Город без окон

Глава 26

«Люди прощаются, но не возвращаются»

      Снег хрустел под ногами, словно разламывающаяся кость, мягко гася одни звуки, но не в силах заглушить жестокую симфонию ударов, хрипов и стонов. Свет ближайших фонарей, желтоватый и нерешительный, казался мутным, выхватывал из темноты лишь фрагменты сцены: резкие движения, напряженные мышцы, искаженные гримасы, вспышки оголенной кожи, затемненные углы, куда на мгновение исчезали запыхавшиеся, израненные фигуры. Снег, чистый и непорочный еще минуту назад, теперь был измазан темными пятнами крови, похожими на распустившиеся алые маки, а его поверхность покрылась сетью отпечатков подошв ботинок и глубоких, зияющих провалов от падений.       Один удар, затем резкий, отчаянный вскрик, заглушенный хрустом снега. Тени сливались в хаотичном танце, руки в окровавленных перчатках мелькали, нанося удары с беспощадной точностью. Дыхание сбилось, грудь горела огнем, каждый вдох отдавался острой, жгучей болью в боку.       Даня схватил бывшего друга за воротник тонкого пальто, тот закашлялся, отхаркивая кровь, тщетно пытаясь вырваться из его стальной хватки. В следующий момент прозвучал глухой, резкий удар. Кулак, с усилием сжатый, с силой обрушился на щеку парня, и тот, словно тряпичная кукла, отшатнулся, его голова резко дернулась в сторону, а из носа, заливая лицо, хлынула густая, алая кровь. Звук удара смешался с хрустом раздираемого снега, с хриплым, сдавленным вдохом побитого парня. Падение на холодный, промерзший снег, боль пронзила локоть, и глухой удар головой о твердую землю. Затуманенное сознание хваталось за обрывки мыслей, перемешанные с потоками боли и страшными ощущениями: пронизывающий холод, леденящая боль, острая нехватка воздуха.       Вспышка света фонаря высветила изуродованное лицо рыжеволосого парня. Кровь, липкая и теплая, стекала по его лицу, застывая на ресницах, смешиваясь со снегом, и это сочетание, словно символ оскверненной невинности, выглядело особенно жутко. Взгляд был пуст, лишен всяких эмоций, лишь первобытная, животная жажда, словно червь, разъедала его изнутри, желая доказать свою правоту. Еще один удар, еще одно падение… и внезапная, давящая тишина, наступившая после бури. — Знаю, что ты эгоист до мозга костей, — прошипел Даня, вцепившись пальцами в воротник блондина, нависая над ним, — Но с матерью так… Ты ублюдок. — Тебе какое дело? — прохрипел Денис, в попытке высвободиться от захвата, но не смог пошевелиться, — Ты своей жизнью как жил, так и живи. Тебя касаться не должна моя семья, — из последних сил, выплевывая слова, он смог отдернуться, усаживаясь в грязный, пропитанный кровью снег. Его разбитые, дрожащие руки тут же нащупали смятую пачку с ментоловыми сигаретами, и парень закурил, стараясь скрыть свою боль и дрожь. Он, как слепой, все пытался нащупать очки, которые слетели в разгар драки. — На, — протянул Кашин вещь, как подачку, усаживаясь рядом, повторяя те же абсурдные действия. Пачка, зажигалка, вымученный вздох. — Ты курить начал? — усмехнулся блондин, поправляя оправу очков, и его взгляд, словно ища отвлечения, мечтательно устремился в небо, на каждую звезду или снежинку. — Прости за такой импульс, — Даня, с трудом сдерживая рвущуюся наружу боль и злость, прокашлялся в кулак, замечая, что экран у его телефона разбит вдребезги, а на экране лишь один пропущенный, словно насмешка, — Для меня твоя мать слишком много сделала, чтобы я не отреагировал на твой эгоизм, — факт того, что Руслан позвонил всего один раз, а не как обычно сорок, не на шутку встревожил его, но никотин, подобно яду, медленно расслаблял измученное тело и ноющие синяки, — Я извиняюсь за драку, но не за свою реакцию. — А что ты предлагаешь? Смотреть каждый день, как умирает мать? — Денис резко поднялся с земли, отряхивая запачканное пальто, жмурясь от боли, — Когда я хотел поговорить с тобой об этом, ты ушел, назвав меня эгоистом. Я соответствую. — Мне назло игнорируешь человека, который души в тебе не чает? Прав был Илья, ты когда-то полностью один останешься. — Останусь, — с отвращением плюнул слова блондин, смотря сверху вниз на Даню, словно тот был пустым местом, — Мать похороню и останусь.       Кашин резко поднялся с земли, сжал руку в кулак и на выдохе вдарил с последней, иссякающей силой в щеку бывшего друга, желая заглушить свою собственную боль. Нет, он не будет терпеть всю эту гнилую речь. Он не позволит ему так говорить, не позволит разрушить в себе все то, во что он свято верил. — Себя похорони, Денис, — кивнул уверенно Даня, — И наконец-то повзрослей, прими на себя ответственность, как это делают взрослые люди. Ты ее избегаешь, потому что тебе страшно и больно, но ты только и умеешь, что закрыться в очередной раз за своими холстами. Они тебе и за друзей, и за семью сойдут. — У меня хотя бы была семья всю жизнь… — прохрипел Коломиец в ответ, но рыжеволосый уже не слышал.       Домой Кашин дошел в полной, оглушающей тишине. И тишина была не уличная, не приглушенная музыкой из наушников, а именно в его голове, в его мыслях, словно в ней погасили свет. Было невыносимо больно даже о чем-то начать размышлять, потому он просто перебирал в голове бесполезные мысли о хрустящем под ногами снеге, о завтрашней, скучной паре, словно пытаясь зацепиться за что-то, чтобы не утонуть в пучине отчаяния. А как только возникало хоть что-то связанное с отношениями, с болью матери Дениса, или с гнетущими, темными мыслями об Артеме, то Даня, будто натыкаясь на невидимую стену, тут же останавливался, жмурился, и, стиснув зубы, пытался спокойно вдохнуть, силой воли направляя поток мыслей на повседневную, рутинную жизнь, надеясь хотя бы на мгновение обрести покой.       Но дорога домой наконец-то закончилась, и теперь стоило лишь дернуть за ручку, чтобы оказаться в долгожданном тепле, которого парень так долго ждал. Только теперь это тепло, которого он так жаждал, уже не манило, не грело, не радовало. — Кашин, — сорвалось с губ Руслана, и этот звук, обычно такой любимый, сейчас резанул по ушам, как только рыжеволосый с силой захлопнул входную дверь. Руки обжигало долгожданным теплом родной квартиры, но что-то внутри, более сильное и острое, чем любой огонь, заставляло глаза нестерпимо щипать, будто они были наполнены солью и обидой.       Шатен звал его по фамилии только в крайних случаях. Это случалось, когда тот был до предела раздражен, или же до глубины души зол, и дальше, продолжая свою тираду, в голосе Руслана слышались злые, полные претензий ноты, от которых по спине пробегала невольная дрожь. Даня молча слушал, опустив взгляд в пол, разуваясь на пороге. — Я тебя сейчас убью. Ты почему трубки не… — Руслан, встревоженный нарушением его покоя, вышел из спальни, и в глазах сверкали яростно карие искры, но как только его взгляд упал на измученное, бледное лицо партнера, в его зрачках появился испуг. Злость и раздражение отступили, обнажая уязвимость и беспокойство. Он резко остановился напротив, словно боясь спугнуть это хрупкое равновесие и, с нежностью, которая контрастировала с его предыдущей яростью, шепнул, — Лисенок, что случилось? — и в этом вопросе чувствовалась такая глубокая любовь, такое неподдельное беспокойство, что сердце Дани сжалось от резкой боли и внезапной, горячей волны нежности, накрывшей его с головой.       Только теперь Кашину хотелось опуститься прямо на мягкий коврик в прихожей и погрузиться в тихую меланхолию, уйти в тень от яркого света, давая волю скопившимся эмоциям. Не плакать горько, а скорее позволить себе тихое сожаление, как будто он смотрит на свою жизнь, как на старый, потрепанный фильм. Чтобы кто-то просто обнял его крепко, но не как спасательный круг, а как тихая гавань, чтобы разделить с ним это одиночество. Но парень знал, что он, как обычно, сделает все сам. В детстве не было таких моментов, да и сейчас не на кого надеяться, кроме себя. Только вот совершенно не хотелось решать ничего, а все это только усиливало чувство тихой безысходности.       Голубые глаза, полные тихой печали, медленно встретились с карими, полными любви и тревоги, и в этом обмене взглядами был немой призыв о понимании, а не отчаянная мольба о помощи, не просьба о прощении, а скорее просто надежда. — Боже, лис, — Руслан тихо обхватил ладонями лицо парня, бережно притягивая к себе, чтобы рассмотреть следы недавней драки, — Кто это сделал? Что случилось? — и от этих искренних переживаний и такого сильного, неподдельного беспокойства, Даню пронзила дрожь отчаяния, — Что ты молчишь? — Я опять подрался, — тихо сорвалось с его губ, дрожащих от усталости, и Даня мягко прильнул к теплому, родному плечу партнера, сам вжимаясь в него с нежностью.       Тут же, словно защитный кокон, родные руки крепко обняли его, выглаживая влажные от снега, спутавшиеся рыжие волосы, и Кашин в этих объятиях почувствовал, как отступает боль и усталость. — Хочешь, мы в комнату пойдем полежать? — Тушенцов спросил совсем тихо, и от одной лишь мысли о том, как они будут лежать рядом, деля друг с другом тишину и тепло, на лице Дани появилась легкая улыбка, но на этот ласковый вопрос парень тихо покачал головой, оставаясь в объятиях своего партнера. — Хочешь покурим? Я кофе нам сварю, — Руслан, нежно перебирая рыжие пряди в пальцах, шептал на самое ухо, — Пошли на кухню.       И хоть Даня отрицательно качал головой, шатен аккуратно отстранил его и, обняв за плечи, с нежностью проводил к кухонному столу. Усадил на стул, попутно наливая воду в чайник, а сам, нежно улыбаясь, опустился на пол, прижимаясь своей головой к коленям рыжеволосого. — Спасибо тебе, — тихо, с еле слышным вздохом, произнес Кашин, и его взгляд, наконец-то оторвавшись от разглядывания разбитых костяшек, встретился с карими, — Я с Денисом подрался, — он, извиняясь за свою импульсивность, слегка повел плечом. — Вы же вроде не общаетесь? — шатен тут же переплел их пальцы, внимательно слушая, всем своим видом показывая готовность поддержать. — Это так, — хмыкнул Даня, еле заметно кривя губы в слабой улыбке, — Это… это, наверное, справедливости ради, — он слегка пожал плечами, давая понять, что сам не может до конца объяснить своих чувств, — Но у его матери рак, — тихий, еле слышный голос вмиг заполнился печалью, и рыжая голова опустилась еще ниже. — Черт, — пробормотал Тушенцов, и его лицо тут же приняло серьезное, задумчивое выражение, он ловко вынул из куртки Дани, которую тот так и не снял, смятую пачку сигарет. Татуированные пальцы привычно зажгли огонь, и в тихой, уютной кухне тут же разлился знакомый, горький запах табачного дыма.       Шатен знал до мельчайших подробностей всю непростую историю и все запутанные, противоречивые мысли Дани, понимая его словно самого себя, и, чтобы скрыть свою собственную тревогу, опустил взгляд, проводя им по старым, потертым половицам. — Ему плевать на нее, — безэмоциональные, голубые глаза, потерявшие всякий проблеск радости, уставились в одну точку на углу стола, пока Руслан, без лишних слов, понимая его безмолвную просьбу, отвернулся, чтобы достать из шкафчика аптечку. И его движения были настолько привычными и домашними, что Даня невольно засмотрелся на него, как будто искал в нем опору, — Его отец у меня спрашивает, мол как Дениска, который, как мне кажется, похоронил мать уже давно в своем сознании, — в его словах звучала не только боль, но и бессилие, — И, черт, как же я ненавижу, когда так бывает, когда люди просто опускают руки. — Дань, — Тушенцов аккуратно разложил на столе необходимые медикаменты, наполнив кухню знакомым запахом перекиси. Рука потянулась к рыжим волосам, нежно заправляя непослушную прядь за его ухо, — Ты не можешь заставлять людей вести себя так, как этого хочешь ты. Твое правильное видение мира… оно не всегда складывается с тем, что видят другие. И это не плохо, и не хорошо, а это, Дань, абсолютно нормально, — он украдкой посмотрел на партнера. — Я завтра после пар хотел бы дойти до их квартиры, — Кашин невольно пролил прозрачную жидкость на свои раны, но ничуть не поморщился. Боль была далеко не самой главной проблемой, — Извини, что не брал телефон. Я знаю, что для тебя это важно. — Я все понимаю. — Посиди еще немного со мной, а? — Я всегда с тобой, лис. Что бы не случилось, помни, абсолютно всегда буду с тобой, — Руслан нежно поцеловал парня в лоб, губы задержались на мгновение, стараясь впитать в себя всю чужую боль, а после, с трепетной заботой принялся обрабатывать его разбитые костяшки. В молчаливом действии, в простом, но важном моменте, заключалась вся любовь Тушенцова. Он умел любить, а Даня был благодарен всему, что эта любовь досталась именно ему. — Твой бывший в городе, — как-то резко сорвалось с губ рыжеволосого. Ему и не хотелось больше лгать и скрывать этот факт, который давно уже стал камнем, тянущим их двоих на дно. — Кстати об этом, — Руслан, не дрогнув ни единым мускулом на лице, как будто ждал этого момента, откинулся на спинку стула напротив, аккуратно проглаживая ватой пораненные руки парня, — Я тебя слушаю. — Твой бывший ведет у меня модуль по физике. — С пятницы? — шатен на секунду остановился, а после вновь продолжил обрабатывать раны, его движения стали более резкими, а взгляд наполнился тревогой. — Откуда ты знаешь? — Даня невольно нахмурился, не понимая, почему парень так спокойно отреагировал на эту новость. — Именно с этого дня ты ведешь себя загадочно, как будто прячешь что-то, — Руслан пожал плечами, — Ты собирался мне сказать об этом? — в его голосе звучала нескрываемая обида, в ответ Даня лишь кивнул головой, — И не сказал потому что, что?       Руслан отложил вату в сторону, карие глаза, пронзительные и требовательные, устремились в голубые, желая докопаться до самой истины. — Потому что боялся, что тебе не все равно, — Даня не дал ему и слова вставить, прекрасно понимая все возможные оправдания, в которых скорее всего была и правда, — Я помню тебя утром первого января в том году, ты вел себя так, словно тебя задела эта встреча, словно ты снова вернулся в прошлое. И каждый раз если где-то всплывет тема бывших, то тебя будто и нет, ты пропадаешь. Ты никогда не обсуждаешь эту тему, лишь отнекиваешься короткими клише. Я бы тебе и еще дольше бы не говорил, пока ты так реагируешь на человека, который должен быть тебе безразличен, — слова выходили легко, но с каждым словом в них становилось все больше горечи, потому что эта речь звучала в голове Дани изо дня в день, не эти выходные, а последний год, словно он повторял ее по кругу, заучивая каждую фразу. Кашин никогда и не думал, что выпалит это все за раз, но сейчас смотрел в полностью растерянные карие глаза, как татуированная рука, дрогнув, опустилась на колено, — И вернемся к нашей любимой теме о твоем прошлом? Ты молчишь, ты не договариваешь, ты уходишь от разговора, зато мои проблемы рвешься первым решать. — О чем ты хочешь услышать? — шатен сглотнул, переминая пальцы, словно неуверенный подросток, — Дань, меня только один парень интересует. Это ты, — он взял рыжеволосого за руку, сжав ее слишком сильно, — У меня такая реакция не из-за чувств любви, а больше из-за… ненависти что ли. — Разве от любви до ненависти не один шаг? Это же работает в обе стороны. — Боже, что в твоей голове? Я трачу кучу сил, чтобы вести себя более здраво в наших отношениях, — Руслан раздраженно отпустил руку парня с театральным вздохом. Его голос был полон презрительного превосходства, — И это потому что я люблю другого человека? — Не любишь, — мотнул головой Кашин, — Но и не забыл. — А как я могу забыть 17 лет жизни? — карие глаза сощурились. — Забыть и отпустить — разные вещи, — Даня вздохнул, его терпение истощалось. — Важно то, что сейчас между нами. — Я люблю только тебя, — признался шатен тихо, но его слова прозвучали неубедительно, словно заученный текст. — Но… я не хочу, чтобы ты думал, что кто-то другой значит для меня хоть что-то сравнимое с тобой. Понимаешь? Я не хочу, чтобы ты копался в моих прошлых отношениях… потому что можешь разочароваться во мне.       Рыжеволосый усмехнулся, приподняв бровь. Цинизм проскальзывал в его голосе. — Значит, я должен соревноваться с твоим бывшим?       Руслан прищурился вновь, тонкая улыбка заиграла на его губах — пренебрежительная и самодовольная. — Какой же ты иной раз ребенок. Прекрати, это не соревнование, — он взглянул на парня сверху вниз, — Ты действительно хочешь услышать все? Даже то, что тебе не понравится? — Я не жду сказок, Руслан. Мне нужна правда.       Тушенцов сглотнул, а в тишине повисла невысказанная боль: — Не сейчас. — А когда? — Почему мы не можем просто забыть об этом? — Руслан сделал попытку придать своему голосу спокойствие, но в нем звучало явное раздражение. — Потому что твой бывший не оставляет тебя в покое, — вспышка злости осветила лицо Дани, и это была уже не просто злость, а отчаяние. Он вскочил, с шумом отодвигая стул, — Мы с тобой только начали строить отношения, а он уже тут. Год спокойствия, и снова он всплывает. И ты опять будешь говорить о «третьих лишних», когда я случайно скажу Илье что-то лишнее? — О чем ты говоришь? — Тушенцов вскинул брови, растрепал волосы, сделав еще более неряшливой и беззащитной свою и так небрежную прическу, — По-твоему, я его пригласил? Серьезно? Ты начинаешь ссору, чтобы опять отдалиться и удобно остаться наедине с самим собой? — Нет, Руслан. Ты же ничего не делаешь, ты просто игнорируешь проблему, — Даня с шумом сбросил куртку на спинку кресла. Он встал перед парнем, — Ты действительно думаешь, что ничего не происходит? Ты снова скажешь, что я все придумываю, что я опять создаю проблемы на ровном месте? — он сделал шаг ближе. — Мне искренне жаль, если ты считаешь, что я такого мнения о тебе… — Мне нужно проект отредактировать, — Даня начал уходить, он не собирался играть в эти игры больше, но Руслан резко схватил его за руку, сжимая пальцы слишком отчаянно. — Нельзя все пускать на самотек, если ты злишься, то… — Потом решим, — отрезал Кашин, вырывая руку. — Классно, запрись в своей комнате, а потом сделаем вид, что все хорошо, — рассмеялся Руслан, возвращаясь к пачке сигарет. — Как будешь готов поговорить честно и открыто, так и решим все.       Рыжеволосый ушел, оставив за собой тяжёлую, давящую тишину, словно комната наполнилась густым туманом, пропитанным ощущением висящей в воздухе нерешенности. В спальне, он долго стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темнеющий город, растянувшийся перед ним бескрайним морем огней. Только когда мрак полностью окутал улицы, поглотив в себе последние отголоски света, парень, наконец, с неохотой сел за стол, окружённый горами учебников. Толстый том по анатомии с яркими, почти пугающими в своей точности иллюстрациями, лежал рядом с тетрадью, исписанной записями по биохимии. Сегодня ему предстояло разобраться с тонкостями строения нервной ткани и, попутно, внести изменения в компьютерный файл проекта.       Слова в учебнике плыли перед глазами, отказываясь подчиняться уставшему сознанию, а свет монитора резко бил по воспаленным глазам, намекая, что Даня недостаточно страдает. Мысли, как назойливые мухи, снова вернулись к бурному спору с Русланом, ко встрече с Денисом и к визиту к его матери, который теперь казался неизбежным, как и его собственные ошибки. Парень медленно, словно ощупывая рану, проводил пальцем по странице, иногда переводя взгляд на мерцающий экран, словно ища ответ в запутанном лабиринте медицинских терминов, надеясь найти там какое-то спасение. Но ответ оставался потерянным в безбрежном океане его собственных противоречивых чувств.       Под монитором, на электронных часах, время текло неумолимо, отмеряя каждую минуту с холодной, отстраненной беспощадностью, напоминая ему о неизбежности их встречи. С кухни доносились звуки: гремящая посуда, включающаяся и выключающаяся вода, словно Руслан, что-то бессмысленно делая, пытался заглушить свою тревогу. И ещё — частое, настойчивое хлопанье балконной двери, выдающее шатена, выходившего покурить с завидной регулярностью. Даня вздохнул, понимая, что Руслан, скорее всего, вернётся в спальню, что так или иначе они снова заснут в своих объятиях. От этого тошнило, и этого одновременно и хотелось.       Как будто невидимая преграда в сознании, словно тонкая стена, которая сдерживала разум, рухнула. Медицинские термины стали чёткими и ясными, иллюстрации в учебнике обрели живую реальность, а пальцы, обретя собственную волю, забегали по клавиатуре. События прошедшего дня, словно тяжелые гири, опустились на глубину его подсознания, уступив место сосредоточенной работе, где парень мог все контролировать. Врожденное умение учиться и концентрироваться, словно его защитный механизм, взяло верх, помогая ему на время уйти от реальности. Погрузившись в процесс, он не заметил, как на электронных часах сменились не только минуты, но и часы. Тишина в комнате была нарушена лишь ритмичным, размеренным стуком клавиш по клавиатуре и глубоким, ровным дыханием за работой.

«Понимание этих патологических изменений критически важно для диагностики и разработки новых методов лечения заболеваний нервной системы»

      Даня прожал точку, завершая предложение, и в этот момент почувствовал усталость и тяжесть во всем теле. Утомленные глаза медленно опустились к циферблату электронных часов, спрятанному в полумраке под монитором. Он откинулся на спинку кресла, легко потирая веки, пытаясь смыть все, что накопилось за этот день, и снять напряжение. В комнате царила тишина настолько полная, что он вздрогнул от собственного вдоха. И в эту же секунду, словно ответом на его уставший вздох, его внимание привлек маленький красный огонёк на экране — уведомление о новом сообщении в мессенджере Руслана, словно дразня его, предлагая новый виток боли. Невольно рука, как будто лишенная разума, потянулась к мышке; курсор плавно, почти сам собой, поплыл к загадочно мигающей иконке. Но в этот же миг на столе вспыхнул экран его собственного смартфона, озаряя всю комнату ярким, резким светом фотографии Руслана, установленной в качестве заставки звонка. — Да, алло? — голос Кашина, хотя и звучал спокойно, выдал легкое, едва заметное напряжение, которое он тщетно пытался скрыть за маской безмятежности. Он поднес трубку к уху, и одновременно убрал курсор с вкладки мессенджера, в торопях прожимая кнопку сохранения файла с учебными записями. — Выйдешь на улицу? — голос звучал сдавленно, словно шатен задыхался. Каждое слово вырывалось с трудом, как измученный вздох. — Ты не дома? — Даня медленно вытянул слова, и взгляд его невольно задержался на закрытой двери спальни. Словно он проникал сквозь плотное дерево и видел холодную, давящую пустоту коридора за ней, — Хоть бы сказал, что ушел, — добавил он чуть холоднее. — Ты выйдешь? Мне нужна твоя помощь, нужно пакеты затащить, — слова слились в нервный, торопливый поток, словно партнер спешил донести свое сообщение, прежде чем Даня успеет задать лишние вопросы. — Ты нервничаешь, — рыжеволосый, не спрашивая, а констатируя, сказал это резко. Он вскочил из-за стола, направился на кухню за курткой. — Холодно, я замерз, а не нервничаю, — ответил Руслан, но напряжение в нём было слишком очевидно, а Даня почувствовал прилив нежности и раздражения одновременно. — Я только что принёс продукты, — Кашин, натягивая ботинки, прижимая телефон к плечу, собирался на выход, — Когда ты мерзнешь, ты говоришь, словно плачешь, а сейчас… словно ты марафон пробежал. Ты врешь мне?       В трубке зазвучали короткие, резкие гудки. Даня сжал губы, нервно усмехнулся, словно подтверждая свою догадку, схватил ключи и быстрым, почти бегом, шагом покинул квартиру, оставляя за собой не только темную комнату, но и нерешенную загадку, висевшую в воздухе.       Ночь расползлась по городу, погрузив Кашина в густую, непроглядную темноту, и даже привычный свет фонарей, казалось, сдался, бессильно растворившись в этом мрачном, вязком мраке. Обещанный ремонт фонарей так и не был выполнен, и они стояли мертвыми, немигающими глазами. Февральская метель набирала силу, с каждым порывом ветра завывая предвестником бушующей, беспощадной ночи, и каждый порыв ветра шептал тревожные слова, проникая в самую душу, заставляя ее содрогаться.       Вокруг царила тишина — красивая, но зловещая, пугающая, тишина зимней ночи, полная скрытого напряжения. Даня, окинув взглядом двор, в котором не было ни одной живой души, ощутил это напряжение острее всего. Машина Руслана застывшая в ледяном плену, стояла, укутанная толстым слоем снега, что неопровержимо свидетельствовало: парень никуда не уезжал, но это, почему-то, не успокаивало, словно этот факт только добавлял загадочности происходящему. Но в том, что Руслан его обманывает, Даня, вопреки здравому смыслу и логике, сомневался, потому что обман, как он считал, был не в его стиле. Тушенцов слишком прямолинейный для этого, и от этой мысли сердце начинало бешено колотиться в предчувствии чего-то плохого.       Еще раз осторожно осмотрев окрестности, парень увидел его: шатен медленно, неторопливо, но с какой-то странной, нервной настойчивостью, с тлеющей в губах сигаретой шел от соседнего дома. — Где ты был? И где пакеты? — вопрос резко сорвался с губ Дани, выдавая все его волнения, и нервозность. Он вглядывался в лицо парня, пытаясь разобрать зашифрованное послание в изменчивой, как море, игре его мимики, ища в его глазах ответы.       Руслан подошёл слишком близко, вызывая целый вихрь противоречивых чувств. Усталый, немного помученный, но одновременно, словно лихорадочный, взгляд шатена пробежался по лицу Дани, словно стараясь запечатлеть его черты, в последний раз, как будто он готовился его потерять, и вдруг его губы растянулись в широкой, немного истеричной, неестественной улыбке — улыбке ребенка, натворившего глупостей и теперь отчаянно пытающегося свести все к шутливому недоразумению, как будто это могло решить все их проблемы. — Ты случайно не обкуренный? — пробормотал рыжеволосый. — Нам нужно поговорить, — Руслан резко схватил парня за руку и потянул за собой из двора, увлекая его в ледяную бескрайность ночного города, где не было ничего, кроме снега и тьмы. — Ты где был? — Даня, несмотря на раздражение, которое смешивалось с необъяснимым влечением, все-таки последовал за ним. Он отрывал взгляд от Руслана только чтобы убедиться, что они не потеряли равновесие и не упали в глубокий сугроб, — Ты весь, как наэлектризованный, что с тобой?

***

— Нельзя все пускать на самотек, если ты злишься, то… — Потом решим, — отрезал Кашин, вырывая руку. — Классно, запрись в своей комнате, а потом сделаем вид, что все хорошо, — рассмеялся Руслан, возвращаясь к пачке сигарет. — Как будешь готов поговорить честно и открыто, так и решим все.       Дверь в спальню мягко закрылась, оставляя после себя кислый привкус несправедливости. Руслан не был виноват ни в ссоре, ни в ситуации, которая, словно живой организм, набирала силу. Но это было его прошлое, его тень, и ощущение несправедливости сжимало грудь, смешиваясь с тяжестью вины. Его взгляд зацепился за пачку сигарет, оставленную на столе рядом с пузырьком перекиси водорода. Он накинул Данину куртку — мягкую, с родным запахом — и вышел на балкон. Затяжка никотином притупила остроту раздражения, холодный ночной воздух на мгновение остудил пылающий внутри огонь негативных эмоций.       Шатен надеялся быстро придумать, как выйти из сложившейся ситуации, спокойно войти в спальню, обнять Даню со спины — так, как они часто делали, — и ласковым, терпеливым разговором разрубить гордиев узел их проблем. Но загвоздка заключалась в том, что говорить было практически не о чем. Именно поэтому он метался от кухни к балкону, как зверь в клетке, в поисках хотя бы минуты передышки. Обычно готовка успокаивала его, но сейчас он уже переставил всю посуду, и его руки снова потянулись к пачке сигарет, ища в никотиновом дыму забвение, отсрочку неизбежного.       На улице свирепствовала зимняя метель. Руслан глубоко вдохнул морозный воздух, закурил сигарету, и мрак ночи отозвался в его сердце эхом собственных недомолвок. Лицо было скрыто в мягком ворсе Даниной куртки; лишь изредка он выныривал, чтобы притянуть сигарету к губам, взгляд же был прикован к противоположному берегу улицы, где огни в окнах домов постепенно гасли. В руке нервно крутился телефон — решение пришло, единственное возможное, но парень упорно откладывал неизбежное.       Мысли атаковали с беспощадной силой зимней бури: Даня, как всегда, ушел, избегая неприятного разговора, вместо того чтобы сесть и поговорить. Внутренняя нетерпеливость Руслана, которая не раз приводила к острым конфликтам, которая, как ему повторяли многие, могла его и погубить, подпитывала ядовитые сомнения: Дане на него наплевать, он не переживает, он занят учебой, вместо того чтобы решать их общие проблемы. Это ощущение отчаяния сжимало грудь, заставляя задыхаться.       Внезапно дотлевший фильтр обжег пальцы, и шатен поморщился, уронив окурок на заснеженный балкон. Он завидовал Даниному умению отстраняться от проблем, сосредотачиваясь на своих занятиях. Сам же Руслан не признавал существования трудностей, пока они не наваливались на него громадой, пока не становилось действительно невыносимо. Поэтому он так ценил спокойный разговор, веруя, что именно в нем заключается предотвращение конфликтов. Даня избегал разговоров, Руслан избегал проблем.       Кончики пальцев коснулись холодного стекла смартфона, скользнув по яркому ряду иконок. Взгляд остановился на иконке мессенджера; имя и фамилию бывшего он набирал медленно, с нескрываемым отвращением. Каждый введенный символ казался пронзительной иглой, впивающейся в глубину памяти, пробуждая забытые боли. Он нервно прикусил губу, пролистывая список профилей с похожими инициалами, пока наконец не обнаружил нужный. Пустота аудиозаписей, безжизненность подписок… Руслан замер, борясь с внутренним импульсом: с чего бы его должно волновать, что делает бывший? Но подсознание взяло верх, сбросив сомнение с плеч, и он открыл фотографии профиля. Снимок за снимком проплывали перед карими глазами, наполняя нарастающим напряжением холодную ночь.       Зубы крепче сжали губу, нервы натянулись. Знакомый профиль встретил его привычной официальностью. Даже некоторые подростковые фотографии остались на месте, как призраки былого. Напыщенность Артема вызвала горькую улыбку — сложное переплетение удивления, ностальгии и легкой, горьковатой иронии. Шатен отвлекся, быстро глянув на дверь спальни через стекло окна: Даня не вышел? Воздух сгустился от тяжелой, непроницаемой тишины. С неким детским азартом, с опасным блеском в глазах, шатен достал новую сигарету, устроившись поудобнее на старом, поскрипывающем стуле.       Следил ли он за жизнью Артема? Нет. Тот был в его «черном списке». А сейчас… как ребенок, получивший запретные спички, он играл с огнем, воспламеняя все вокруг себя. Семейные фотографии, снимки с друзьями, выпускной из университета, шикарные свадьбы, дорогие машины, путешествия по миру… Поток жизни бушевал, бурля яркими, почти глянцевыми событиями и изысканными, профессиональными снимками. Руслану было нечего противопоставить этому карнавалу жизни: его галерея была унылой подборкой чеков из бара, скриншотами фильмов, которые они собирались смотреть на выходных, и, конечно, фотографиями самого Дани. Всего пара снимков за последние четыре года в его профиле. Размытая ночная сцена с Колей на заправке. Домашняя одежда, наскоро выхваченная из шкафа, и пьяный блеск в глазах, отражающий неоновый свет. Фото с выпускного — еще одна зарубка на стволе времени. Юношеская неловкость, надежда, читающаяся в глазах, и будущее, расстелившееся перед ним, как бескрайнее поле. Случайный кадр с работы, за барной стойкой, и, наконец, фотография с позапрошлого лета. Шорты, выгоревшие на солнце волосы, и сигарета, небрежно закинутая за ухо. Они не выложены для того, чтобы кому-то что-то доказать, чтобы потешить самолюбие или вызвать зависть. Его фотографии — бесценные мгновения, которыми он решил поделиться, не требуя ничего взамен.       Внезапно профиль Артема подсветился зеленым светом: «В сети». Руслан тяжело вздохнул, закурил третью сигарету за десять минут и набрал короткое сообщение.

«Спишь?»

      Парень уже потянулся к кнопке удаления сообщения, готов был ударить себя чем-нибудь за эту банальную, глупую суть текста, но, как на зло, сообщение было прочитано сразу. В ответ — безликие скобки, предлагающие интерпретировать их как угодно, но ни в коем случае не как адекватный и внятный ответ. И тогда с мучительной быстротой он набрал второе сообщение. Самобичевание грызло его изнутри: какая же это была глупая, бессмысленная затея — писать бывшему вообще что-либо. Но в голосе прочно засело убеждение Дани, что именно Руслан должен был сделать хоть что-то. И Руслан реагировал, несмотря на отсутствие всякого желания, несмотря на дрожь в руках и горькое ощущение бесполезности этих действий.       Второе сообщение улетело в виртуальную бездну.

«Нужно обсудить некоторые интересные моменты. Встретимся у университета через пятнадцать минут? Не хочу портить тебе прекрасное настроение длительным телефонным разговором»

«Надеюсь, ты помнишь, в какой университет ты устроился? Прямо невероятная случайность, что Даня там учится. Просто поразительное стечение обстоятельств, не правда ли?»

      Неожиданность короткого сообщения была подобна удару молнии, расколовшей безмятежность тишины. Руслан, вздрогнув от звука, покинул свой уединенный балкон, сердце отбивало тревожный ритм. На экране телефона светилась лаконичная строка:

«Люблю твой сарказм.

Буду через пару минут на месте встречи»

      Внутри похолодело, потому что Тушенцов понял, что совершил непоправимую ошибку, и теперь ему придется расплачиваться за свою же глупость.       В погруженной в полумрак прихожей парень, натягивая пуховик, вдруг вспомнил о Дане. Стоило ли предупредить его о своем уходе? Прислушавшись, он уловил из спальни лишь монотонный стук клавиш, прерываемый глубокими, тяжелыми вздохами. Звуки рассказывали сами за себя: Даня либо с трудом сдерживал раздражение, оставшееся от их недавней ссоры, либо упорно грыз гранит науки, изводя себя до последних сил. Мысль о том, чтобы нарушить его состояние — будь то злость или концентрированная учеба — казалась Руслану абсолютно глупой. И поэтому, поколебавшись лишь мгновение, он, отбросив всякие сомнения, дернул ручку не спальни, а входной двери, оставляя партнеру его уединение и минуты, нужные для борьбы с собственными демонами. Звук щелчка замков прозвучал в тишине дома, как последний аккорд в немой сцене.       В глубинах человеческого сердца таится сложная, порой противоречивая тяга к прошлому. Насколько часто люди ищут встречи с теми временами, что оставили на душе глубокие шрамы, причинив нестерпимую боль? Лишь исключительная душевность, близкая к мазохизму, могла бы толкнуть на такое стремление. Но даже для того, кто полностью принял свои прошлые ошибки и страдания, сделав их неотъемлемой частью жизненного пути, намеренное возвращение к этим чувствам остается нежелательным, невыносимым даже на краткий миг. Ведь истинное примирение с прошлым не лишает права на душевный покой, на свободу от тени былых неудач. Память о болезненном опыте становится ценным уроком, путеводной звездой, освещающей путь в будущее, но никогда не должна превращаться в инструмент самоистязания.       Бесконечное число раз возникала перед внутренним взором Руслана картина встречи с Артемом. Сразу после разрыва эта мысль была столь же необходима, как воздух для дыхания, но с годами ее навязчивость поутихла, превратившись в редкие, но все же повторяющиеся видения — раз в пару месяцев, но они неизменно возвращались. Если год назад их беглый, почти жестокий разговор завершился хлопнувшей перед носом Артема дверью, то теперь предстоящая встреча сулила длительный, напряженный диалог, пропитанный бурей эмоций. Именно поэтому Тушенцов не спешил занимать место за рулем. Он предпочел пронизывающий до костей холод, желание прочувствовать его до самого мозга, чтобы еще и еще раз отточить каждое слово, каждый жест, словно готовился к этому разговору впервые в своей жизни.       В его памяти жил призрак идеальной сцены: как он гордо заявит Артему о своем счастье, о достигнутых успехах, в которые тот когда-то отказывался верить. Но эта иллюзорная картина рухнула, рассыпавшись в пыль под натиском горькой правды. Руслан не добился ничего поистине значительного, зато погрузился в топи нелюбимой работы, глубоко погрязая в чувстве собственной несостоятельности. И теперь ему оставалось лишь одно — нагло и отчаянно лгать, чтобы сохранить хоть какую-то иллюзию своей победы. Однако в рукаве скрывался козырь — его отношения. И если парень и мог противопоставить чему-либо прежнее чувство неполноценности, так это его крепкие, гармоничные отношения и то несомненное ощущение, что его любят.       Ночь окутала город безмятежным покоем. Белый снег лежал ровным покровом, а зимнее небо сияло спокойным светом. Теплые огни университета пробивались сквозь мрак, и лишь нежный ветер, играющий с полами пальто блондина, стоявшего у самого входа, нарушал безмолвное великолепие ночи. Руслан с трудом сдерживал волнение, несколько раз глубоко вдохнув, прежде чем наконец набраться смелости и подойти ближе. Артем знал его лучше, чем кто-либо в этом мире, их история была длиннее и глубже любой другой, и поэтому эта встреча казалась особенно тяжелой. В голове строчились изысканные фразы, отточенные за годы светских бесед, но рука, словно ведомая своей волей, вырвалась вперед, с необыкновенной силой сжимая предплечье бывшего возлюбленного. И все заготовленные взрослые слова растаяли, уступив место детской, неожиданно яростной обиде, которая копилась в его сердце все эти годы, словно медленно тлеющий огонь. — Что тебе нужно? — шатен резко прижал бывшего к стене, стиснув зубы и впившись взглядом в зеленые глаза.       Артем попытался отстраниться, но Руслан сжал его плечи еще сильнее. — Заметь, не я был инициатором ночной встречи, — ответил Ярцев с тонкой иронией в голосе, приправленной горькой усмешкой. Усмешкой, знакомой до мурашек. — Хочешь ударить? Как в старые добрые времена? — У меня впервые в жизни появились настоящие отношения, о которых я раньше только мечтал, но тебе, видимо, необходимо вмешаться, — прошипел Руслан, — Зачем ты лезешь сейчас, когда я уже забыл о тебе? Ты же не вмешивался, когда я отчаянно нуждался в тебе, когда я цеплялся за надежду. Ты ушел тогда, уходи и сейчас.       Ярцев легко оттолкнул парня, но его улыбка осталась такой же холодной. — «Настоящие», говоришь? — его голос спокоен, рассудителен, но в нем есть что-то неумолимо определенное. Что-то, что Руслану слишком знакомо. — В настоящих отношениях оба партнера здоровые, — Артем, не прилагая усилий, прижал Руслана к колонне, легко, почти небрежно положив руку ему на шею, — А в ваших отношениях, если кто и здоров, так это Даня, — просто констатировал он, в глазах заиграл холодный огонек. Руслан сделал резкий выдох, но не сопротивлялся. — Отпусти, — прохрипел он.       Артем слегка сжал шею шатена, пальцы остановились в тех же точках, что и раньше. Шатен тут же замер, все тело его болезненно напряглось, а глаза предательски расширились от страха, выдавая его истинные чувства. Артем, словно наслаждаясь своей властью, намеренно не усиливал хватку, не переходя грань, он лишь слегка, с каким-то брезгливым интересом коснулся кончиками пальцев сонной артерии и выступающего кадыка, словно изучая его, чувствуя, как тот непроизвольно, нервно сжимается под его пальцами. — Как легко, — прошептал Артем, более себе, чем бывшему, — Интересно, Даня подозревает, что тебе достаточно всего лишь одного, едва заметного напоминания, словно дрессированной собаке, чтобы ты тут же выполнил любую команду? — Отпусти. — Расскажи ему, как легко тобой манипулировать, — блондин чуть усилил хватку, — Расскажи ему, как у тебя моментально срабатывают свои особые, условные рефлексы на простое хватание за шею, на легкий намек, о том, как ты сразу же становишься таким податливым, трусливым и до смешного предсказуемым, как быстро, словно по щелчку пальцев, тут же иссекается весь твой глупый запал показной резкости, и ты превращаешься в тряпку, — Артем медленно отпустил парня, наблюдая за его реакцией. Тот захлебывался воздухом, лицо его покраснело, — Расскажи ему, какие захватывающие и познавательные, в своей извращенности, были на самом деле наши отношения. И, смею тебя заверить, твои нынешние, такие тщательно выстраиваемые, но абсолютно фальшивые отношения станут по-настоящему «здоровыми» лишь тогда, когда Даня наконец-то прозреет и с отвращением от тебя сбежит, — Ярцев не спешил с дальнейшими действиями, он просто наслаждался моментом, своим спокойным превосходством. В его глазах отражалось не злорадство, а холодное понимание ситуации. Руслан провел рукой по шее, стараясь унять дрожь и боль. Опираясь на стену, он медленно опустил голову, взгляд его устремился в землю, туда, где лежал снег. — Многое изменилось, — прошептал он слабым, почти безжизненным голосом. — Мы оба… мы уже…       Но он не успел договорить, услышав холодную усмешку Артема. — Даня, вообще, знает, где ты сейчас, в такую позднюю пору, и с кем, на самом деле, прохлаждаешься? — Ярцев, не дожидаясь ответа, выждал лишь короткую тишину, уже заранее зная ответ. — И что, скажи на милость, здорового, вообще, в этой твоей очередной лжи, в этом жалком фарсе, который ты пытаешься выдать за настоящую жизнь? — не давая Руслану и рта раскрыть, он тут же, нетерпеливо оборвал его, — Сколько, интересно, друзей и родных, из-за твоего несносного характера, и бесконечного вранья, уже потерял Даня, по своей глупости, оставаясь твоим добровольным пленником? И от чего, интересно, ему, наивному, пришлось отказаться, чтобы отчаянно доказать свою безоговорочную верность такому, как ты? А я, Руслан, прекрасно помню… тебе всегда, абсолютно всегда было катастрофически мало внимания, восхищения, обожания и искренней любви. Пока человек окончательно и бесповоротно не превратится в твою личную собственность, не станет твоим верным рабом, беспрекословно выполняющим все твои прихоти, ты, ненасытный, так и не успокоишься, и всегда будешь искать что-то новое, словно тебе чего-то не хватает, чтобы на самом деле чувствовать себя хоть немного любимым.       Тушенцов, словно оглушенный этими словами, медленно поднял голову, и на его бледном, измученном лице, как и прежде, в дрожащих глазах, лишь на краткое мгновение, промелькнула боль. — Ты, черт возьми, ничего не понимаешь, — одними губами, одними глазами, почти беззвучно прошипел он, его голос, несмотря на все попытки взять себя в руки, дрожал, как оголенный нерв, а лицо исказилось от злости, — Мы оба, в нашей прошлой жизни, были далеко не ангелами, так что не стоит строить из себя невинную овечку, и поливать меня грязью. Ты что, забыл, как ты годами умело и хладнокровно меня ломал? Как ты систематически, издеваясь, меня игнорировал, не удостаивая даже взглядом, словно я был для тебя пустым местом? Как ты внезапно, без всяких объяснений, пропадал на целые недели? Ты хоть отдаленно себе представляешь, каково это, черт возьми, — срываясь на крик, — быть брошенным, униженным и растоптанным тем, кого любишь больше всего на свете, и даже не знать, за что, почему и что сделал не так?       Артем, с каким-то нечитаемым выражением на лице, медленно, почти угрожающе приблизился к нему вплотную, нарушая все личные границы, и Руслан инстинктивно напрягся всем телом, готовясь к удару, но не отстранился. — А ты, Руслан, что же ты так скромно умалчиваешь о своих многочисленных «подвигах»? Неужели ты, и правда, искренне забыл про свою интрижку, или про то, как ты годами искусно и подло мной манипулировал, играя на моих чувствах? Как ты гениально строил из себя несчастную, беззащитную жертву, чтобы я, мучаясь угрызениями совести, постоянно чувствовал себя виноватым во всех твоих бедах? Как ты, словно садист, с каким-то наслаждением, заставлял меня чувствовать себя полным ничтожеством, никем, когда тебе что-то, вдруг, категорически не нравилось, или не соответствовало твоим завышенным ожиданиям? Поверь, Руслан, я помню все, абсолютно все до мельчайших подробностей. И твои бесконечные, изматывающие истерики на пустом месте, и твои абсурдные, ничем не подкрепленные обвинения, и твои маниакальные попытки тотально, до мелочей, контролировать каждый мой шаг, каждый мой вздох, каждое мое движение, — блондин, сдерживая рвущуюся наружу ярость, кажется, хотел нанести сокрушительный удар, но в последний момент лишь сжал свою руку в побелевший кулак, — И ты что, забыл про свои грязные, циничные игры с моим самолюбием? Твои постоянные, тщательно спланированные и искусно разыгранные «случайные» допущения неверности - лицемерный, показной флирт с другими, недвусмысленные, неосторожные комментарии, нарочито забытые на самом видном месте сообщения, - все это, ты прекрасно знаешь, было заранее хладнокровно рассчитано до мелочей, не так ли? Ты же специально провоцировал меня, заставляя безумно ревновать, чтобы потом с удовольствием использовать мою предсказуемую реакцию против меня самого, постоянно доказывая, что я якобы неуправляемый, чрезмерно эмоциональный, неадекватный, и вообще, психически ненормальный. Ты умело пользовался своей безграничной властью, цинично манипулируя моими чувствами, потешаясь надо мной, унижая меня, доказывая, в первую очередь, самому себе, что тебя якобы хоть кто-то, на самом деле, любит. И что, Руслан, ты, правда, забыл, как не я, в порыве справедливого гнева, сгоряча мог запустить в тебя чем-то тяжелым, или сказать что-то обидное. А ты, ты, мой милый, не раз, и не два поднимал на меня свою дрожащую руку, превращая нашу жизнь в ад, оправдывая свою жестокость тем, что я якобы сам тебя спровоцировал?       Тушенцов, будто получив пощечину, сделал глубокий, судорожный вдох, отчаянно стараясь сдержать рвущийся наружу гнев, который готов был разорвать его на части. — Я был не прав, я признаю свои ошибки, — почти беззвучно, с трудом прошептал он, отводя свой взгляд в сторону, — Но ты, Артем, ты тоже был невероятно жесток, и не стоит притворяться святым. Ты сам годами умело меня ломал. Ты систематически устраивал все эти сцены ревности и изматывающие ссоры, только лишь для того, чтобы вдоволь насладиться своей безграничной силой. Ты сам привил мне все эти чертовы рефлексы, ты собственными руками разрушил наши отношения до основания, а потом с удовольствием наблюдал за тем, как я после всех своих многочисленных ошибок, отчаянно пытался исправить все. — Разрушил тебя? Привил рефлексы? Прости, но разве это не было единственным логичным выходом хоть как-то сгладить твои бесконечные, неконтролируемые истерики? — с напускным спокойствием, но с явной иронией в голосе, пробормотал блондин, — Мы оба, Руслан, разрушили друг друга до основания, превратив свою жизнь в руины. В этом ты прав. Мы оба были невыносимо токсичны. Ты, Руслан, всегда, слышишь, всегда нуждался только в своем бесценном комфорте, и в своем гипертрофированном эгоизме, не замечая никого вокруг, кроме себя любимого. А когда я просто, банально устал это терпеть, у меня просто закончились силы, ты, как всегда, тут же превратился в несчастную, беззащитную жертву, которой все вокруг обязаны сочувствовать. Твоя роль вечной, обиженной жертвы, Руслан, всегда была идеальна, тебе она подходит, как никому другому. И ты прекрасно это знаешь, и с превосходным, отточенным годами, мастерством ею умело владеешь, привлекая к себе внимание и вызывая жалость. И теперь, как я вижу, ты опять ее играешь, — Артем едва заметно, почти машинально, как будто нехотя, коснулся кончиками своих ледяных пальцев сонной артерии парня, будто проверяя его пульс. Движение было невероятно лёгким, почти невесомым, но Руслан мгновенно напрягся всем телом, — Опять жертва? — констатировал Ярцев, и в его голосе не было ни малейшего удивления, ни искреннего осуждения, только усталое, почти брезгливое понимание безысходности происходящего, — Забавно, не правда ли? Только теперь терпеть твою извращенную, болезненную игру должен не я, а тот бедолага, кто сейчас по своей глупости делит с тобой свою постель, и верит каждому твоему слову. И мне его, признаться, искренне жаль, потому что он еще не знает, во что ввязался.       Шатен, отчаянно стиснув до боли зубы, стараясь сдержать рвущуюся наружу дрожь, еле слышно, почти про себя, пробормотал: — Клянусь тебе, я ни разу в своей жизни не обидел Даню.       Артем, словно услышав долгожданные слова, медленно, с явной неохотой отпустил его шею, и тут же, с почти научным любопытством принялся наблюдать за тем, как Руслан, словно кукла, у которой сломались нитки, медленно выпрямляется, отшатываясь от него, и отчаянно стараясь восстановить сбившееся, прерывистое дыхание. — Целый час ты простоял со своим бывшим на морозе, хотя холод терпеть не можешь, выяснял со мной отношения вместо того, чтобы провести вечер в тепле объятий любимого человека. Замечательная любовь. Даня прямо-таки купается в ней, не правда ли? Или быть верным ему — это все равно что утопать? Ведь твоя любовь, Руслан, не ласкает, а душит. Она похожа на те же твои игрушки с манипуляциями и контролем, только теперь ставка намного выше. Ты рискуешь не только своими отношениями, но и его счастьем. И это не любовь, Руслан, это чистейшей воды эгоизм, притворно замаскированный под глубокое чувство. Это всего лишь жажда обладания, жажда власти над другим человеком. — Раз я такой отвратительный человек, то почему бы тебе не собрать свои вещи и не оставить меня в покое? — прошептал Тушенцов. Боль от правды пронзала его насквозь, превращая в очевидного злодея собственной истории, в которой он всегда видел себя жертвой. И хотя он и пытался отречься от этого, глубоко внутри он чувствовал горькую истину слов, словно приговор, который он не в силах отменить.       Ярцев легко улыбнулся, в его глазах мелькнула мимолетная тень печали, которая тут же сменилась спокойной, почти ледяной решимостью: — Думал, что ты изменился, что смог вырваться из этого порочного круга, — проговорил он искренне, — Но достаточно было увидеть тебя в действии, хоть и фрагментарно, чтобы понять: ты все еще плетешь паутину из лжи и манипуляций, и тебе это нравится. Ты неисправим, Руслан. — Артем сделал паузу, его лицо стало серьезнее, словно он переходил к деловому разговору, — Я перешел во владение всего отцовского бизнеса. Теперь я могу вернуть твоей семье то, что было у них отнято, восстановить справедливость, так сказать. Возможно, это поможет тебе хоть немного остановить это бесконечное самобичевание. — Мне это не нужно, — отрезал шатен, отворачиваясь, — Просто уезжай, оставь меня в покое.       Блондин подошел ближе: — Ради чистоты эксперимента, мне просто необходимо увидеть, как эта идиллия рухнет, как жизнь Дани превратится в серое, безрадостное месиво, как он осознает, с кем связал свою жизнь.       В карих глазах вспыхнул гнев, смешанный с паническим страхом: — С чего ты взял, что это произойдет? Хватит строить из себя психолога, ты меня совсем не знаешь! Я никогда не повел бы себя с Даней так, как вел себя с тобой, я усвоил все уроки, и каждый день мне приходится бороться с собой, чтобы не повторять прошлых ошибок. Не лезь в мою жизнь, прошу тебя, не надо! Я просто не хочу разочаровывать Даню, у нас сейчас все действительно хорошо, и я впервые в жизни чувствую себя счастливым, и любимым. — Тогда докажи это, расскажи своему партнеру правду, Руслан, всю правду, какой бы горькой она ни была, — спокойно ответил Ярцев, глядя ему прямо в глаза, словно заглядывая в душу, — А я, как только перепишу все необходимые документы на твое имя, тут же уеду, и больше ты меня никогда не увидишь.       Взгляд шатена беспокойно скользил по знакомым, но неуловимо изменившимся чертам лица бывшего. Повзрослевший, окрепший, с жесткими складками у рта и холодным блеском в глазах, Артем стоял перед ним, воплощая собой неумолимую правду, от которой некуда было бежать. Долгое время, скрываясь за маской цинизма, Руслан избегал такой остроты чувств, такого мучительного осознания собственной вины, которая сейчас давила на него неподъемным грузом. Он чувствовал себя беспомощным ребенком, загнанным в угол неопровержимыми уликами, не оставляющими ни малейшей надежды на оправдание. На его бледном лице мелькнула нервная, болезненная улыбка — отчаянная попытка скрыть замешательство и отвести взгляд от жестокой реальности, — но тут же сменилась тревогой, выдаваемой подрагивающими губами, и глубоким смущением, заставившим кровь прилить к щекам. В глубине его сердца раздался безмолвный крик отчаяния, заглушаемый лишь бессильным желанием что-то исправить, как-то изменить прошлое, которое безжалостно преследовало его. Но железные доказательства его ошибок преграждали ему путь к искуплению. — Я уезжал от тебя как можно дальше, — тихо произнес шатен. Казалось, он, наконец, признал поражение в многолетней войне с самим собой и с этим человеком напротив, — Я думал, что если я исчезну из твоей жизни, то смогу начать все с чистого листа, забыть все, как страшный сон, — он на мгновение замолчал, — Теперь же получается, что не я преследую тебя, разрушая твою жизнь, а ты мою. Разве мы не причинили друг другу достаточно боли? Неужели тебе мало? Не пора ли, наконец, остановиться и разойтись в разные стороны, каждому по своему, давно намеченному пути, оставив позади этот выжженный пейзаж?       Бывший ответил неожиданно мягко, и в его голосе вдруг прозвучала та давно забытая, почти нежная интонация, от которой болезненно сжалось сердце, а по спине пробежали предательские мурашки. — В твоих словах, как ни странно, есть доля правды, — медленно признал парень, внимательно изучая осунувшееся лицо Руслана, — Но все эти годы меня, словно заноза под кожей, не покидала тяжесть вины за то, что я тоже был далеко не идеален, глубокая, разъедающая обида на все, что произошло между нами, на все те слова, которые были сказаны, и поступки, которые уже невозможно исправить. И, что самое поразительное, — в его голосе прозвучала какая-то странная смесь искреннего удивления и неприкрытой горечи, — ты тоже не смог забыть, не смог отпустить это прошлое, как бы ты ни пытался убедить в этом себя и других. Я все еще способен вызывать у тебя такие сильные, такие бурные эмоции… Это, по меньшей мере, странно, учитывая, что ты, якобы, выбрал жить дальше и строить новые отношения.       Резкий, порывистый порыв промозглого ветра заставил их обоих невольно поежиться, но ни один не отвел взгляда от другого, словно их связывала какая-то невидимая, но очень прочная цепь. Незажившие, кровоточащие раны, тщательно скрытые под тонкой, обманчивой корочкой хрупкого примирения, вновь предательски дали о себе знать, напоминая о той незабытой, мучительной боли, которую они причинили друг другу. И ни один из них, казалось, и не собирался накладывать на эти кровоточащие раны хоть какой-то пластырь. — Прошу тебя, не впутывай в это Даню, — почти беззвучно прошептал шатен, судорожно шаря в кармане в поисках заветной пачки сигарет. Сколько раз они ссорились из-за этой пагубной привычки, он прекрасно помнил, но сейчас, под этим пронизывающим, леденящим ветром, он, назло всему миру, смело вытащил одну. Чиркнув зажигалкой, жадно затянулся, выпуская клубы дыма, которые тут же уносил ветер. — Я не собирался трогать его, — ответил блондин, немного смутившись под пристальным взглядом. — Все наши дела, бизнес, и даже наши странные отношения — это касается только нас двоих, и никого больше. И если уж ты решил кого-то в это впутать, то это, конечно, исключительно твое право и твоя ответственность. Но сейчас важно, чтобы мы разговаривали как взрослые, здравомыслящие люди, а не как обиженные дети, играющие в свои игры.       Воздух вокруг них сгустился от невысказанных слов, от сдерживаемых эмоций, от мучительного желания, подобно хрупкому мосту, перекинутому через зияющую пропасть прошлых обид. Хоть бы на мгновение забыть всю боль и, наконец, начать разговор о чем-то совершенно другом, о чем-то, не связанном с их трагически разрушенными отношениями. О том, как в итоге сложилась жизнь каждого из них в эти долгие годы вынужденной разлуки. И, одновременно, в самой глубине души, словно уголек под пеплом, еще теплилось болезненное желание вновь, как в старые, добрые времена, измерить глубину нанесенных друг другу ран, тщательно сравнить страдания, и, наконец, понять, кто же из них больше пострадал, кто заплатил более высокую цену за их общую ошибку. Но действительно ли была так необходима эта мучительная проверка? Вероятно, все-таки нет. Или, быть может, скрытая, тщательно оберегаемая цель крылась совсем в другом — в отчаянной попытке продемонстрировать ту с трудом обретенную вдали друг от друга уверенность в себе, судорожно доказать самим себе и человеку напротив, что жизнь без прежних, мучительных связей, полных страданий и разочарований, все-таки стала, хоть чуточку, но лучше, легче, свободнее. Однако столь необходимые слова, словно ком, предательски застревали в пересохшем горле, не находя выхода. Только тонкий, едва заметный дымок от тлеющей сигареты медленно клубился между ними, а их встревоженные взгляды лишь изредка мимолетно пересекались, подобно двум испуганным, потерянным отражениям в темной, неподвижной воде, хранящей в себе множество страшных тайн. — Прости, — едва слышно прошептал блондин, и это слово, хрупкое, как тающая в ночной мгле снежинка, затерялось в воздухе. Вязкая тишина легла между ними, прерываясь лишь редким, хриплым дыханием, вырывающимся из их груди, как будто им не хватало воздуха, чтобы дышать. И в карих глазах Артем увидел обиженную растерянность, которую он сам когда-то причинил этому человеку, — Прости, за все прошлое, за весь этот долгий, бесконечный кошмар, за сегодняшний вечер, за все, что между нами было, — голос, хотя и тихий, звучал удивительно твердо, — Иди уже домой, ты весь дрожишь.       Руслан усмехнулся, оттолкнувшись от холодной, скользкой каменной колоны. Он уже почти достиг ступеней, ведущих к теплу и уюту, но остановился, не в силах оторвать взгляд от Артема. Неподвижная фигура, опущенные плечи и этот взгляд… знакомая, пронзительная тоска в зеленых глазах, полных мучительной боли, которая вновь пронзила его насквозь, причинив еще больше боли, чем все те самые слова, что он слышал за последние несколько часов. — Схватил за горло, разложил по полочкам все мои недостатки, объявил меня негодяем, а потом вдруг заботишься, что я замерз? — горько протянул парень. Губы его изгибались в безжизненной усмешке, выворачивающей наружу всю его душу. — Только на этот раз, Артем, я одного из нас не виню. Я наконец-то понял, что на самом деле происходило между нами, и почему все так вышло. Наконец-то, я это понял.       Ярцев тепло улыбнулся, кутаясь еще крепче в мягкий, уютный зеленый шарф. — Хочешь изменить сценарий, Руслан? — тихо спросил он, глядя ему в глаза с пониманием и легкой грустью. — Тогда просто перестань лгать своему партнеру. Не заставляй его жалеть завтра о том, что ты сделал когда-то, или, что еще хуже, делаешь прямо сейчас. — Он говорил это не как судья, выносящий приговор, а как друг, который видит, как человек идет к краю пропасти. — И… постарайся быть менее эгоцентричным, Руслан. Хотя бы иногда. Поверь, в отношениях, где оба партнера думают друг о друге, дышать гораздо легче.       Руслан ничего не ответил. Он вновь начал медленно спускаться по скользким, обледенелым ступеням, чувствуя спиной взгляд Ярцева. Слова Ярцева были как ледяной душ — они одновременно обжигали и заставляли протрезветь. Но он не хотел ничего говорить. Он просто не знал, как оправдаться. — Ты ведь помнишь, как я умолял тебя не соваться за те гаражи в тот вечер, Руслан? — донеслось ему вслед. В голосе Ярцева звучала неподдельная тревога. — Ты ведь понимаешь, чем это могло закончиться, если бы меня там не было? Ты все такой же отчаянный и безрассудный. Все лезешь туда, где тебя ждут только неприятности. Но я не прошу благодарности. Я просто… хочу, чтобы ты знал: я искренне прошу прощения за все. За то, что не смог тебя уберечь. За то, что не был рядом, когда ты больше всего в этом нуждался. Прости меня.       Эти слова медленно, но верно, проникали в глубину существа, растворяясь в сердце и согревая его изнутри. Эта встреча действительно была совершенно необычной, совсем не похожей на их прежние сцены взаимных обвинений, полные ненависти и презрения. Все прошлые ошибки, все те недостатки, которые Руслан так долго и безуспешно пытался скрыть, тщательно маскируя их, были опять выставлены на всеобщее обозрение, но теперь это было не унизительно, а освобождающе. Но именно искренний, лишенный прежней издевки совет Артема и его неподдельная забота о Дане — вот что потрясло его до глубины души, заставив пересмотреть все свои взгляды и убеждения. Впервые шатен увидел не только свою вину, но и глубину боли бывшего партнера, и ту жертву, которую он принес ради их отношений. И в этом, в понимании этой боли и этой жертвы, и заключался ключ к изменению не только их сложных, разрушенных отношений, но и его собственного искалеченного «я».       Ночной мрак обволакивал шатена, подчеркивая смятение. Под ногами хрустел снег, каждый шаг отдавался болезненным эхом в его сознании, беспощадно растаптывая остатки душевного равновесия. В голове же, подобно осколкам разбитого зеркала, отражались кривые, искаженные образы прошлого, мелькали обрывки воспоминаний, терзая его совесть и не давая покоя. Вихрь метели, взметнувшийся с новой силой, казался отражением бури, бушующей в его душе. Он тщетно пытался отвлечься от мучительного самокопания, но тщетно: все внешние звуки меркли, заглушаемые лишь настойчивым, пульсирующим стуком крови в висках, отбивавшим ритм его медленным, тяжелым шагам. Руки, покрасневшие и окоченевшие от пронизывающего холода, судорожно прятались в карманах. Но все его внимание, вся его истерзанная душа были безраздельно поглощены одной-единственной мыслью, которая, словно навязчивый кошмар, преследовала его: Артем мог быть прав.       Не во всем, конечно, не безусловно, но в чем-то прав. В этой запутанной, трагической истории Руслан всегда видел только одного виновного, ослепленный гордыней и обидой, он упорно закрывал глаза на собственную токсичность, на тот яд, который медленно, но верно отравлял все вокруг, разъедая и его нынешние отношения, подтачивая их хрупкий фундамент. Если ему и придется вновь прибегнуть ко лжи с Даней, то сегодня, в эту холодную, бессонную ночь, он должен положить конец этой бесконечной череде обмана.       Эта маленькая ложь должна стать последней. Ложь была, казалось бы, такой безобидной — всего лишь предложить помощь с пакетами, но именно благодаря этой невинной уловке они сейчас могли оказаться на этой заснеженной, пустынной улице наедине, и, наконец, откровенно поговорить о том, что действительно важно, о том, что он так долго скрывал за маской равнодушия, цинизма и лжи, боясь столкнуться с болью и правдой.       Возвращение домой, в это уютное, надежное гнездышко, после долгого, мучительного блуждания по безлюдным ночным улицам, вопреки ожиданиям, не принесло Руслану долгожданного облегчения, а лишь обострило и без того болезненные чувства. Его встретило раздражение, отчетливо написанное на осунувшемся лице партнера. Стоя у темного, неприветливого подъезда, под пристальным взглядом голубых глаз, шатен, словно пытаясь хоть как-то заглушить собственное, нарастающее беспокойство и надвигающуюся тревогу, издал нервный, слишком громкий, неестественный смешок. — Нам нужно поговорить, — выпалил Руслан, с тревогой глядя на помрачневшее лицо Дани, и, не дожидаясь ответа, потянул его за собой.       Отчаянно хотелось еще немного промерзнуть до полного окоченения, чтобы хоть немного притупить острую боль, отчаянно хотелось перевести дух, собраться с мыслями, и отчаянно хотелось поговорить обо всем, но только не в стенах их квартиры. Их квартира — это, прежде всего, островок любви и безмятежного уюта, и нельзя, просто немыслимо, осквернять это место грязными воспоминаниями о прошлом. — Руслан, скажи мне, где ты был? — Даня, хоть и шел послушно следом, но не скрывал своего раздражения, обиды и недоумения, — Ты какой-то странный, весь, как наэлектризованный. Что с тобой?       Шатен молчал, судорожно вглядываясь в постепенно тускнеющие голубые глаза, в которых так быстро угасал последний огонек надежды и доверия. Лишь спустя долгую, томительную минуту пришло внезапное осознание ошибки: эта неосторожно брошенная фраза, — «Нам нужно поговорить», — звучала так, как будто он сейчас собирается навсегда расстаться с Даней, разбить ему сердце, и разрушить их тщательно выстраиваемый мир. Вздрогнув от этой страшной, предательской мысли, парень крепче сжал руку партнера, и потянул его за собой вдоль тротуара, который начинал медленно утопать в ночной тени. — Лис, я причиняю тебе боль? — Что? — рыжеволосый парень растерянно прикусил нижнюю губу, пытаясь хоть как-то распутать этот внезапно возникший, сложный клубок противоречивых чувств, обрушившихся на него. Зимние прогулки в такую погоду были абсолютно не в их обычаях, а теперь Руслан крепко держал его за руку, и его странное, бессвязное бормотание казалось совершенно необъяснимым и пугающим, — Нет, — неуверенно ответил Даня, — Ты совсем не причиняешь мне боли, особенно когда говоришь со мной прямо, как сейчас, а не загадками, словно боишься сказать что-то лишнее. Что случилось? Ты виделся с Артемом?       Тушенцов молча кивнул, и в его голосе, когда он заговорил, появилась какая-то странная отстраненность, словно он наблюдал за происходящим со стороны, не принимая в нем никакого участия. — Да, мы виделись. Он хотел переоформить на меня какие-то документы, и потом уехать навсегда. — Трудно в это поверить, если честно, но… как-то сразу полегчало, — искренне признался Кашин, и, в знак поддержки, нежно прижал руку парня. Затем он неторопливо, очень бережно, поместил обе их заледеневшие руки в свой теплый карман, — Но что тогда с тобой? Почему так странно себя ведешь? Ты сам не свой. — Дань… — Руслан запнулся, не решаясь произнести слова, — Скажи мне честно, я… я плохой партнер? — вопрос прозвучал совсем беззащитно.       Кашин шел рядом, стараясь не выдавать своего волнения, но мысли его путались. Верить ли в эту странную историю с документами, в которую Руслан, казалось, и сам не до конца верил? Ему очень хотелось верить, от всей души хотелось поверить в искренность партнера, но сомнения болезненно кололи сердце. Однако парень старался сохранять внешнее спокойствие, старался изо всех сил поддержать Руслана, хотя напряжение, затаившееся в карих глазах, не могло ускользнуть от внимательного взгляда.       Они остановились в тени высокого, неприветливого дома, пытаясь хоть немного укрыться от ветра. Даня, нежно и бережно, переложил обе окоченевшие руки Руслана в свои теплые карманы, пытаясь согреть не только его замерзшие руки, но и его израненную душу, обволакивая их своим теплом. Не понимая до конца истинной причины внезапного беспокойства, продолжал заботиться о шатене. — Почему ты так думаешь? Почему ты вдруг решил, что ты плохой? — тихо спросил Кашин, и его теплая ладонь нежно прижалась к дрожащей руке парня, — Кто тебе это сказал? — Неважно, кто, — уклончиво ответил Руслан, избегая прямого взгляда, — Просто… я сам начал так думать. Я понимаю, что в прошлом наделал много ошибок, за которые мне до сих пор стыдно. — Слушай меня внимательно, — прошептал рыжеволосый парень, и его теплые, нежные пальцы осторожно коснулись холодной щеки партнера, оставаясь там на долгое, почти бесконечное мгновение. Теплые кончики его пальцев почувствовали нежную мягкость кожи, проследили четкую линию скулы, — Если для кого-то ты не идеальный партнер, — продолжил он, глядя прямо в карие глаза, — то это, поверь мне, их огромная, невосполнимая потеря, о которой они будут жалеть всю свою жизнь. А я, в свою очередь, буду каждый день, каждую минуту убеждаться в обратном, каждый день буду доказывать тебе, что ты самый лучший, самый замечательный человек на свете. В утреннем аромате табака, окутывающем нашу уютную кухню, в твоем веселом ворчании в ответ на мои надоедливые претензии, в твоей легкой усталости, сменяющейся безграничной лаской, когда ты, несмотря ни на что, готовишь нам вкусный ужин, в той невероятной заботливости, с которой ты каждый вечер складываешь мой любимый свитер на теплую батарею, чтобы он ждал меня утром, согретый твоим теплом и заботой. — Можно я тебя сейчас поцелую? — робко спросил Тушенцов и нежно приблизил свое лицо к лицу парня, не вынимая при этом своих рук из его карманов, в которых он чувствовал себя в полной безопасности. — Прямо посреди улицы? — Даня удивленно обернулся, оглядывая пустынную окрестность, и, убедившись, что вокруг никого нет, сам осторожно, с невероятной нежностью, коснулся своими замерзшими губами чужих.       Поцелуй начался робко и неуверенно, но постепенно становился все более уверенным и настойчивым. Сначала — лишь легкое прикосновение, невесомое, как дыхание бабочки, затем — более смелое исследование, осторожное касание губами, рождающее приятную дрожь по всему телу. Холодные, искусанные ветром губы Руслана жадно ловили тепло горячего дыхания партнера, стремясь согреться в его лучах, и они медленно, неуверенно скользили друг по другу, опасаясь разрушить эту хрупкую, едва ощутимую связь. Затем, осмелев, Руслан робко приоткрыл рот, и кончик его языка несмело коснулся языка Дани, нежно и ласково проглаживая его. Шатен намеренно подставлял свою щеку под теплую, ласковую ладонь партнера, пока тот гладил его кожу, чувственно лаская каждый изгиб его лица.       В отрыве от поцелуя, обжигавшего губы, ночной воздух показался особенно колючим, напоминая о реальности, от которой они пытались убежать. Но тепло Даниных рук, по-прежнему уютно согревающих его ладони в карманах куртки, ощущалось как якорь, удерживающий от падения в бездну. Руслан прижался лбом к его лбу, вдыхая такой успокаивающий аромат родного человека. — Спасибо, — прошептал шатен, вмещая в себя всю благодарность за поддержку, за понимание, за безграничную любовь и за принятие его таким, какой он есть — со всеми его недостатками и ошибками прошлого, — Я правда стараюсь… стараюсь быть лучше для тебя, для нас.       Кашин не ответил словами, лишь крепче сжал его похолодевшие руки в своих карманах и прикрыл глаза, наслаждаясь этим редким моментом близости и искренности. Он чувствовал, как дрожь постепенно отступает от тела Руслана, как сковывающее напряжение постепенно уступает место долгожданному спокойствию. — Расскажи мне, — тихо попросил парень, нарушая тишину, — Расскажи мне все… Я хочу знать правду, какой бы горькой она ни была. — Я не знаю, с чего начать, — признался шатен, потерявшись в лабиринте воспоминаний. Он чуть прикусил нижнюю губу, явно метаясь между отчаянным нежеланием ворошить прошлое и болезненным желанием, наконец, избавиться от груза, — С Артемом все как-то началось очень просто, как-то само собой. Не знаю, мы ведь все детство росли бок о бок, как братья, потом… потом случился первый поцелуй. И отношения как-то негласно начались, словно мы оба знали, что так и должно быть. Просто любили друг друга так, как умели. А умели оба, прямо скажем, никак. Поначалу мы оба, особенно я, наверное… я неправильно понимал, что такое настоящая любовь. Я думал, что это должно быть так, что вы только и заняты друг другом, что вы всегда и везде вместе, что у вас нет никаких секретов. А вот Артем, он воспринял все гораздо более зрело, он как-то сразу начал разделять личную жизнь от учебы, от друзей, от хобби, от своего личного «я». И как-то… мне, наверное, стало не хватать его внимания, я не знаю. И я начал творить всякие глупости, чтобы хоть как-то привлечь его внимание, — Руслан замялся, тяжело вздохнув и начиная медленно шагать вперед, нервно переплетая свои пальцы с чужой, такой теплой и надежной рукой. — Ты же сам всегда говоришь, что в отношениях очень важно разговаривать друг с другом, делиться своими чувствами и переживаниями, — Даня попытался очень аккуратно, мягко и ненавязчиво подтолкнуть его к дальнейшему продолжению разговора, — В любом случае, у всех людей совершенно разная жажда внимания, все мы нуждаемся в разном количестве тепла и заботы. Почему ты сейчас винишь себя в том, что тебе просто хотелось немного больше внимания и тепла? Это же естественно. — Потому что, — к горлу шатена вдруг подступила резкая волна жара, вызывая судорожный, болезненный вздох, — Потому что я не умел попросить о заботе прямо, искренне, как нормальный человек. Нет, я делал все так, чтобы человек сам догадался, чтобы он сам дал мне то, что мне было нужно. Я намеренно выводил его из себя, заставлял ревновать, доводил до ссор, ведь, как мне тогда казалось, вспышка ссоры всегда неизбежно приводит к бурному примирению, и тогда вы обязательно проведете какое-то время вместе, будете мило ворковать и обниматься, — Руслан вдруг искренне, но горько засмеялся своим же собственным словам, — Я знаю, что сейчас это звучит очень бредово и нелепо. Но тогда мне было всего лишь лет четырнадцать, и я был полным идиотом. — И все равно, я до сих пор не понимаю, почему ты должен винить себя за все это или чем, в конечном счете, все закончилось, — Даня с сомнением мотнул головой, не понимая, к чему Руслан клонит. Вдруг, словно от удара током, стыд пронзил его спину, заставив вздрогнуть под теплой курткой и мягкой кофтой, окатывая всё тело волной неприятных ощущений. Он прекрасно помнил все трагические события из старого дневника шатена, но все это сейчас ни разу не упоминалось. Может быть, тогда, в четырнадцать лет, Руслан и делал все это неосознанно, по глупости и юношескому максимализму, но ведь дальнейшие события были в разы хуже, трагичнее и болезненнее. И те страшные события, как он помнил, никак не могли произойти из-за каких-то там частых ссор. — Я не готов об этом говорить, — тихо сказал Тушенцов, словно прочитав все мысли парня, заглянув в самую глубину его души, — Не думаю, что буду готов когда-либо. Просто я совершил тогда кое-что ужасное, совершил это на почве сильной обиды и неконтролируемой злости, а потом я, по собственной глупости, скатил наши отношения до такой степени, что что-либо менять было уже просто поздно. Это нас двоих разбило с концами, уничтожило все то хорошее, что было между нами, до такой степени, что наши отношения превратились в жестокую, изнурительную игру под названием «кто кому сделает больнее». У Артема тогда как раз начался кризис ориентации, потому как он был старше меня, то ему уже начали капать на мозги с поступлением в институт, с тем, как надо «держать лицо» в обществе, как соответствовать навязанным стандартам. И это отдалило нас еще больше, ведь мне всё ещё хотелось беззаботной свободы и я совершенно не видел никакой серьезной проблемы в наших отношениях. В том плане, что мы два парня, и что с того? А вот Артема тогда начало сильно мотать из стороны в сторону, он метался и страдал. Потому как, вроде, он меня безумно любил, а вроде и не хотел этих чувств, потому что боялся осуждения. Тогда уже мне пришлось, хочешь не хочешь, терпеть все эти его эмоциональные качели. И чем старше мы становились, тем нам сложнее было находить общий язык. Некоторые ссоры, по глупости спровоцированные мной, заканчивались долгим игнорированием, некоторые мои бессмысленные претензии заканчивались тем, что я мог ударить его, а потом… — совсем тихо, почти беззвучно парень произнес последнее предложение. Он боялся рассказать Дане о той «уловке» с хватанием за шею потому как боялся, что Даня, узнав об этом, в порыве ссор будет пользоваться этим против него. Хотел верить, что такого никогда не произойдет, но тонкая и ранимая человеческая натура, к сожалению, боялась.       Кашин медленно, с каким-то брезгливым усилием, высвободил свою руку из ладони Руслана, словно обрывая последнюю нить, связывающую их. Его пальцы мгновенно заледенели, но дело было не в холоде. — Ударить? — прошептал Даня, и его голос задрожал от разочарования. — Ты ведь всегда говорил, что насилие — это последнее дело, что нужно решать проблемы словами. Что за лицемерие? Ты всегда так клеймил драки. — Это было чертовски давно, Дань, — пробормотал он, с отчаянной попыткой оправдаться, — Я был ребенком, чертовым подростком, глупым и озлобленным. Я не понимал, что творю. — Ты поэтому против драк? — повторил рыжеволосый.       Руслан опустил голову, словно преступник, ожидающий приговора. Его плечи поникли под тяжестью вины. — Да. И я боюсь, что я опять довожу отношения до того, что мне мало внимания. Ты даешь мне все свое свободное время, а я все равно цепляюсь. Не знаю, как это контролировать. — И ревность твоя имеет те же мотивы? — Даня вскинул руки в отчаянии, словно пытаясь защититься от невидимого удара. — Ты теперь смотришь на меня с презрением?       Вместо ответа рыжеволосый вскинул брови в немом изумлении. — Презрение? — повторил он, будто удивляясь самой возможности подобного чувства. — Руслан, пойми… Я хотя бы теперь осознаю многие причины. Ты просто жил в вечном страхе, что и я поступлю так же, как и ты в те времена, или, может быть, как поступал с тобой Артем. Ты боишься повторения прошлого. Но… — Даня внезапно замолчал, взгляд его смягчился, в нем проснулось нечто, похожее на сострадание. — Ты прав. С тех пор утекло так много воды. И, наверное… у меня нет причин таить злобу за те деяния, что были совершены по отношению к человеку, которого я даже не знаю. Я понимаю, что это было подло. Но ты окружаешь меня заботой и любовью… чего еще я могу требовать? — Я клянусь тебе всем, что у меня есть, что подобного никогда не случится в наших отношениях. — Руслан, боже, — прошептал Кашин, ласково качая головой. — Ты так сильно себя недооцениваешь. Как я могу сравнивать то, что происходило в твоей жизни, когда ты был подростком, с тем, что у нас есть сейчас? Тебе тогда было всего пятнадцать лет. Это совершенно разные вещи. Что я должен сравнивать? Два бурных, гормональных всплеска юности и наши взрослые, осознанные отношения? — Я не могу сказать, что рассказал тебе абсолютно все моменты детально, — устало выдохнул шатен с нежностью рассматривая голубые глаза, — Учти это. — Я это понимаю, — кивнул Даня как-то непривычно гордо, — Ты всегда можешь со мной поговорить. Ладно?       Эхо вечернего разговора о былых отношениях Руслана растворилось в ночном воздухе, когда они вышли на тихие улицы. Их руки, сплетенные вместе, искали тепла в прохладе.       В квартире же, в тишине объятий, пробудилось забытое трепетное чувство, возвращение к их истокам. На миг, все тревоги отступили, погребенные под покровом ночи. Но, как известно, за каждым закатом, окрашивающим небеса в багряные тона, следует рассвет, неумолимый и неизбежный. Такова вечная природа вещей.