей, и сощурился, будто защищался от палящего света, обнажающего его тайны. — И вообще, это не ваше дело, не лезьте в мои отношения, — он сделал последнюю затяжку, вдыхая никотин, и выбросил окурок на землю, растирая его ботинком. — Не наше дело, а ты ходишь, как тень, и не пытаешься ничего исправить, — блондин потер руки, чувствуя, как холод пробирается под кожу, но в его словах, как ни странно, сквозила искренняя забота, — Я бы тебя уже давно бросил, честное слово. — Ладно, черт с тобой, поговорю, — проворчал Руслан, чувствуя, как раздражение поднимается до самых корней волос, словно яд, проникающий в организм, — Доволен? — Мне домой к Арише пора, а то она мне все уши прожужжала, — сказал Давид, взглянув на телефон, как на секундомер. — А вы опять секретничаете? — Да, — Коля довольно потянулся, — Вот у человека, который в отношениях, секса меньше, чем у меня, хотя у меня его почти нет. — Заткнись, — бросил Руслан, чувствуя, как от стыда горят щеки. — Можно не при мне эти подробности? — скривился Давид, словно его вынуждали есть противную еду. Он дернул Ромадова за плечо: — Едешь или нет, любитель подробностей? — Еду, — как обиженный ребенок пробормотал Коля, словно его лишили любимого леденца. — А чисто ради научного интереса, можно подробности? — О чем? — Руслан нахмурился, пальцами перебирая ключи в кармане. — Ну, а как все у вас происходит? — Коля, тебе таким образом было интересно, как целоваться с парнями. Проверил? Сказал, что ты точно гетеро, а теперь из тебя так и прет это любопытство, — Давид недовольно цокнул, пристыдив за назойливость. — Ты у нас специалист по всему, — проворчал Руслан и быстро напечатал Дане сообщение, что скоро будет. — Ладно, ребят, спасибо, что заехали, лучше бы и не приезжали. — Может, послезавтра соберемся? Я уже забыл, как вы выглядите, — блондин открыл дверь в машину к Давиду, — Вы в своих отношениях обо мне забываете. — Найди себе женщину, парня, или хотя бы хомячка, — Руслан направился к своей машине, сбегая от чужого вторжения в его жизнь. — Это же ради интереса, научного! — Коля вскинул руки, — Какие вы оба душные. — Пока, Руслан, — махнул Давид, — Если что пиши и звони, а то ты реально какой-то раздраженный в последнее время. — Все наладится, — произнес Руслан, разблокировав машину, — До скорого.       Руслан сел в машину, ожидая пока она прогреется. Краем глаза заметил, как уехали друзья. И карие глаза пристально уткнулись в экран телефона, где тут же пришло сообщение от Коли с повторением просьбы. «Поговори с Даней». Руслан тяжело вздохнул, разглядывая свои татуировки на пальцах так, будто впервые их увидел. Но каждый день подобным он и не занимался, поэтому сейчас застыл в заметных неровностях партаков, которые набил через каких-то знакомых, потому что так дешевле. У левой руки под рисунками следы прошлого — шрамы, словно нити серебристого шелка, тянулись вдоль костяшек, искривляясь и переплетаясь, как пересохшие русла рек. Когда-то они были багровыми ранами, пылавшими жаром отчаянного самобичевания, но теперь — стали тусклыми метками с легким перламутровым отливом, каждый из которых нес в себе отпечаток момента, когда он, в своей наивной безысходности, искал утешение в пламени. Он ненавидел эти шрамы. Они были постоянным напоминанием о его слабости, о тех днях, когда он позволял боли управлять собой.       В глубине души понимал, что это уже не простая физическая отметина — это клеймо прошлого. Он никогда не касался их намеренно, разве что случайно, когда руки сами собой, казалось, тянулись к ним, чтобы убедиться, что шрамы все еще там. В такие моменты он с содроганием отдергивал руку, словно вновь обжегся.       Парень тщательно избегал разговоров о прошлом, но и не мог полностью отрицать его влияние на свою жизнь. Эти шрамы были его личной тюрьмой, из которой, казалось, не было выхода. Они свидетельствовали не о борьбе, которую он выиграл, а о той битве, которую он едва пережил, оставив на себе неизгладимый след поражения. Теперь он не искал в них ни смысла, ни силы — только надежду на то, что когда-нибудь сможет освободиться от этого тягостного чувства вины, которое эти рубцы вызывали каждый раз, когда он видел их или ощущал их под кончиками своих пальцев.       Уже прошло несколько лет, боли не было совсем, но был страх довести хоть раз себя или свои отношения до того кошмара, который, к счастью, закончился. Он не был идеальным партнером тогда, а сейчас изо всех сил пытался им стать, пытался соответствовать тому свету, который излучал Даня. Руслан любил его чисто, но каждый раз боялся всё испортить, боялся, что Даня увидит его истинное лицо и уйдёт. Он не стремился к темным временам, но и не мог вырвать из себя тот кусочек прошлого. Теперь парень не искал ни смысла, ни силы — только надежду на то, что когда-нибудь сможет позволить себе любить без страха.

***

      Сидя на скамейке перед университетом, Даня с тоской смотрел на переплетение чёрных проводов, словно пытаясь найти в их хаосе какой-то смысл, который ускользал от него в последнее время. Его мысли унеслись к прошедшей неделе, когда, в самую сильную пургу, они с Русланом вместе закрыли окна, достали все одеяла и пледы, что были в их квартире, и провели весь день в теплых, крепких объятьях, тыкаясь друг в друга холодными носами. Это была их маленькая крепость, островок спокойствия в бушующем мире, и Даня с грустью понимал, что эти моменты становятся всё более редкими.       Рыжеволосый кинул огарок сигареты в мусорный бачок, стоящий рядом. Курил он теперь лишь от усталости или от стресса, а студенческая жизнь была наполненной и напряжённой, принося всё больше причин для беспокойства. Даня устал. Он устал от постоянной гонки, от нехватки времени, от необходимости быть сильным и собранным. Он скучал по той нежности и безмятежности, которые он делил с Русланом в те дни, когда мир за окнами был поглощен снегом. Под внешней уверенностью и спокойствием, которые он так старательно демонстрировал, таилась тревога. Он боялся, что отношения потеряют ту теплоту, которая их связывала, что суета повседневности отнимет у них главное — способность находить утешение друг в друге. Часто ловил себя на мысли, что всё больше отдаляется от Руслана, что их жизни все больше расходятся, подобно проводам на небе, которые тянутся в разные стороны, не касаясь друг друга. — У нас по физике модуль поставили, — Лиза, с отчаянием во взгляде и театральным взмахом рук, словно перед ней разыгрывали трагедию, вырвала друга из задумчивости, — Может, соберем всю группу и пойдем в деканат жаловаться? Почему нас, медиков, заставляют ходить на лекции к приглашенным физикам?       Она нахмурила брови, ожидая не просто согласия, а бурного негодования. Даня же, выдыхая пар в морозный воздух, усмехнулся уголком рта, в глазах читалась легкая ирония: — Тебе заняться нечем? Зато меньше спросят. — У нас физика на первом курсе закончилась, — Лиза упрямо нахмурилась, когда они направлялись в здание университета после короткого перекура, — Зачем медикам туда идти? Пока декан не ушла в декрет, все было хорошо. Боже, кто вообще рожает детей после сорока? — А ты попробуй в девятнадцать, — наигранно улыбнулся парень, — Удивишь всех. — А ты поможешь? — лукаво спросила девушка, на что парень ответил недовольной гримасой, брови сошлись на переносице. — Дань, я шучу. Ладно? — У меня, кстати, есть девушка, — Кашин сказал это с нарочитой небрежностью, стараясь пресечь дальнейшее обсуждение личных тем.       Лиза, уже входя в конференционный зал, покачала головой: — Которую никто и никогда не видел? Верю. Конечно, верю.       Кашин не мог назвать Лизу подругой в полном смысле этого слова, ибо для него дружба была чем-то большим и глубоким, нежели просто способ убить время между скучными парами и монотонными перерывами. Но пошутить, обменяться легкими подколками, и поговорить о чем-то важном, что действительно волновало, — это всегда получалось у них легко и естественно, хотя их общение, как правило, не выходило за пределы учебного заведения, словно они были заточены в неком лабиринте, где стены были исписаны формулами, а потолок навис, как тяжелый серый свод. Это была их особенная, необязательная связь, основанная на понимании и легком юморе, словно небольшой, но такой желанный оазис в серых и однообразных буднях. И в этой необязательности, в этой непритязательности их общения, таилась некая особая ценность, не требующая ни клятв, ни обязательств, ни пронзительных взглядов, лишь легкая игра ума, позволяющая им укрыться от терзаний учебы.       В теплой аудитории, где царил неестественный холод, юноша не стал снимать куртку. Он медленно разложил тетради и ручку, начиная выполнять домашние задания, освобождая себя для более значимых дел. Мысли его уже покинули пределы университета и устремились к тому уютному пристанищу, где его ждали более значимые дела и карие глаза. — Ты доминантный элемент указал неверно, — девушка, с едва заметной, но всё же дразнящей игрой в глазах ткнула пальцем в тетрадь, — Смотреть надо на стехиометрические коэффициенты в уравнении реакции. Ты же это прекрасно знаешь, — добавила она, словно напоминая о небрежности.       Рыжеволосый отмахнулся от её замечания и заметил на телефоне сообщение от Руслана. Уголки губ тут же приподнялись, а на лице его проступила нежная, но явная улыбка.

«Я через час заеду

Если что, не торопись, я подожду»

— Я тебе ошибки исправила, — одногруппница, приблизившись слишком навязчиво, нарушая границы дозволенного, промурлыкала слова, — Не за что. — Лиза, — Даня, отводя взгляд от ее настойчивости, спросил с едва скрываемым раздражением, — Что с тобой сегодня? Ты какая-то чересчур заботливая. — А что со мной?       Ее слова рассыпались на осколки в звуке открывающейся двери, в голосе, что прошелся по аудитории, как ледяной ветер, глубоком и бархатистом. Каждая фраза была отточена, ясное изложение мыслей сочеталось с вкрадчивой мягкостью и какой-то зловещей медлительностью темпа речи, что напоминало неспокойное течение темной горной реки, уносящей все надежды в бездну. — Рад приветствовать вас, студенты, — преподаватель взял маркер и стал выводить на доске размашистые буквы, — Ярцев Артем Викторович, — блондин положил маркер на место, потирая руки, оглядывая аудиторию взглядом, в котором читалось нескрываемое высокомерие, — Есть ли у вас какие-то вопросы ко мне? — вдруг в аудитории затих шум, словно по мановению волшебной палочки, и зеленые и голубые глаза столкнулись, как два хищника: — В любом случае, на ближайший месяц я буду вести модульные лекции для всех ваших направлений. Этот факт неизменен, и вряд ли вы найдете хоть малейшую лазейку для бегства. Вы можете тешиться надеждами о том, что всё это лишь недоразумение, или, возможно, вы даже попытаетесь что-то предпринять… но, — он усмехнулся, и этот жест был хуже любого оскала, — уверяю вас, все ваши усилия будут напрасны. Это не запрос, не предложение, не вопрос, это приговор, который, — он выделил это слово, словно ставя последнюю точку, — не подлежит обжалованию. Так что, забудьте о прошлых днях, ибо теперь, — он медленно оглядел аудиторию, и в его взгляде читалась абсолютная власть, — Вы посещаете мои занятия. Не стоит тратить драгоценные мгновения на пустую болтовню, она здесь неуместна. Модуль завершится — и вы покорно сдадите зачет. Деканат вашего университета любезно попросил меня прибыть и провести эти занятия, — произнес он это слово с насмешкой, — полагаю, что для вас самих будет выгоднее завершить модуль сразу после завершения, чем бесцельно ждать, пока наступит май или июнь. Не скажу, что буду придираться, — он выделил слово, словно бросал вызов, — но строгость неизбежна. В ваших интересах внимать каждому слову, ибо так вы можете надеяться на скорейшее избавление от этого бремени, и не стоит даже пытаться пропустить хоть одну из моих лекций. — Ему лет-то сколько? Боже, а сколько распинались все о преподавателе, — зажглась Лиза, словно спичка, брошенная в порох, но тут, словно споткнувшись о препятствие, обратила внимание на парня, — Что с тобой? — словно отголосок из другого мира, донесся до Дани.       В мгновение ока мир вокруг потемнел, а реальность исказилась. Сердце пропустило удар, кровь зашумела в ушах, заглушая все остальные звуки, и яркие цвета окружающего мира слились. Паника охватила с силой, сжимая его грудь холодными, костлявыми руками, и лишь острая, физическая боль от впившихся в ладони ногтей возвращала его в действительность. — Прошу вас, верхнюю одежду нужно снимать, — Артем наблюдал за Даней, и его взгляд, настойчивый, даже вызывающий, словно нацеленный на душу, прожигал его насквозь.       Дрожащими руками Кашин стянул куртку, и взор его был направлен на клетки тетради, как на последний бастион в надвигающейся тьме. Паника подступала к горлу, как ледяная петля, сжимая вздох, словно лишая последнего глотка воздуха.       Только не сейчас, — пронеслось в сознании. Даня был слишком счастлив, слишком любим, чтобы позволить мрачному предчувствию нарушить хрупкое равновесие. Отношения с Русланом были самым дорогим и ценным, что было у него, словно последний проблеск света в этом тусклом мире; он никогда и ничего не ценил так сильно, как эту хрупкую связь, как если бы она была последней нитью, удерживающей его над пропастью. Спокойствие, размеренность, стабильность, — все это, словно песок сквозь пальцы, вымывалось из его жизни. За последние месяцы им и без того хватало проблем, но теперь всплывала самая глобальная проблема их отношений, которую они все никак не могли обсудить, стояла перед ним во всей своей зловещей красе. И у этой проблемы было имя — Артем. — Даня, ты весь бледный, — Лиза повернула друга к себе, нежно прикоснувшись пальцами к его холодной щеке, — Может, тебе к врачу сходить? Ты плохо выглядишь. — Я промёрз на улице, — прошептал рыжеволосый, стараясь скрыть дрожь в голосе. Ложь давила ему на грудь, а головокружение с каждым вдохом усиливалось, делая язык непослушным, словно чужой, а рот — совершенно сухим, — Всё в порядке. — Ты трясешься весь…              В этот момент задорный голос одного из студентов с другого курса прервал их тихий разговор, разрушая последнюю хрупкую защиту. — Наши медики — не будущее страны. Не обращайте внимания, — прозвучало это с легкой иронией, словно насмешка, и Даня невольно оглянулся на источник этого мрачного веселья.       У доски, среди запутанного лабиринта формул и графиков, с явно недовольным выражением лица на него смотрел Артем. Но после этих слов на лице преподавателя мелькнула странная, почти нелепая улыбка, как кривая ухмылка демона, которая заставила замереть в ужасе, в ожидании чего-то неизбежного. Видимо, перешептывания с Лизой привлекли внимание всех. — Давайте отношения за дверью выяснять, — Ярцев, чуть наклонив голову, обратился к парню с неожиданной мягкостью, — Извините, что нам пришлось отвлечься, студенты, но, к сожалению, важно внимание всех. На чем я остановился? — он взглянул на доску, и в его глазах мелькнул хитрый, искрометный огонек, как предвестник грядущих бедствий, — Так, продолжим.       Лекция проходила в полумраке наступающих сумерек. За окнами, словно густая черная краска, сгустились тени, поглощая свет, а в аудитории разносился лишь шелест листаемых страниц. Все покорно погрузились в мир формул и теорем, забыв обо всем остальном, кроме одного. Этот один, — Даня, с горечью и нескрываемым негодованием прожигал преподавателя взглядом, стараясь прожечь насквозь, до самой сути, до того гнилого нутра, что он скрывал за фасадом безупречности.       Артем был таким же, каким он предстал на их последней встрече, словно демон, застывший во времени: безупречно выдержанным, с отточенными манерами, одетым с иголочки в дорогую рубашку с запонками, блестящими, словно лед на поверхности темного озера. Светлые кудри легкими волнами спадали на его лицо, мягко затемняя резкие черты, что делало его образ ещё более обманчивым. Эта небрежность в прическе, несмотря на безупречный костюм, придавала ему какой-то странной, почти зловещей человечности, словно он был не идеальным роботом, а живым человеком. Он постоянно поправлял очки, что спадали на переносице, словно пытаясь скрыть истинные намерения за стеклом, но все же снял их, внимая взору крупный шрифт на доске.       Два часа протянулись мучительной вечностью, издеваясь над Даней с садистским энтузиазмом и заставляя его тонуть в вихре собственных мыслей. Наконец, последний звонок разнесся по аудитории, освобождая от плена учебного процесса. Все студенты поспешили разойтись, но рыжеволосый намеренно задерживался, медленно собирая свои вещи, готовясь к последнему рывку, надеясь на возможность остаться наедине с Артемом и задать тот очевидный, но не менее важный вопрос. — Что ты здесь делаешь? — если бы они оказались где-нибудь в тёмном переулке, юноша, без сомнения, уже раскрыл бы руки для драки, но теперь он с трудом сдерживался, медленно подходя к Артему. — В прошлом году ты говорил, что стал акционером какой-то крупной компании, а теперь преподаёшь в провинциальном университете? Фиговый карьерный рост, не правда ли? — Даня небрежно опустился на первую парту, со скрытым интересом наблюдая за каждым движением. — Если никаких вопросов по лекции нет, то я думаю, нам следует расстаться на сегодня. — Ты хочешь, чтобы меня отчислили? — Кашин приглушил звонок телефона в кармане, не обращая на него внимания. — Я приглашенный преподаватель. Не волнуйся, у медиков лекции по физики больше для кругозора, нежели профессиональный предмет, — неожиданно Артем хмыкнул, перебирая папки на столе и краем глаза поглядывая на собеседника, — Если я буду тебе вредить, то лишь подтолкну Руслана к тебе, да? — Здорово, что мы не будем строить напыщенных иллюзий и поговорим прямо, — Даня резко ответил, — Что тебе нужно? — А ты посмелее и посговорчивее стал с нашей последней встречи, — Ярцев улыбнулся, его улыбка была ледяной, едва заметно кривя губы. Он поправил запонку на манжете, жест был отточен и грациозен, — Даже взгляд совсем другой, и выглядишь намного лучше.       Рыжеволосый, неловко переминаясь с ноги на ногу, почесал затылок. В горле стоял ком, который он упорно пытался проглотить, скрывая волнение за маской. — Спасибо, мне приятно, — пробормотал он, — Но, знаешь ли, если хотел подкатить, то я в отношениях. — Знакомая манера сарказма, — отметил блондин, — Видно, как мы оба хорошо знаем Руслана. Он же так любит правильных людей.       Даня вздохнул, и этот вздох был подобен крику отчаяния, ему нестерпимо хотелось покончить с этим разговором. Он бросил взгляд на свой мобильный телефон, где, словно призрачный маяк, уже мигала иконка сообщения от Руслана, терпеливо ждавшего его после занятий. — Какая правильность? — Он еще не показал себя? Странно, за год не успел, — Ярцев прислонился спиной к столу, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая напряжённость. — Не закатил ни одной истерики на пустом месте? Не доломал и не вывел? — О чем ты говоришь? — Костяшки побитые спрячь, — Артем вздохнул, возвращаясь к безделушкам на столе, — Не переживай, я спрашивать медиков не буду на лекциях. — Послушай, — Даня сжал челюсти, его голос стал стальным. Он инстинктивно схватил преподавателя за локоть, — Ты каждый год будешь пытаться вернуться к тому, кому ты не нужен? Хватит играть в эти игры. — Субординацию имейте, — блондин высвободил руку, поправляя складки на рукаве рубашки, — Я ваш преподаватель, а не ваш друг. И наши личные проблемы вынесены за стены аудиторий.       Кашин прищурился, и его лицо стало серьёзным, сосредоточенным, словно он готовился к схватке, пытаясь разобрать сложную партию, предвидеть каждый ход своего собеседника, словно играл партию в шахматы с самой смертью. Но вместо выверенного ответа с его губ сорвалось только грубое, раздраженное: — Не лезь к нему, — и он резко вышел из аудитории, хлопнув дверью. А телефон в его кармане напористо вибрировал, напоминая о ждущем Руслане.       Холод, проникающий сквозь тонкий слой ткани одежды, пронзал Данино тело на протяжении всей дороги до квартиры. Но он упорно игнорировал все вопросы партнера, окутывая себя непроницаемым коконом молчания. Теперь они сидели на кухне, где тишина давила на них, как надгробная плита, в преддверии надвигающейся катастрофы, отсчитывая последние секунды их спокойствия.       На кухне повисла тягостная атмосфера, и что-то внутри, невидимое, но ощутимое, трескалось с надрывным хрустом. Даня отчаянно взывал к милосердию судьбы, надеясь, что эта мучительная сцена сойдет на нет, оставив его в покое, но надежда его была призрачна, эфемерна, как утренний туман, исчезающий под первыми лучами солнца. Твердь, на которую он привык полагаться, ушла из-под ног, а ощущение стабильности рушилось под натиском неведомой силы. Опираясь локтями о стол, он отчаянно пытался восстановить утраченное равновесие, но тело оставалось натянутым.       Руслан говорил о чем-то обыденном, о делах насущных, и его голос проникал сквозь плотную пелену мыслей, но слова растворялись, не достигая ни сознания, ни сердца. Сейчас, в полумраке кухни, где тени сплетались в причудливых узорах, Дане было не до пустых разговоров о вчерашнем ужине или планов на предстоящие выходные. Все это казалось далеким, нереальным, как сновидение, ускользающим из памяти, потерянным в лабиринтах его беспокойного сознания, поглотившего его. Внезапное, резкое движение, и Даня вздрогнул, ощутив на своем плече холод чужой руки. Перед ним явились холодные карие глаза, в которых сгустилась буря, предвещая грозу. — У тебя телефон звонит, — процедил шатен сквозь стиснутые зубы. Только сейчас Кашин заметил напряжение, пронизывающее партнера, и как тот беспокойно косится на мерцающий экран телефона. — Пускай звонит, — ответил Даня, его голос прозвучал приторно-сладко, словно мед, скрывающий горькую правду. На лице расплылась ненатуральная улыбка, призванная сгладить острые углы, предотвратить лишние вопросы. — Что с тобой? — злость в глазах Тушенцова сменилась беспокойством, — Лис, хочешь поговорим? Или ты заболел? — шатен мягко, но настойчиво потянул парня к себе, заставляя встать со стула. Даня прижался лицом к чужому плечу, вдыхая знакомый запах. Рука, украшенная татуировками, легко провела по рыжим волосам, чуть взъерошив их, в этом движении была нежность, заботливое желание успокоить и приласкать.       Кашин тяжело вздохнул, резко прижимаясь к Руслану еще теснее, ища утешения в тепле его тела. Уверенность в глубине чувств Руслана, в нерушимости их связи, была непоколебима, она давала ему опору. Но сейчас разум охватывала не банальная ревность, а леденящий душу, глубокий страх, подобный панике. Страх перед тем неведомым, что таилось в тени, перед теми темными закоулками прошлого Руслана, которые, словно призраки, оставались нераскрытыми, не давая ему покоя. Хотелось укрыться, спрятаться от этой надвигающейся бури в безопасности объятий, и это прикосновение, горячее и сильное, заставляло сердце болезненно трепетать.       Впервые за все свои девятнадцать лет, Даня понял, что такое настоящая любовь, не только в ее пылких проявлениях, но и в глубокой, нежной заботе, в ощущении быть для кого-то самым важным человеком на свете. Это было чудо, хрупкое и драгоценное, как хрустальная ваза. Сердце бешено колотилось, отстукивая бесконечную серию тревожных секунд. Ему было страшно произнести вслух причину своего стресса. А что, если то имя, то признание проломит стену их уютного счастья, оставив после себя только осколки? — Лис, поговори со мной, — прошептал Тушенцов. Он продолжал нежно гладить по волосам, стараясь забрать всю тревогу, — Мне самому уже не по себе. Что-то на учебе? — Нет, — Даня упрямо отвернулся, коротко мотнув головой. — Скажешь, что случилось? — спросил Руслан, его голос был спокойный, но в нем скрывалась настойчивость, глубокая забота. — Нет. — Я тебя как-то обидел? — шатен, пытаясь разглядеть его истинные чувства, аккуратно приподнял его лицо за подбородок, заставляя их взгляды встретиться. Но в голубых глазах, как на чистом небе, не было печали, лишь явная, почти осязаемая тревога. — Я…       Рыжеволосый хотел было соврать, избежать болезненного исповедания, запутать следы, обвинить во всем ревность, то привычное оправдание. Но Руслан не заслуживал лжи, не заслуживал упреков. Поэтому дыхание учащалось, а взгляд бегал, ища укрытие от собственных чувств. — Ты…? — шепнул Тушенцов, едва слышно, кивая головой, подталкивая партнера к правде. Он не давил, не злился, и именно это — его спокойствие, его мягкость — резало по-живому сильнее всего. В этой нежной настойчивости скрывалась безмерная любовь, готовая принять все, что бы ни случилось.       Руслан был слишком любящим и любимым, как дар, данный свыше, и их счастье казалось Дане хрупким, как тончайшее стекло, готовое разбиться от малейшего дуновения ветра. Уверенность, которую он так долго и мучительно в себе взращивал, таяла теперь, обнажая безжалостную реальность. Вера в их любовь, до недавнего времени непоколебимая, теперь была запятнана тенью сомнений. В его сознании вновь вспыхнула мысль, которую он так усердно пытался забыть, заглушить гулом счастья. Мысль, словно ядовитый цветок, родившаяся в тот вечер, когда Даня проник в тайники дневника Руслана и, заглянув в чужое прошлое, увидел себя со стороны — бледным, невыразительным отражением Артема.       Кашин не дотягивал до его совершенства ни умом, ни отточенностью манер, ни той неповторимой притягательностью. Потеря отношений — эта мысль сжимала сердце в жестоких тисках, лишая воздуха. Это была не просто боль, а пронзительная пустота, подобная черной дыре, способная поглотить его целиком, оставив лишь холодную, беспросветную тьму.       И в этой мрачной истине, словно в зловещем пророчестве, проступала жестокая логика: выбирая между ними, Руслан, быть может, поступил бы совершенно рационально, будто следуя непреложным законам природы, что ставит на первое место силу и совершенство. Это осознание было подобно удару в солнечное сплетение, от которого любовь, казавшаяся вечной, теперь трепетала на самой грани. В воздухе висело напряженное ожидание неизбежных перемен, а собственные чувства, что еще недавно согревали, казались теперь грязью. — Ты меня любишь?       Руслан нервно усмехнулся, его движения стали резкими, почти истеричными: — Что за глупые вопросы? — прошипел он, голос, до этого мягкий, теперь звучал напряженным, — Ты снова надумал себе того, чего нет? — Даня лишь кивнул, не в силах опровергнуть его слова, хотя его беспокойство сегодня переросло во что-то более осязаемое, что-то, что, как зловещая тень будущих проблем, появилось на пороге их жизни, — Я думал, что мы закрыли подобные темы, — произнес шатен, — Я что-то сделал не так, что ты стал сомневаться? — вопрос был, как вызов, как обвинение, обращенное к самому себе. — Я просто думал об этом, — рыжеволосый устало переминался с ноги на ногу, будто искал ускользающую опору, — Просто вдруг что-то произойдет, и я тебя потеряю, — добавил он, пытаясь уйти от правды, но и не соврать. Однако груз тревоги не свалился с его плеч, и ожидаемого облегчения так и не наступило. Самое страшное было то, что чувства сплелись в мучительный узел, а тело казалось лишним, тяжелым балластом, который хотелось куда-то спрятать. — Но буквально с утра всё было хорошо… — Забудь, — Даня резко встрепенулся, лицо, исказившись, как от внезапной боли, натянуло на себя улыбку, — Я переутомился, опять надумал ерунды, — проговорил он, повторяя заученную молитву. — Как ты любишь нам проблем не создать, так придумать, — прозвучал смех, как фальшивая нота, и Тушенцов потрепал рыжие волосы на макушке, но от него самого теперь веяло тревогой, — Ужинать будем? Или можем обсудить все? — Не будем.       Взгляд голубых глаз пронзил кухню, вырезая из сумрака каждую деталь, предчувствуя хаос. В глазах, как в бездонном омуте, вспыхнула решимость, и в них, словно искра ада, мелькнуло что-то дикое, кошачье-грациозное, дерзкое и неотвратимое. Это было не просто отрицание, а решение, принятое с первобытной яростью, инстинктивно. Заметив эту перемену, словно почуяв приближение ловушки, Руслан наклонил голову, задавая немой, робкий вопрос, и его темные брови слегка дрогнули в слабом изумлении, пытаясь разгадать тайну. Но Даня не дал ему времени на раздумья, резким движением прижимая его к холодной стене. Тепло их тел, как вспышка пожара, смешалось через тонкий слой ткани, становилось ощутимым, как пылающая боль, предвестием того, что должно было случиться. Губы накрыли его рот, вырывая из него хриплый стон. Руки скользили по телу шатена, расстегивая пуговицы рубашки и распахивая ее. Даня ощущал каждый бугорок, каждую впадину его кожи. Он терзался им, изучая, притягивая, отталкивая. — В спальню пойдём? — прошептал рыжеволосый, голос его стал низким, густым, как бархат, пронизанным скрытой страстью, которая вибрировала в воздухе. Его губы легко коснулись шеи Тушенцова, нежно проведя по коже, исследуя каждую линию изящных татуировок. — Дань, так не делается, — пробормотал Руслан, звуча с тихой покорностью, выдавая нарастающую похоть, — Ты пытаешься мое внимание переключить, — добавил он, словно делая вид, что еще контролирует ситуацию. — Я этого не скрываю.       Тело Руслана откликнулось на это неявное, но столь развратное приглашение, и он прогнулся, выгибая спину. Мгновение он еще пытался сохранить хоть подобие спокойствия, но внезапный, рваный выдох выдал его истинное состояние: это была дрожь чувств, смесь неистового ужаса и всепоглощающего, извращенного желания, которое, как голодный демон, требовало выхода. Его тело, словно лоза, обвитая ядовитым плющом, дрожало от близости Дани, от наглого, властного натиска его рук, от того тайного, греховного порыва, что сквозил в каждом его движении, его зубы впились в ухо шатена, вырывая из него приглушенный выдох, а руки нагло скользили по телу, стягивая с него рубашку.       Даня не отрывая губ от шеи парня, продолжал терзать кожу, оставляя багровые следы, медленно, с мучительной чувственностью, провел рукой по изгибам его спины, вычерчивая контуры невидимой карты, ведущей к извращенному наслаждению. Лишь на мгновение он отстранился, и в этом мимолетном промежутке их взгляды встретились. В горящих, влажных голубых глазах пылало жаркое желание, подобное лесному пожару, пожирающему все на своем пути, не оставляя ничего, кроме пепла и тьмы. В темных глазах, как в бездонном колодце, отражалось сложное, почти демоническое сплетение чувств: нежное томление, подобное агонии перед смертью, трепетное ожидание, как у жертвы перед казнью, и притягательный, почти смертоносный порыв.       Осторожным, почти испуганным движением Даня отпрянул от партнера, и в это короткое мгновение отстранения, увидел единое целое в темных омутах глаз шатена. Тот отшатнулся, проведя рукой по своим взъерошенным волосам, пытаясь собрать остатки ускользающего разума, но его движения были вялыми, почти покорными. Дыхание Руслана было прерывистым, неровным, но его темные глаза, полные глубины манили обратно. Не разрывая этого странного, почти сакрального поединка взглядов, они медленно, почти ритуально переместились из кухни в полумрак спальни.       Полумрак спальни окутал прохладой, и едва заметный ледяной ветерок, проникавший сквозь неплотно закрытое окно пробегал по коже, дразня и пробуждая похоть. Руслан поежился, намереваясь подойти к окну, но Даня схватил его за запястье, резким движением притягивая к себе. Поцелуй последовал мгновенно, с той же непреодолимой силой, с какой Даня притянул его к себе. — Холодно, — прошептал в самые губы Руслан, голос прозвучал хрипло, почти умоляюще, руками цеплялся за свитер парня. — Потерпишь, — широкая, ослепительная улыбка расцвела на лице Дани, и, сбросив свитер резким движением, его тело нависло над партнером, опускаясь на прохладную, гладкую поверхность простыней кровати. Шатен лишь цокнул языком, одновременно, потеряв волю, все же притянул парня к себе за плечи, приглашая к поцелую.       Рыжеволосый, упираясь руками в матрас, чувствовал, как чужие пальцы скользят по его телу, то нежно щекоча кожу, то с настойчивой силой прожимая мышцы. Колено Дани удобно устроилось между ног партнёра, углубляя интимность момента. Его язык, между тем, рисовал нежный контур чужих зубов, изысканно обводя каждый из них. — Можно сегодня я… — Так, так, стой, — дыхание Руслана сбилось, слова вырывались из груди отрывисто, резкими, неравномерными рывками, в резком контрасте с его обычной медленной речью. Уже родную манеру рыжеволосый любил, но именно эти страстные выдохи, эта спутанная, нервная речь приносили его ушам особое наслаждение. — Ты задаёшь подобные вопросы только тогда, когда мы в ссоре. Что сегодня случилось?       Кашин потянулся к губам партнера, стремясь смягчить напряжение поцелуем, но чужая рука резко остановила его, утыкаясь в грудь. — Значит, теперь будем каждый раз спрашивать, — проговорил парень с решимостью, — Сказал же, ничего не случилось. Что пристал? — Мне нравится, что у нас негласно все происходит в сексе, — буркнул шатен, — Не порть это, — темные брови сдвинулись к переносице в легком возмущении.       В тот самый миг, когда Руслан произнес слово «негласность», в голубых глазах вспыхнул озорной огонек. Быстрым, уверенным движением он перехватил запястья партнера, прижимая их над головой шатена. Взгляд Дани быстро обвел комнату, останавливаясь на каждом предмете, потом он хмыкнул, чуть запрокинув голову, и в его позе была загадочная сосредоточенность. — Смазка в ящике, — прозвучало снизу вверх из-под тяжести прикосновений. Удивление в темных глазах было настолько искренним, что почти смешалось с растерянностью.       Кашин смутился, избегая прямого взгляда, его мысли явно ушли в ином направлении. Сбросив ремень, он провел языком по мочке уха Руслана, обводя её кончик. Шатен открыл рот, чтобы спросить, но холод кожи ремня коснулся его рук, заставляя вздрогнуть. Он прижался к постели, инстинктивно отстраняясь, но Даня продолжил, исследуя шею поцелуями и укусами. Его язык то касался кожи, то слегка оттягивал её, наслаждаясь чувствительностью. Затем, быстрым движением, он обвил запястья Руслана ремнем, стягивая их плотно.       Шатен резко втянул воздух, и его губы выплюнули резкий шипящий звук, выдавая вспыхнувшую боль от стянутых ремнем запястий. Боль была ощутима, как пощечина, разрывающая пелену возбуждения, и в то же время распаляющая ее. Рука Дани скользнула по плотной ткани джинсов, поглаживая член парня, вызывая резкий, рваный вздох. Воздух задрожал от его сдавленных всхлипов и вздохов, каждый звук — словно призыв отдаться во власть страсти. Каждое поглаживание, как удар тока, вызывало нарастающее наслаждение, растекаясь по телу раскаленной лавой, от кончиков пальцев до самого естества. Ткань джинсов, эта тонкая преграда, казалась лишь издевательской провокацией, едва сдерживающей натиск желания. Горячее дыхание Кашина опалило его мочку уха, а шепот обволакивал всю комнату: — Где презервативы?       Шатен судорожно проглотил слюну, и его голос, с легкой хрипотцой, как сорвавшийся с цепи зверь, вырывался наружу, выдавая неудержимое напряжение и рвущееся наружу желание. Бедра Руслана, ведомые неодолимой силой, приблизились к колену Дани в слепой мольбе о большем. — В магазине, — прошептал он, — Давай без них.       Руки Руслана, связанные ремнем, терлись друг о друга, но лишь нанося себе увечья, и грубая кожа, яростно натирая чувствительные запястья, вызывала острую, приятную боль, словно парень отчаянно испытывал пределы своей чувствительности, доходя до извращенного экстаза. Он намеренно доводил себя до грани, наслаждаясь этим болезненным наслаждением. — Хорошо, — Даня замедлил речь, внимательно наблюдая за чужой реакцией, каждое слово наполняя нерешительностью. Его движения стали плавными, соблазнительно измеренными, словно он откладывал на потом решение, смакуя каждое действие.       Спустя полгода бушующего, всепоглощающего романа Даня заметил странную, закономерность: каждая их близость завершалась тем, что его рука сжимала шею шатена, перекрывая доступ воздуха. Бесполезно было сопротивляться этой дьявольской игре: сколько раз Даня пытался отдернуть свою руку, столько же раз Руслан, с упрямством, граничащим с безумием возвращал ее на прежнее место. Сначала Кашин пытался списать это на эксцентричность, словно это было всего лишь причудой. Но постепенно, с каждым хриплым выдохом, с каждым новым синяком, расцветающим на коже, легкая странность переросла в глубокую, растущую тревогу.       Откровенный разговор, словно обнажение гнойной раны, раскрыл правду. Руслан признался, что не просто не умеет иначе, но и не желает. Несколько раз он просил Даню быть грубее, с упорством маньяка настаивал на большей жестокости, словно он стремился к боли, как наркоман к дозе. Для Кашина же это было не просто неприемлемо, а отвратительно.

Даня разделял страсть от садизма, а партнер не мог провести эту грань.

      Разумеется, в порыве страсти, подобно неистовому пламени, их чувства иногда переходили все границы, стремясь к саморазрушению. Они впивались друг в друга, оставляя на губах и шее следы укусов. Но Даня всегда четко проводил границу между дикой, всепоглощающей страстью и жестокостью, в отличие от Руслана, который, казалось, жаждал этой тьмы. И в последние месяцы боязнь зайти за черту в их интимной жизни лишь отталкивала Кашина от близости.       И вот теперь, в этой глупой, детско-ревнивой попытке превзойти призрак прошлого — призрака Артема, который еще даже ничего не сделал, — Даня, словно парализованный смертельным ядом, замер. Страх, что его могут не выбрать. — Дань, либо не медли, либо давай поговорим, — прохрипел шатен, словно в отчаянной попытке бегства, его ноги чуть сжались, но нога партнера помешала этому движению. — Сделаю, как ты просил, — выдохнул Даня, и его слова прозвучали как приговор.       Карие глаза вопросительно вспыхнули, но это мимолетное мгновение смятения было прервано. Даня захватил его бедра своей рукой, с силой притягивая Руслана к себе, лишая всякой воли. Движения были быстрыми, резкими, ощущалась какая-то тревожная решимость. В том же яростном темпе, с нескрываемым нетерпением рыжеволосый избавился от своих джинсов и боксеров, бросив их на пол беспорядочной кучей.       Смазка блеснув на свете, скользнула по налитому кровью, члену шатена. Рука Дани то нежно поглаживала его, то с настойчивым нажимом сдавливала, вызывая из сомкнутых губ партнера тихий, шипящий стон — смесь удовольствия и легкой боли, как смешение греха и наказания.       Услышать стоны Руслана было чем-то невероятным. Лишь однажды, в состоянии глубокого опьянения, когда он был совершенно без защиты, словно оголенный нерв, когда алкоголь, как кислота, растопил его сдержанность, Руслан издал звуки, которые Даня тогда услышал впервые. В тот раз шатен уже сам не управлял собой, его тело предавалось наслаждению, не сдерживаясь ни малейшим контролем. Руслан, в любое другое время, строго контролировал себя, словно был пленником своих страхов, и предпочёл бы заклеить себе рот скотчем, чем издать хоть малейший звук удовольствия.       Пальцами свободной руки Кашин проник в податливую плоть парня, начиная ритмичное, почти гипнотическое движение, согласованное с ритмом его другой руки, создавая мучительную гармонию прикосновений. Пальцы Дани то чуть круговыми движениями, лаская нежные стенки, то с дьявольской аккуратностью растягивая, доводя до предела чувствительности, причиняли удовольствие, граничащее с острой болью. — Войди уже нормально, — проскулил шатен, часто моргая, пытаясь сдержать влагу, готовую хлынуть из глаз. — Уверен? У нас месяц ничего не было, — прошептал рыжеволосый, наклоняясь ближе, целуя его в висок кратким поцелуем. — Уверен я.       Быстрым движением, избавляясь от лишних оков, Даня сбросил брюки, которые и так уже нависали на краю его бедер. Затем, с нескрываемым, почти голодным желанием он нанес еще немного смазки на свой член. Взгляд голубых глаз устремился в карие глаза, в которых парень увидел бушующее, почти безумное желание, полное неистовой страсти. Без слов, без всяких церемоний, с решительностью, не допускающей никаких сомнений, Даня вошёл в него, вторгаясь в его тело настолько, насколько позволяло их взаимное желание. — Черт, — Тушенцов резко запрокинул голову, прижимаясь затылком к матрасу, тело выгнулось в дуге. Колени согнулись еще сильнее, приближая тело к краю постели. — Все хорошо? — рыжеволосый замер на секунду, большим пальцем проходясь по щеке шатена, замечая выступившую влагу. — Да, да, — коротко закивал парень, — Продолжай, — прохрипел он.       Движения стали чаще, более настойчивыми. Руки Дани опустились ниже, нащупывая чувствительные точки ниже живота, вызывая волну мурашек, пробежавшую по всему телу. С паховой зоны к груди разлился кипяток, а потом послышались стоны. Руслану нестерпимо хотелось рвануть головой, вдохнуть полной грудью, взглянуть в эти манящие голубые глаза, увидеть чертовы веснушки, рассыпанные по лицу, но ремень, впиваясь в кожу запястий, намертво приковал его голову к простыне, оставляя на коже багровые полосы. Он чувствовал, как натянулась кожа запястий, как с хрустом сжались суставы, и каждый его пульс отдавался тупой, ноющей болью в костях. Чужие пальцы, в этот момент казавшиеся когтистыми лапами, скользили и царапали его тело, оставляя на его коже неровные бороздки. Он ощущал, как их грубые подушечки растирали кожу, холодные кончики ногтей то легко щекотали, вызывая короткую дрожь, то впивались, пробуждая новые, болезненные волны чувственности. Шатен дрожал, его мутило, бросало то в жар, то в холод, от соприкосновения с чужим телом.       Вдруг — резкий, рваный рывок, и Даня насильно склонил его голову, вызвав пронзительную боль в натянутой мышце шеи. Зубы шатена с лязгом сомкнулись. Голубые глаза пристально впились в извилистую линию татуировки на его шее. Каждый изгиб, каждое ветвление чернил на его коже он ощущал, словно взгляд проникал сквозь кожу, разъедая её, нанося свои метки. И вот, губы Кашина коснулись его шеи — горячие, как угли, и липкие от слюны, опаляя плоть, обводя татуировку медленным, обжигающим поцелуем. Язык Дани, шершавый и настойчивый, скользил по коже, вызывая мурашки, дрожь и острую боль, все в едином порыве, все смешалось в безумный клубок ощущений. Он чувствовал противный запах пота, крови, все смешалось, и все это было на грани отвращения, но тело шатена извращенно наслаждалось каждой секундой пытки.       Данины пальцы протиснулись в чужой рот, но Руслан лишь сглатывал противную слюну. Он ощущал давление, влажность, настойчивое, ритмичное движение, тошноту, и, одновременно, нарастающее возбуждение. Его тело напряглось, сознание тонуло в этом бурном море чувств, перемешивая боль, удовольствие, тошноту и экстаз. Он ощущал пульсацию крови, каждую клетку своего тела, вырывающуюся в стоне, от которого его выворачивало наизнанку.       Даня, сжав пальцы на его шее, с силой, вырвал из него воздух. Руслан захрипел, чувствуя удушье, нарастающую, сковывающую панику, но одновременно с этим — садистское удовольствие, которое толкало его к краю. Он ощущал, как его тело содрогнулось, как каждая мышца напряглась до предела, как жгучая, вязкая жидкость заполнила его, пробиваясь внутрь.       Наступила пустота, дрожь, слабость, и, одновременно противоестественное удовлетворение. Шатен чувствовал, как тело все еще пульсировало, пронизанное жаром, и только после этого напряжение, наконец, спало, оставив за собой хрип, слабый, липкий выдох, и имя — «Лис», вырвавшееся из самой его груди. — Лис, — прохрипел Руслан, казалось, он задыхался, словно легкие были наполнены пеплом, но в этом мучительном задыхании была не боль, а извращенный экстаз, — Я не знаю, из-за чего ты загнался сегодня, но это того стоило, — прошептал он, и в его словах звучала покорность, как и признание своей порочности. — Что?       Рыжеволосый плавно переместился на парня, наклонившись, чтобы освободить его руки. Движения были аккуратными, почти нежными, словно он боялся нанести еще какую-нибудь боль, как и сожаление о случившемся. Пальцы ловко расплетали узлы ремня, и в тот же миг, как только оковы спали, Руслан инстинктивно стал тереть запястья друг о друга, отчаянно пытаясь снять наложенное напряжение. Но это трение лишь подчеркнуло степень причиненных повреждений: фарфоровая кожа на запястьях была стерта до самого мяса, оставляя на этом месте жуткие, болезненные раны, на которых расцвели кровавые узоры. — Больно же, — качнув головой и тихо вздохнув, Кашин внимательно наблюдал за парнем. Тот с затаенным желанием тянулся к поврежденным запястьям, все его тело сжималось от смеси боли и невыразимого наслаждения. Глаза блестели, при этом улыбка на лице оставалась неизменной, довольной и не скрывающей радости, — Садист ты. — Скорее мазохист, — Руслан приподнялся на локтях, терпеливо ожидая, когда Даня сосредоточится на своем уходе в душ. Он с нетерпением ждал момента освобождения, но перед этим еще несколько быстрых, жарких поцелуев заставили его замереть в сладостном ожидании, — У тебя у самого все руки побитые. Лишь бы в драку влезть. — Я девочку защитил в подворотне, а не попросил всю кожу стереть, — сморщился надменно рыжеволосый. — Какой ты правильный.       Их жизнь, как призрачная иллюзия семейного счастья, можно было назвать, или скорее, окрестить таковой. Руслан уже несколько раз утверждал, что это именно так, что их связь давно переросла простое соседство или дружбу, превратившись в нечто большее, в настоящую семью. Но каждый раз, когда Даня пытался оспорить этот навязанный ярлык, шатен отвечал лишь ироничной улыбкой, отводя взгляд в сторону, словно стыдясь своих же слов.       Сейчас они лежали на шелковых простынях, чья изначальная гладкость, за неделю успела превратиться в израненную поверхность, покрытую зацепками от грубой деревянной рамы кровати. Даня, с мрачным раздражением, все еще не забыл, как бухтел о том, что их скромный, скудный бюджет был бездумно истрачен на эту, как он называл, «безделушку». Он помнил, как тогда увидел Руслана, сидящего на столешнице и опустившего глаза, с легкой, почти призрачной грустью во взгляде. Но, напоминал тогда Тушенцов, с ироничной настойчивостью, нужно себе позволять маленькие радости, а не жить от зарплаты до зарплаты, считая каждую копейку. И вот тогда они стояли перед типичным, почти банальным брачным спором о бессмысленной необходимости дорогих простыней, спором, который вполне мог бы происходить в давно изжившей себя семье с сорокалетним стажем.

«Так и живем»

      Оба, скинув с себя цепи тяжелого дня, погрузились в душ, пытаясь на время забыть о заботах и проблемах, смывая с себя всю грязь. Теперь обнявшись в постели, они нежно перебирали друг другу волосы, исчезая в обмене колких шуток и саркастичной иронии, и с каждым поцелуем в нос, как бы уверяя друг друга, укрепляли свою нежную привязанность. Руслан успел позвонить на работу и извиниться, объявив о своей неспособности появиться в ближайшие дни, но с фальшивым обещанием добрать пропущенное время без выходных. Однако, настоящая причина его самовольных выходных лежала рядом. — Ещё хоть раз оставишь мне засосы… — Руслан нахмурился вглядываясь в экран телефона, где был виден график его смен в баре. Мысль о том, чтобы являться на работу послезавтра с бордово-красной шеей вызывала у него резкое отторжение. Пусть подождут пока следы не исчезнут с его кожи.       Даня, с наглой ухмылкой, выгнул бровь, и его язык быстро и нежно прошелся по еще болеющим кровоподтекам на шее, оставляя за собой дорожку теплого, обжигающего дыхания. — И что ты мне сделаешь? — Таких же и оставлю, — в голосе Тушенцова прозвучала легкая меланхолия, смешанная с нежной улыбкой. — Прости, но ты же сам хотел чего-то такого… — Чего-то такого, — передразнил Руслан парня, вызывая у того алые, постыдные щеки.       Смущение Дани после интима было привычной вещью. В самом процессе близости он чувствовал себя уверенно, расслабленно, но любое последующее обсуждение, любая попытка словами описать пережитые чувства вызывали у него волну неловкости, неизъяснимого стыда. Сейчас рыжеволосый молчал, взгляд его был устремлен в некую незаметную, далекую точку. — Мне все понравилось, если ты переживаешь об этом, — Руслан отбросил телефон на матрас и прижался к парню. Их носы с нежностью соприкоснулись в молчаливом поцелуе, словно обмениваясь искрами тепла. — А мне нет. — Что значит твое «нет»? — прошептал Тушенцов, словно он уже знал ответ. — Посмотри.        Кашин бережно взял в свою руку чужое запястье, демонстрируя доказательство, как на нежной, почти фарфоровой коже переплетались синие и зеленоватые оттенки ссадин — следы недавних прикосновений, еще пульсирующие ноющей болью. Прикосновение Дани вызвало едва заметный, болезненный вздрог, и Руслан невольно подался назад. Над ссадинами тянулась широкая кроваво-красная полоса — след от ремня, жестоко стершего кожу до самого мяса. Кожа в этом месте была грубой, шероховатой на ощупь, как наждачная бумага, покрытая мелкими, почти кровоточащими трещинками, некоторые из которых еще сочились свернувшейся кровью. При легком нажатии Дани почувствовал пульсирующую, осязаемую боль под пальцами. По краям красной полосы располагались более бледные, но тоже чувствительные синяки. — Я смотреть не могу, — произнес рыжеволосый, — Мне больно становится от одного вида, — в голосе звучало отвращение и неприкрытая тревога. — Не больно мне, — пробормотал Тушенцов, отрицая очевидное, и с немым, почти умоляющим вопросом в глазах выдернул руку. Быстро поднявшись, подошел к шкафу. — Хорошо, можешь тогда мне объяснить еще раз, в чем такая необходимость получать боль? — Даня словно ставил ультиматум, и с полным, почти циничным скептицизмом голубые глаза наблюдали, как партнер вернулся к нему с мазью и бинтом. — Почему тебе не достаточно ответа, что мне просто так больше нравится? — руки, украшенные чернильными рисунками на миг замерли над колпачком лечебной мази, но Даня, не дожидаясь, быстро и легко отодвинул его в сторону, с нежной, но почти навязчивой настойчивостью взяв лечение на себя. Улыбка, почти незаметная, коснулась губ шатена, такая нежная и летучая, что почти неуловимая для глаза, — Врач ты мой, так что именно тебе объяснить? — прошептал он, словно насмехался и одновременно искал утешения. — Пойми, что я хочу, — робкими движениями пальцев Даня распределил мазь по горячей коже, — Я хочу понять тебя, потому что иначе у меня все эти последствия вызывают только отвращение.       Шатен приглушенно зашипел от легкого жжения, а рыжеволосый, продолжая с нежностью работать с раной, аккуратно подул на поврежденное, перед тем как тщательно и бережно наложить повязку. — Я будто высвобождаю весь накопленный стресс, — карие глаза замерли, поглощенные плавными, почти гипнотическими движениями, — Это как… мощный эмоциональный разряд, — продолжил он, пытаясь доказать правоту своих желаний. — После этого я чувствую себя невероятно расслабленным и спокойным, — и в голосе звучала почти детская наивность. Самым приятным для него оказалось не бушующее море страсти, не шумные споры из-за простыни, а то, как Даня учился любить его, не умел, а именно учился. То он спрашивал о чем-то важном, то замечал мельчайшие детали, то уступал, то наоборот, настойчиво учил своим способам понимания любви, — Дань, это неплохо и нехорошо. Просто другое качество удовольствия, гораздо более глубокое и насыщенное, чем физическое. Это не значит, что я хочу, чтобы ты причинил мне вред, а наоборот — это контролируемое действие, в котором я доверяю тебе полностью, — пока Руслан был поглощен наблюдением за любимым уже взял в свои руки и второе запястье, продолжая свою тихую работу, — Спасибо, лись. — Не меняй тему, — почти ледяным холодом в голосе кинул рыжеволосый, полностью поглощенный делом, — Я слушаю тебя дальше. — Я не заставлю тебя делать так, как ты не хочешь, — острая боль пронзила, когда мазь прикоснулась к тому месту, где бляшка ремня оставила глубокие, почти незаживающие царапины и стертую до крови кожу. Шатен сжал зубы, стараясь сдержать себя, пронзительная боль от касания была особенно сильна именно там, где металл впивался в его плоть, — Это мои хотелки, а ты не обязан им следовать. — Я хочу, но мне не нравятся такие последствия, — подняв руку Тушенцова на уровень карих глаз, Даня показал самое поврежденное место и принялся аккуратно накладывать повязку, — Что если это окажется перебором? — Я доверяю тебе полностью, — шатен нервно грыз губу, внимательно рассматривая свои руки. И в этот вечер произошло нечто необычное: застывший до этого разговор наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Напряжение как будто исчезло, уступив место неожиданному оптимизму, — Но тебе же самому понравилось. Я видел.       Теплые, карие глаза, полные нежной любви и спокойствия домашнего очага, словно растопленный шоколад, встретились с холодными, голубыми глазами, покрытыми тонкой ледяной корочкой и словно припорошенными свежим снегом. — Я повторяю, что мне не нравятся последствия и возможности переборщить, — уже нервно добавил Даня, — Прости, Русь, но у тебя не бывает золотой середины ни в чем. Тебе либо ничего, либо все сразу. — Есть у меня такой минус, но не в сексе. — Я тебе руки связал, — поджал губы парень, — так ты специально довел их до такого состояния. — Злишься на меня? — Тушенцов заулыбался, зная ответ наперед, потому тут же укрыл рыжеволосого одеялом, подминая под себя, обнимая крепко, — Прости, что порой меня заносит. — Закрыли тему, — Даня попытался вылезти из-под одеяла, но цепкая хватка не дала и сдвинуться, — Отпусти. — Куда? — усмехнулся шатен, нависая сверху, — Может, повторим? — он прижался губами к чужим, предвкушая сладость поцелуя, но вместо этого почувствовал неожиданный укус. Это было не грубо, а скорее игра, легкое нарушение ожидаемой нежности, — Ты чего, как собака? — Фетиши твои удовлетворяю, — Кашин, с театральной выразительностью раскрыл рот, показывая все зубы в безобидной, детски-невинной улыбке, при этом быстро моргая глазами.       Руслан, слегка прищурившись, оценивая ситуацию, медленно переместил руки на бедра своего партнера, большими пальцами нежно, но настойчиво проводя по чувствительной внутренней стороне бедер: — Завтра нужно за продуктами сходить, — произнес он, его голос был спокоен, почти равнодушен. Но легкое дрожание в голосе, и еще более явно — настойчивость, с которой его пальцы медленно, но уверенно поднимались все выше, изменяя тон разговора с бытовой на интимный. — Я сам схожу, — двигало ли ревнивое желание удержать любимого дома, или глубокая забота о нем, но Даня все же взял на себя решение сам, не колеблясь даже перед необходимостью добираться пешком сквозь безудержный снежный вихорь. В его решении переплелись противоречивые чувства: властная любовь и нежная забота, — С работы еще кто-то увидит, как ты по городу шатаешься, и в твое больное горло перестанут верить. — Если бы я жил один, то мне бы и пришлось самому идти. Дань, я лучше съезжу на машине.       Рыжеволосый бросил быстрый взгляд. За окном уже светлели фонари, субботнее утро февраля, словно предвестник конца, затянувшего город в свои серо-голубые, почти мертвенные сумерки. Ночь же прошла в тепле взаимной любви, в шепоте нежных слов и горячих, обжигающих прикосновений. Под звуки спокойного, почти приглушенного разговора о завтрашнем походе в магазин за продуктами они и уснули в объятиях друг друга, в своем маленьком мире.       Жаркий, душный воздух стоял в квартире, батареи гудели, согревая их маленькое убежище. С легким вздохом Даня открыл глаза, встретив теплый солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески. Его взгляд сразу же притянуло лицо парня, находящееся в нескольких сантиметрах от его собственного. Волосы шатена были растрепаны, а лицо слегка примято подушкой. Осторожно выбравшись из постели, Кашин почувствовал сонливость, но в его теле была и приятная нега, которая говорила о том, что ночь была наполнена близостью. Руслан же продолжал спать крепким сном, лениво поправляя одеяло, которое сползло на его лицо.       На улицах бушевала метель, ее завывания проникали сквозь щели в зданиях. Даня, зябко поежившись, натянул капюшон куртки, стараясь защититься от пронизывающего холода и ветра. Снежинки, словно нежные пушинки, уже покрывали его куртку, прилипали к ресницам и губам, но он продолжал путь к магазину. Холодильник дома ждал пополнения запасов, и голод подгонял парня к двери магазина.       Дверные створки распахнулись, выпуская теплый поток воздуха, который согрел парня, заставив его грудь вздрагивать от резкого перепада температур. Снежинки, осевшие на губах, медленно таяли, оставляя капельки воды. За прилавком он увидел ту самую продавщицу, знакомую с детства, с тех самых пор, когда ему было лет десять. Морщинки у ее глаз подчеркивали ее доброту и тепло. Она, с мягкой улыбкой, перебирала товары, и он всегда чувствовал тепло от ее присутствия. За ее плечом мерцали ряды лампадок, создавая атмосферу уюта.       Проскользнув между стеллажами, Даня проверил список покупок на экране телефона и, с тихим вздохом, опускал в тележку необходимые продукты. Перед полкой с молочными изделиями он на секунду замедлился. Ряды картонных упаковок с молоком и шоколадными батончиками привлекли его внимание. Руслан, как обычно, предпочел бы не обычное молоко, а альтернативное. Дело было вовсе не в какой-то там аллергии, это нужно было понимать. И пусть это ударило бы по их скудному бюджету — пропустить этот пункт было просто невозможно. А бюджет их часто опустошался до последней копейки к концу месяца, и все это благодаря Тушенцову и его бессмысленной, почти болезненной любви к трате денег на что-то новое. Он, с фальшивой уверенностью, уверял, что не умрут они от голода, а чувство пустого кармана неизменно поднимало ему настроение. Хотя оба они притворялись, что никаких сбережений у шатена нет, Даня уже давно привык к такой прогнившей жизни — и бедность для него не создавала никакой особой романтической атмосферы. Игнорировать именно это молоко? Невозможно. Это было не нелепым проявлением заботы, а почти необходимой данью устойчивой привычке Руслана выпивать литрами, как алкоголик, кофе каждый день, причем обязательно на балконе с сигаретой. Лишение этого ритуала, неизменно превращало Тушенцова в раздражительного и злобного человека.       И речь здесь шла не о каком-то там молоке, не о нелепых, раздражающих привычках. А о том, что Даня, все с большим, почти отчаянным пониманием осознавал, что его партнер относится к своей жизни равносильно пятилетнему ребенку. — О, Данечка, привет, — в ушах прозвучал привычный, знакомый голос, и рыжеволосый внутренне проклинал Илью тысячу раз за то, что он привинтил всем в компании это надоевшее до невозможности обращение. — Привет, — Даня обернулся и увидел Колю. И где же им было встретиться, как не у этой полки с зелеными коробочками? Ирония ситуации была очевидна. — Как ты? Как учеба? — Ромадов, придвинув свою тележку, наполненную продуктами до самого верха — от свежих овощей до банок с пивом, — остановился рядом, с легким дрожанием в плечах от пронизывающего холода. — В порядке все, как твоя работа?       Раньше светские, почти бессмысленные разговоры вызывали у рыжеволосого лишь мучительную скуку. Он помнил свое детство, проведенное в душном, гулком ожидании матери в шумном, ненавистном магазине, и эти надоевшие до оскомины бесконечные разговоры с их старыми знакомыми. Но сейчас, обсуждая с Ромадовым, как с давним знакомым, это бессмысленное подорожание цен, эти нелепые капризы погоды и это унылое течение жизни в целом, он вдруг уловил в этом некую новую для себя, почти чуждую взрослость, ощущение заинтересованности в темах примитивной беседы. В его голосе появилась навязчивая уверенность, слова лились свободно, раскрывая его новую и более зрелую персону. — Руслан весь изнылся, как электричество отключали? — Коля, насмехаясь, рассмеялся, когда они уже, как заведенные, обошли магазин дважды, обсудив все, что только можно было обсудить. — На удивление нет, — рыжеволосый, с деланной небрежностью, хмыкнул, аккуратно, как будто извиняясь, перекладывая продукты в пакеты, — Зато сейчас ворчать будет, — добавил он, почти с навязчивой тревогой, — Я, как уходил, окна открыл, — и в его голосе прозвучала насмешка. — У меня ощущение такое, что у вас одна проблема.       Даня понимал, что это всего лишь шутка, легкомысленное насмехательство над их вечными, почти патологическими разногласиями по поводу температуры в квартире. Эта тема уже давно стала дежурной шуткой в их общей компании.       Выйдя из магазина, Коля и Даня продолжили разговор уже на более личные темы. Они остановились, чтобы блондин мог закурить, несмотря на этот пронизывающий ветер, метавший снежинки, готовые в любой момент заползти под воротник. Дане вдруг отчаянно захотелось провалиться сквозь эту мерзлую землю от наступающего вопроса, который уже висел в воздухе, но слова сами сорвались с его пересохшего языка, прозвучав на этом пронизывающем ветру: — Что ты знаешь про бывшего Руслана? — Бывшего? Лично не знаю, да и откуда? — Коля, увиливая от ответа, задумался, натягивая куртку плотнее, — Знаю, что были какие-то отношения до тебя. А что-то случилось? — Я просто знаком с ним, если можно так выразиться, — рыжеволосый хмыкнул, выдыхая в морозный воздух сизый дым, смешанный с белым паром его дыхания, — Пытаюсь понять, насколько он отчаянный, — и в словах звучал скрытые страх и ревность. — Подробнее, — Коля настаивал с любопытством и явной тревогой. — На прошлый новый год его бывший ночевал у нас, — Кашин, с явной неприязнью, провел рукой по воздуху, собирая пальцами прилипшие снежинки, — Теперь он ведет семинары в моем университете, — горькая улыбка скользнула по лицу юноши, — Что-то здесь не чисто.       Ромадов, уловив его настроение, тут же неуместно, как всегда, засмеялся, кивнув чему-то своему, словно знал больше, чем говорил: — Руслан идеальный партнер, ты смотри аккуратнее, — и в его словах звучала ирония, — Но прости, знаю только, что Руслан всегда переводит эту тему от тебя. — Это я сам заметил, — Даня нахмурился, — Помнишь, как тебе звонил некий Ярцев? — Я уже знаю, кто это, — во взгляде промелькнул недобрый огонек, — Почитал на досуге. Неплохие такие бывшие у нашего друга, — поджал губы блондин, словно он тоже был втянут в эту грязную игру, но, заметив недовольный взгляд Дани, тут же поспешил исправиться, — Ладно, хочешь до дома довезу? — Буду благодарен, — натянуто улыбнулся парень с последней попыткой скрыть свою тревогу. Все же понабрался привычек у своего партнера, словно такая манера была заразна.       В салоне автомобиля царило почти обманчивое тепло, а воздух наполнял этот приторный, цитрусовый аромат. Они ехали в непривычной, почти гнетущей тишине. Коля, обычно не унимавшийся ни на минуту, как заведенный, молчал. Даня, как загипнотизированный, следя за мелькающими за окном крышами домов и равнодушными прохожими, понял, что спросил у Коли о бывшем Руслана совершенно бездумно. Сказать лучшему другу своего партнера о его бывшем — это было решение более чем глупое, почти самоубийственное.       Рано или поздно Тушенцов все равно узнает о присутствии Ярцева в городе, и лучше если узнает это от самого Дани. Но внезапно машина свернула ко двору и остановилась у подъезда. — Спасибо, что подвез, — кивнул рыжеволосый, собираясь уходить. — Дань, может один разговор между нами остаться? — дернулся Коля, словно его подтолкнула невидимая сила, необычайно нервно. — Да, без проблем. Что-то с Русланом связано? — спросил Даня, с напускной легкостью, готовый выслушать любой приговор. — Да, — прошептал блондин, нервно перебирая свои пальцы между собой, — Руслан для меня не чужой человек, — начал он, словно признавался в собственном предательстве. — Я рад, что вы есть друг у друга. Ему действительно хорошо с тобой. — Ты еще больше издалека зайди, — голубые глаза застыли, а ум охватила волна почти болезненного интереса. — Я анализирую поведение Артема, и он мне категорически неприятен, — проговорил Коля, — Поэтому я не хочу, чтобы он как-либо повлиял на ваши отношения, — он, словно ругая себя за несдержанные, почти запретные чужие тайны, отвернулся на секунду, потирая ладонью свою щеку, — В начале нашей дружбы с Русланом он часто злоупотреблял алкоголем. Честно говоря, мы оба этим грешили, но однажды всё вышло из-под контроля, — он потер висок, пытаясь вспомнить что-то забытое, чуть уголком губы улыбаясь, словно вспоминая что-то ужасное, — Я уже тогда знал, что он гей, и по глупости пытался устроить ему личную жизнь, словно это было бы мне в плюс. — Рад, что у тебя не получилось, — удивленно, почти с сарказмом, ухмыльнулся Кашин. — В этом я с тобой согласен, — махнул блондин, и в его голосе звучала усталость. — В тот вечер, когда мы оба были пьяны в стельку, мы уехали в другой город, в какой-то гей-клуб. После того как Руслан весь вечер общался с каким-то парнем, в хостеле он вдруг превратился в параноика… Его бросало в дрожь от любого моего случайного прикосновения, — Коля вновь сглотнул, боясь продолжить дальше, — Я привел его в чувство, и он рассказал мне, мягко говоря, ужасные вещи о своих первых отношениях. Подробности, которые, насколько я знаю, он никому не рассказывал. Я тоже, как и он, хранить молчание буду, — добавил он, почти шепотом. — Но мне и этого хватило, чтобы понять: Артема к нему близко подпускать нельзя, — голос чуть дрожал от волнения, — Как и к Артему — самого Руслана. Я уверен, что чувства к этому прошлому у него давно прошли. Он любит тебя, — почти прошептал парень, — Но всё равно… я не доверяю этой ситуации целиком.

«Неужели в дневнике было не все?

Что-то осталось скрытым?»

— Что конкретно знаешь ты? — резко выпалил Даня, понимая, что вряд ли скажут всю правду, но попробовать стоило, как будто это был единственный его шанс, — Я не могу сказать откуда, но тоже знаю кое-что. Я хочу сопоставить некоторые вещи в своей голове. — Спроси у Руслана сам, но я думаю, что он опять обойдется фразами, что было сложно, что прошлое в прошлом, — неуверенно, почти с болью, потянул слова Ромадов, — Можешь у него спросить про рефлексы. — Что? — наклонил голову юноша, словно ничего не понимал, пытаясь хоть как-то уловить логику в этих бессвязных словах. — Просто спроси, — закусил губу блондин. Он, словно пытаясь скрыть свою неловкость, приоткрыл окно, отчего в салон машины тут же залетели снежинки, — Руслан знает о том, что Ярцев в городе? — Нет. Сегодня скажу.       Сказал ли Даня то, что должен был? Нет. Ни в напряженную субботу, ни даже в полумертвое воскресенье. Эти выходные прошли в мучительной попытке сказать, но каждый раз рыжеволосый, словно трус, откладывал это на потом, пытаясь оттянуть неизбежную расплату. Искренне он верил и, почти отчаянно, надеялся, что эта информация ничего не изменит между ними.       В понедельник пары проходили своим обычным, унылым чередом, а в коридорах приглашенный преподаватель, с холодным равнодушием, не обращал ни малейшего внимания. Даня уверил себя, что это бездействие — лишь еще какая-то часть игры Артема, который сам пишет правила, сам расставляет фишки. Но это обманчивое бездействие было только на руку, потому что оставалось время сказать обо всем своему партнеру.       Все вокруг внезапно обернулось зыбкой неуютностью, словно мир превратился в пороховую бочку, и ты — беспечный безумец — сидишь на ней, прикуривая сигарету. Огонек, как дразнящий змей, пляшет в руках, а вниз, под ноги, летят тлеющие окурки, несущиеся к неминуемой гибели. Каждый миг — ожидание взрыва, но взрыва не происходит, лишь тягучий, обманчивый покой, который заставляет болтать ногами, словно беззаботный мальчишка, и в то же время с замиранием сердца вслушиваться в тишину, надеясь, что все эти дразнящие искры не зажгут фитиль судьбы.       Вот и сейчас, под темный вечер и зимнюю ночь юноша шел к своему дому. Весь вечер Руслан, подобно капризному ребенку, конючил о том, что у него закончились сигареты, и в том, что он не на работе, виноват, конечно же, Даня. Пришлось идти. С неба, словно с полотна старинного художника, на него смотрели холодные, безразличные звезды, мерцающие в темноте. Они не были прикрыты грязной пеленой метели, но и тепла от них не было. В кармане куртки телефон завибрировал, разрывая тишину. — Руслан, да иду я уже домой, — руки на морозе жгло, разговор хотелось закончить быстрее. — Я совсем обнаглею, если попрошу купить продукты? — в трубке послышалась знакомая манера шатена — ластиться, когда что-то нужно. — Я же в субботу два пакета купил, — с возмущением бросил Даня, останавливаясь и озираясь на освещенный продовольственный магазин. — Купи какао. — Что? — с нескрываемым психом бросил Даня, — Тебе деньги потратить больше некуда?       Кашина разорвало бы от раздражения, но он послушно разворачивался в сторону светящихся дверей магазина. Ругался, конечно, а сам уже мысленно составлял маршрут к полкам с какао, лихорадочно перебирая варианты, чтобы как можно быстрее схватить заветную пачку и пойти домой. Нужно поскорее вернуться в тепло, нужно было как можно скорее оказаться рядом с шатеном, пусть даже он так бесил иной раз. — Я детство решил вспомнить, — шепнул шатен, отчетливо слыша голос кассира, отчего на лице скользнула улыбка, — Лис, спасибо. — Ага, — бормотал Даня, плечом прижимая телефон к уху, пытаясь заблокировать навязчивые слова, пропускал половину фраз мимо. Он присел на корточки, вглядываясь в ряды упаковок, выискивая именно ту марку какао, которую шатен покупал чуть ли не год назад. Напряжение в его теле возрастало с каждой секундой, — Тушенцов, я тебя ненавижу. Я весь продрог, и вместо того, чтобы идти домой греться, вынужден искать твои прихоти. — Это не я засосы оставлял. В следующий раз будешь думать, — обида и упрек, прозвучавшие из трубки, больно резанули по ушам, — И это является заботой. Не хочешь, не ходи. — Как ты мне дорог, — процедил сквозь зубы рыжеволосый, уже слушая гудки сброшенного звонка. Его ладони сжались в кулаки. — Черт, — он вытянул из-за завалов банку какао, а сам наконец-то выпрямился, набирая вновь номер телефона, который тут же приняли, — И что ты сбросил? — Я же сказал, не хочешь — не ходи, — уже ледяным тоном, полным отчуждения, ответил шатен, — Не надо мне твоих одолжений. — Ты сейчас ведешь себя как ребенок, — нервы сдавали, уступая место жгучему раздражению, голос пропитался ядом. — Что ты за каждое слово цепляешься? — прошипел Даня тихо в микрофон, стараясь не привлекать лишнего внимания, и сам не верил, что это он, обычно спокойный и сдержанный, может говорить так зло. От полки он так и не отходил, бросая быстрые, полные отчаяния, взгляды по ценникам. — Да, потому что ты от меня который день что-то скрываешь, а я устал выпытывать лаской и честностью, — в голосе шатена слышалась усталость и обида. — Уже хоть на ссору выводи. Не верю я, что это твои загоны. Ты устал от отношений? От меня? — Еще лучше причина, — нервно усмехнулся рыжеволосый, ставя банку на кассу, а сам мысленно проклинал всю эту ситуацию. Он чувствовал, как его переполняет усталость. Вдруг неприятный, бледный свет ламп с потолка словно померк, а перед глазами появились чужие руки. — Привет еще раз, — защебетал голос одногруппницы.       В трубке тут же послышалось раздраженное, недовольное хмыкание шатена, а Даня, переполненный усталостью и злостью, был готов переругаться уже со всеми, лишь бы поскорее дойти до дома и вырваться из этой абсурдной ситуации. Но, сделав глубокий выдох, он натянул на лицо кривую улыбку и ответил Лизе, стараясь скрыть свое раздражение. — Хотела спросить, — хихикнула девушка, как только друг наконец-то протиснулся от кассы, — Ты с Ярцевым знаком что ли? Я так ревновать начну, как вы весь день взглядами обменивались, — она явно дразнилась, но Дане уже было не до игр.       С губ Кашина невольно сорвался нервный смешок, больше похожий на вздох, ведь Руслан, словно в издевку, вновь сбросил звонок, оставив его в подвешенном состоянии. — Лиза, хватит так шутить, прошу тебя. Я с девушкой разговаривал, — отмахнулся Даня, раздраженно махнув рукой, и спешно направился к выходу, даже не потрудившись попрощаться.       Еще ни разу дорога до дома не казалась такой желанной. На грани срыва, парень несся по улице, мечтая как можно скорее добежать и попытаться хоть как-то объяснить и эти дурацкие шутки Лизы, и эту фамилию «Ярцев», которую Руслан по-любому услышал. Каждый шаг отдавал гулким стуком в голове, ускоряя и без того учащенный ритм сердца.       Но, словно насмехаясь над его отчаянным стремлением, прямо у выхода возник отец Дениса, и завел свою избитую пластинку о делах давно минувших дней: об учебе, об успехах, о родителях. В этих тусклых сумерках вечера, под мерцающими, тревожными огнями фонарей, Даня, нервно вздрагивал плечом, и взгляд его метался по сторонам, отчаянно надеясь, что этот бессмысленный светский спектакль подойдет к концу, и он сможет наконец-то вырваться на волю, словно зверь из капкана.       Сколько бы Тушенцов ни твердил, что Даня — мастер придумывать себе несуществующие муки, но ведь сейчас именно Руслан, с упорством, достойным лучшего применения, прокручивал в своем уме, как сломанную карусель, бесконечный хоровод гнетущих, болезненных мыслей, и Даня это прекрасно понимал. Он чувствовал, как тревога Руслана незримым полем окутывала в звонке, пронизывая до самых костей. Потому на очередной вопрос об учебе, рыжеволосый отнекивался, бросая короткие, сухие ответы.       И как только Кашин начал надеяться, что этот мучительный разговор подходит к концу, отец друга, словно наступил на минное поле, с безмятежным видом, как ни в чем не бывало, перешел к самому главному, начав говорить о самом Денисе. Даня почувствовал, как его внутренности скрутило от внезапной тревоги, а сердце заколотилось. — Дениска-то как?       Вопрос, словно удар, пронзил его, вызывая не удивление, а острую муку, подливая нервозности, которая плясала в его жилах. Они уже год не виделись и не вели бесед, словно чужие, лишь из почтения к прошлому обменивались короткими кивками, словно утверждали негласное перемирие. — А с вами он не общается? — Даня, опережая беду, словно искусный шахматист, сделал свой ход, помня, как у бывшего друга бывали эти приступы, это стремление к самокопанию и попытки разложить все по полочкам, вовлекая в эту пытку всех близких. — Полгода игнорирует, — устало опустил глаза мужчина, и лишь Кашин хотел промямлить нечто утешительное, что это типичное для Дениса поведение, и тревожиться не о чем, как в сердце его что-то оборвалось, и тело объяла волна нестерпимого ужаса: — Его матери как сказали, что у нее рак, так он избегать начал, а потом и вовсе стал игнорировать всех.       Снег вдруг хлынул крупными хлопьями, словно небеса разверзлись, и каждый кристаллик, как ледяное жало, впивался в лицо. Даня опустил голову, сдаваясь на волю стихии, и смотрел на мужчину сквозь завесу падающего снега, и этот снег, холодный и безжалостный, казался точным отражением того мороза, что сковал его душу. Лик матери Дениса, всегда светлый и лучезарный, глаза, полные беспредельной доброты, что согревала все его детство, встали перед мысленным взором, словно живые, и это воспоминание было одновременно и горьким, и теплым. Диагноз прозвучал, как смертный приговор: рак. Это слово отозвалось эхом в голове, сокрушая мироздание и отравляя.       Детство — слово, что пробуждало в памяти не свою мать, а именно ее, мать Дениса, которая была для него всем: теплом очага, уютной, защищенной гаванью после штормов школьных распрей, неиссякаемым источником материнской ласки и нежности. Ее руки, огрубевшие от тяжелой работы, но такие нежные, ласкали его волосы с особой материнской любовью, ее голос, немного хрипловатый, но такой родной, пел ему колыбельные на ночь, ее объятия были той незыблемой крепостью, где он ощущал себя в безопасности, защищенным от всего, злого и жестокого, мира, и в его сердце до сих пор живо, свежо это тепло, это чувство незыблемого спокойствия. Она заменила ему всё, что было утрачено. Она вылепила его заново, сформировала добрый и милосердный нрав, стала той несокрушимой основой, на которой держалась вся его жизнь.        — Как… как она себя чувствует? — спохватился Кашин и наконец-то вернулся в реальность, — Простите, я даже не знал. Я бы пришел к вам, навестил, — речь стала торопливой и сбивчивой, как будто все слова вдруг наполнились тяжестью. — Даня, — теплая ладонь коснулась его плеча, — Все непременно образуется, я верю в это. Главное, не терять веры в лучшее, ведь так? Прости, что ляпнул не подумав, по глупости своей, полагал, что Денис сказал тебе об этом. — Может, какая помощь нужна? — Как всегда, норовишь всем помочь, — произнес мужчина, и в голосе его, несмотря на усталость, прозвучала нотка горькой иронии.       Мужчина кивнул сам себе, будто подтверждая какое-то важное решение, развернулся и медленно, как человек, который несет на плечах груз всей прожитой жизни, прошел к своей машине, оставив Даню одного наедине со своим горем. Ссора с шатеном, которая еще недавно нависала над ним, готовая разразиться громким, разрушительным скандалом, вдруг растаяла в бездонной пропасти ужаса, как капля росы под палящим солнцем, оставив после себя лишь пепел отчаяния.       Даню трясло, как в лихорадке, и удары сердца с каждым новым толчком отдавались глухой, невыносимой болью в висках, грозя расколоть его череп на части. Обиды, уязвленное самолюбие — всё это вдруг стало ничтожной, смешной мелочью, не имеющей ни малейшего значения.       Год молчания с Денисом, ледяная стена, которую они возвели между собой, теперь казался ничтожной царапинкой, почти невидимой на фоне разразившейся катастрофы. Мать Дениса больна, и Даня всем своим существом ощущал, что это — приговор, и от этого невыносимого знания его всего скручивало, как от невыносимой боли.       На одной чаше весов — долго и скрупулезно выстраиваемые отношения, где каждый штрих чувств был выверен и взлелеян, наполненный надеждой и планами на будущее, как сияющая перспектива далеких горизонтов. На другой — глубокая, застарелая рана, сочащаяся боль, связанная с Денисом, с годом ледяного молчания, с его семьей. Это было не просто нелегкое решение между пылкой любовью и верной дружбой. Это был мучительный выбор между двумя частями его растерзанной души, каждая из которых, словно голодный зверь, яростно требовала своего права на существование. Диссонанс был невыносимым, словно симфония хаоса, разрывая его изнутри.       Из легких вырывались рваные, прерывистые вздохи, словно парень тщетно пытался вытолкнуть из себя застывший ужас. В трясущихся руках он держал сигарету из пачки, которую покупал Руслану, и горький вкус табака казался горьким привкусом реальности. Другая рука, еще более дрожащая, пальцем набирала номер. Не поглощать никотин хватило лишь на два дня.