Город без окон

Глава 32

«Прощаем себя»

      Утренний свет, пробиваясь сквозь полупрозрачные занавески, рисовал на стенах кухни тающие узоры, пытаясь рассеять густую, тягучую пелену молчания. Дым от сигареты лениво поднимался вверх, смешиваясь с насыщенным ароматом кофе темной обжарки. Даня сидел на холодном подоконнике, подтянув колени к груди. Год назад сама мысль о том, чтобы курить в своей квартире, была бы немыслима. Теперь каждая затяжка этой последней сигареты была горьким ритуалом, слабой попыткой заглушить терзавший его стресс.       На противоположной стороне кухни Руслан с маниакальной точностью расставлял вымытую посуду. Каждая чашка, каждая вилка — на своем месте, свидетельствуя о его непоколебимом порядке. Сверкающая чистота резко контрастировала с царившим вокруг хаосом, с гнетущей тишиной, прерываемой лишь редким, почти незаметным звяканьем ложки, которая вставала на свое место.       Тонкий аромат лимона, стерильная свежесть чистящего средства пытались заглушить напряжение. Даня оторвал взгляд от заснеженного пейзажа за окном, где белые сугробы казались безмолвными свидетелями их молчаливого противостояния, и перевел его на Руслана. Тот, на удивление, за весь день произнес лишь одно предложение — приглашение к трапезе, — и еще миллионы раз тихо, неразборчиво ругался себе под нос каждый раз, когда что-то выпадало из рук. Эти непроизвольные маты — единственные звуки, выдававшие его внутреннее напряжение.       Даня наблюдал за ним с выжидательным интересом, словно исследователь, изучающий непонятное явление. После вчерашнего нервного срыва, опустошившего его эмоционально до самого дна, в душе царила пустота, странное отсутствие чувств, не боль, не раздражение, а просто пустое пространство. Но поведение Руслана цепляло, задевало за живое. Эта нехарактерная молчаливость, сдержанность, скрывшаяся за маской спокойствия, говорила о многом. О том, что внутри шатена бушует шторм не меньшего масштаба, чем тот, что пронесся через рыжеволосого накануне. Воздух гудел от ожидания того момента, когда один из них решится нарушить хрупкое молчание. — Ты со мной не разговариваешь, или это такое общее молчание? — вопрос Кашина, хотя и был сформулирован с явной иронией, звучал удивительно ровно. Он бросил окурок в стакан, резким движением развернулся к партнеру, спустив ноги с подоконника. — Я разговариваю с тобой, — шатен нервно усмехнулся, — О чем ты? — О тебе, — Даня вдруг улыбнулся, и эта яркая, нежная улыбка была полной противоположностью холодной отстраненности его предыдущих слов. Он легко спрыгнул с подоконника и подошел ближе к парню, — Тебя же не заткнуть, а если у нас проблемы, ты не успокоишься, пока не выяснишь все разговором. Почему ты молчишь все утро? — Не хочу еще больше тебя доводить, — прошептал Руслан, и его голос прозвучал приглушенно.       Эти слова, произнесенные с нескрываемой тревогой проникли в теплую атмосферу утренней кухни, мгновенно остудив ее до самого сердца. Свет, который еще несколько мгновений назад казался теплым и мягким, стал тусклым. Руслан переживал из-за вчерашнего срыва, и эта тревога сжимала его грудь холодными руками. Но еще сильнее было чувство вины, острое и неумолимое, как осколок зеркала, вонзившийся глубоко в его душу. Он винил себя не в случайном всплеске эмоций Дани, а в том, что не смог предотвратить этот всплеск, не смог защитить от боли, не смог поддержать в нужный момент. Эта неспособность стать надежной опорой, крепким плечом, на которое можно опереться в трудный час, была для него невыносимой мукой, гораздо более тяжелой, чем любая бытовая неурядица, любая житейская проблема. Вчера он увидел свои недостатки, свои слабости и понял, что его стремление к идеальным отношениям создало фальшивый фасад, за которым скрывались трещины. — Что? — Даня криво усмехнулся, и к горлу подступила та же тошнота. — Я не знаю, что сказать или сделать, чтобы тебе стало легче, — Тушенцов отстранился, едва заметно, но ощутимо, словно испугавшись близости, — Дань, — он переплел их пальцы, — Я правда старался весь этот год сделать все, чтобы ты чувствовал себя счастливым. А вчера, вернувшись домой, я испытал такой страх за тебя, что меня буквально пробрало до костей. Ты бы знал, как сильно я испугался. И в этом нет твоей вины. Но, как бы то ни было, тебе всегда морально тяжело. А я уже не знаю, как найти решение, как защитить тебя от этой тяжести или хотя бы сделать наши отношения оазисом спокойствия и уюта посреди всей этой бури. Ты говорил, что иногда хочешь побыть один, я не вторгаюсь все утро. Но ты же сам спрашиваешь: «Почему ты молчишь?». И что мне, черт возьми, делать? — в его голосе не было упрека, только искренняя мольба о понимании, — скажи, что мне делать, чтобы тебе стало лучше? — Боже мой, ты все еще переживаешь из-за вчерашнего? — Даня усмехнулся, но в его голосе прозвучало резкое раздражение, замаскированное под беззаботность, — Все уже хорошо, перестань нагнетать. — Тебя всю ночь трясло, ты дергался во сне, — прошипел Руслан, видя, как Даня пытается притвориться беззаботным, и это бесило его еще больше. — Не трясло, — отмахнулся Даня, но его рука дрожала, выдавая ложь. Он напрягся, словно готовясь к бою, и прищурился, заметив что-то неладное в поведении Руслана. — А ты сам-то спал? — Я боялся, что ты задохнешься во сне, — рявкнул Тушенцов, и его терпение лопнуло, словно мыльный пузырь. Он со злостью швырнул на стол пустую пачку сигарет, валявшуюся на подоконнике. — И мои сигареты ты тоже благополучно прикончил. Половину пачки как не бывало. — Да я не хрустальный, хватит уже трястись надо мной, — голос срывался, он уже не пытался скрыть своё раздражение. — И вообще-то, у меня к тебе вопросов накопилось гораздо больше. Почему ты сидишь дома, а не на работе? Что вчера случилось? Почему ты так рано вернулся, да еще и с Колей? Что за документы у нас лежали на столе? — парень чувствовал, что что-то не так, и это смутное предчувствие было куда страшнее, чем любой его собственный срыв. В голубых глазах вспыхнуло подозрение, заставляя сердце бешено колотиться в груди. — Я в магазин. — Ты издеваешься? — Даня резко мотнул головой, — Это твое хваленое «не хочу тебя расстраивать»? Вот так, значит? Руслан поник, его плечи опустились под тяжестью невидимого бремени. Он провёл рукой по лицу, взъерошив волосы. — Черт, вот тебе и сюрприз. Меня уволили. Ну что, полегчало? Теперь вся моя помощь… вся эта болтовня про стабильность и безбедное будущее, — рука неосознанно потянулась к карману, словно в поисках привычной сигареты, но остановилась, — растворилось. Теперь остается магазин и касса семь дней в неделю? Только времени на нас будет меньше. Я настолько плох? Настолько не стою того, чтобы ты был спокоен? Мне нужно было сказать это вчера? Или сегодня, когда тебя трясет до сих пор? — он сделал несколько шагов к окну, остановившись спиной к парню, пытаясь хотя бы на минуту спрятаться от его взгляда. Глубокий вздох нарушил тишину, а затем тихий, прерывистый шепот: — Черт, прости.       Даня медленно подошел к нему, его движения были спокойнее, он положил руку на плечо парня: — Придурок ты, Русь, — прошептал он, но не смог сдержать дрожь в руках. — Еще раз говорю, я не хрустальный. Не надо вообще себя винить.       Руслан медленно повернулся, его лицо было бледным, но резко схватил партнера за подбородок, слишком сильно сжав его кожу. — Перестань делать вид, что вчерашнее ничего не значит, — карие глаза сощурились, — У тебя такое было раньше? — Нет, — рыжеволосый попытался отвернуться, но его лицо повернули обратно, — Ладно, было, — шепот был едва слышен, — Пару раз. — И ты ни к кому не обращался? Ни к неврологу, ни к психологу? — Руслан наклонился, его взгляд был полон невысказанного беспокойства, брови невольно сдвинулись в недоумении. — К неврологу, — Даня горько усмехнулся, и эта улыбка казалась неестественной. Он провел пальцем по виску, пытаясь унять боль. — Он сказал, что это защемление нервов… хотя, отучившись два курса в медицинском, я могу сказать, что он был глубоко неправ. Это просто хроническое переутомление и постоянная перегрузка. Ну, и перепады артериального давления тоже вносят свою лепту. — Лучше бы ты так же разумно заботился о себе, как о лекциях в универе, — Руслан прижал парня к себе, руки бессознательно сжимались, а глаза пронзительно горели тревогой, — Может, тебе нужно сходить к врачу? — он прошептал это ему на ухо. — Ты чего так волнуешься? — Даня прижался ближе, ища не столько утешения, сколько безопасности в тепле тела. Это было не просто стремление к утешению; это была отчаянная попытка укрыться от пугающей правды, которая, как он чувствовал, вот-вот вырвется наружу. Его дыхание участилось, стало прерывистым. Он закрыл глаза, пытаясь блокировать не только слова Руслана, но и собственные тревожные мысли, которые бились в висках, как молот по наковальне. Он боялся не столько похода в больницу, сколько того, что скажет врач, что этот диагноз откроет в нем неспособность справиться с собой. — Я хочу сходить в магазин, — Руслан аккуратно погладил по рыжим волосам, его пальцы двигались медленно, нежно, словно он боялся разбудить спящего ребёнка. Он наклонился и поцеловал его в макушку, — Давай я вернусь, и мы поговорим? Нам нужно многое обсудить. Я бы не хотел оставлять тебя одного, но так ты сможешь немного подумать, чтобы наш разговор… — Я буду в порядке, параноик, — Кашин коснулся его губ легким, успокаивающим поцелуем, перебивая его поток слов. Затем, отстранившись, снова повернулся к окну и запрыгнул на подоконник. — Тебе там медом намазано, что ли? — Руслан хмыкнул, надевая куртку. — Снежинки успокаивают, — пробормотал Даня, словно загипнотизированный, не отрывая взгляда от медленного танца снежинок за окном. Через приоткрытую форточку глубоко вдохнул морозный, кристально чистый воздух, наслаждаясь последними днями зимы. Несмотря на все бури, бушующие в его душе, зима всегда приносила ему странное, необъяснимое чувство умиротворения. — Тебе заодно купить пачку сигарет? — Тушенцов, присев на корточки, быстро зашнуровывал ботинки, — Или опять будешь курить мои? — Можешь купить, — рыжеволосый ответил безучастно, не сводя глаз со снежной круговерти.       Парень даже не обернулся, когда за ним хлопнула входная дверь, и не услышал слова, сказанные Русланом на прощание. В душе образовалась звенящая пустота, но она не причиняла боли, а скорее, приносила странное, почти приятное освобождение. Просто падал снег, завораживая своим неспешным танцем, просто партнер ушел, оставив его наедине с собой, просто еще один день медленно растворялся в надвигающейся бесконечности.       Странное ощущение опустошения охватило Кашина. Не боль, не страх, а выжигающая пустота — глубокая, всепоглощающая, словно из него выпотрошили душу, оставив лишь пустую оболочку. Адреналин, безумным вихрем пронесшийся по венам вчера и ночью, иссяк, оставив после себя не долгожданное облегчение, а лишь безысходную, парализующую безэмоциональность. Тепло объятий Руслана, обычно такое уютное и всепроникающее, теперь не достигало цели, скользя по ледяной скорлупе отчуждения. Организм, словно сломанный механизм, отреагировал на переизбыток переживаний полным отключением, отсоединив его от всех чувств, оставив лишь призрачное, эфемерное ощущение существования, глубокое и непроницаемое безмолвие. Это был не страх, а нечто куда более зловещее, что-то первобытное и неуловимое, что-то, скрывающееся в глубинах его подсознания. Это был инстинкт самосохранения, примитивный, но властный, принуждающий тело к полной заморозке эмоций, к временной смерти чувств, чтобы попросту выжить, пережить обрушившийся на него кошмар. Даня сидел, неподвижно глядя на медленно кружащиеся за окном снежинки, ощущая лишь леденящий холод, проникающий до самых костей, и зияющую пустоту внутри, — бездну, в которой не было места ни слезам, ни смеху, ни вообще каким-либо чувствам. И он задавался вопросом, как долго продлится это состояние анабиоза, и что ждет его по ту сторону ледяной стены.       Минуло около двух часов, и Руслан, зябнущий до мозга костей, проклиная свою забывчивость и легкомыслие, ведь оставил дома теплые перчатки, с растущим раздражением пробирался сквозь заснеженные лабиринты центральных улиц. Позади остался тягостный визит в банк, где очередь двигалась со скоростью умирающей черепахи, и изнурительный поход в супермаркет, где его ждало не менее томительное ожидание. Обжигающий холод с силой ударил в лицо, терзая щеки и проникая в самое нутро. Он стиснул зубы, его дыхание вырывалось короткими, рваными клочками, превращаясь в белые клубы пара, моментально исчезающие в морозном воздухе. Каждый вдох отдавался острой болью в легких, каждый выдох — безмолвным признанием его беспомощности перед ледяной стихией. Прохожие торопливо пробегали мимо, бурча что-то невнятное себе под нос, их лица были спрятаны в высоких воротниках курток, но даже сквозь плотную ткань было видно их всеобщее недовольство беспощадным холодом. Руслан машинально сжимал руки в кулаки, стараясь хоть немного согреть озябшие пальцы, держащие тяжелые пакеты, но лед проникал сквозь толстую ткань куртки, сковывая каждый мускул.       Манящие ряды палаток с горячим чаем и аппетитными пирожками манили своим теплым, приветливым светом, но Руслан и не думал останавливаться. В голове навязчиво вертелась мысль о забытой зажигалке, которую он забыл купить в табачном магазине. Тяжесть пакетов становилась невыносимой, словно их вес увеличивался с каждой секундой, а пронизывающий холод казался бесконечным. — Руслан Сергеевич, а вы что это в такую стужу на улицу вышли? — голос Артема, тягучий и немного ленивый, звучал с притворно-игривой интонацией, — Неужели переросли свою любимую привычку зимовать дома, закутавшись в плед и десять кофт?       Шатен обернулся и натянул на лицо подобие улыбки, стараясь скрыть волну раздражения, нахлынувшую от одного звука знакомого голоса. Он окинул взглядом многолюдную площадь, где, под прикрытием людской суеты, разворачивалось их очередное, затяжное противостояние. — А вы, собственно, что здесь делаете, Артем Викторович? Разве в рабочее время полагается прогуливаться по улицам? — Нерабочий день, — блондин заметно смутился. Быстрым, почти суетливым движением он поправил воротник своего пальто, заправляя выбившийся из-под него зеленый шарф, пытаясь спрятаться от пронизывающего взгляда карих глаз, — Ввиду непредвиденных обстоятельств, а именно — аварии на магистральном водопроводе, функционирование университета приостановлено. Я, соответственно, нахожусь вне учебного заведения. Домашняя атмосфера в настоящий момент оставляет желать лучшего. Хотя, твое увольнение… — его улыбка была натянутой, неестественной, зеленые глаза остались холодными, — Разве Даня не дома?       Тушенцов невольно облизал обветренные губы, ощущая солоноватый привкус крови. Холод, казалось, пробрался внутрь, сковывая движения. Брови нахмурились, в голове замелькали обрывки мыслей, складываясь в тревожную картину. Слишком много совпадений, слишком много вопросов, на которые он не знал ответа. Что-то здесь было не так, и эта интуиция пронзала сердце. — Дома, но я его на учебу не пустил бы… — пробормотал шатен, и вдруг его голос стал жестким, — Откуда ты знаешь об увольнении?       Это был не вопрос, а констатация факта, требовавшая немедленного ответа. — Руслан, не будем играть, — Ярцев говорил с напускной снисходительностью, прекрасно зная, как бывшего раздражает подобный тон, — Неужели ты всерьез думаешь, что мое предложение подписать те документы и твое внезапное увольнение — всего лишь цепь случайностей? — Хватит выпендриваться, Тем, — резко оборвал его Руслан, не повышая голоса, но в каждом слове сквозила стальная угроза. — Оставь свой пафос для заседаний кафедры и для своей дражайшей семьи. Ты же знаешь, как меня тошнит от этого напускного высокомерия. Говори нормально, как человек, а не как радиоприемник. Не до тебя сейчас. — А ты я смотрю, так и не научился держать себя в руках, — Артем усмехнулся, — Так и остался неотесанным, который изъясняется на своем «птичьем» языке. — Птичьем, значит, — эхом отозвался парень, невесело усмехаясь и машинально перебирая окоченевшими пальцами в кармане куртки. — Как там Даня? — Не лезь в нашу жизнь, — отрезал Руслан, стараясь сдержать растущее раздражение. — А мне кажется, Даня — славный малый, — Артем говорил с напускным дружелюбием, внимательно наблюдая за реакцией. — Умный, добрый… И, на мой взгляд, немного страдает от твоей чрезмерной опеки. Хотя, это уже не мое дело. С ним все в порядке? Или ты его уже своей заботой до истерики довел? — Да чтоб тебя… — пробормотал шатен, судорожно теребя пальцы в кармане, — Как же сделать так, чтобы ты наконец от меня отвязался?       Блондин остался невозмутим, словно скала, от которой отскакивали любые бури. От него веяло спокойствием и дорогим, чуть сладковатым ароматом ванили, который всегда вызывал странную смесь раздражения и ностальгии. — Подпиши документы, возьми на себя ответственность, поговори со мной начистоту — и я исчезну. Раз и навсегда.       Руслан решил отбросить в сторону многолетнюю игру в саркастическое превосходство, низвергая стены вражды, которые они возвели между собой за долгие годы. — Я вообще ничего не понимаю в вашем бизнесе. Пусть отцовское дело останется тому, кто хоть что-то в этом смыслит. О чем ты хочешь поговорить? — Поговорим, — на губах Артема заиграла лукавая улыбка, от которой на душе становилось гадко, — но только после того, как поставишь подпись. Тебя всю жизнь готовили к этому, так что не лги самому себе, ты справишься. — Я, слава богу, уже не ребенок, и понимаю, что подпись — это не вопрос одной минуты, — шатен тяжело вздохнул, его голос звучал устало, но в нем сквозила искренность, — А видеть тебя, честно говоря, мне совсем не хочется. — Я действительно хочу поговорить и, если хочешь знать, даже извиниться, — Ярцев кивнул, и его улыбка, на этот раз, казалось, была искренней. Но в глубине глаз, в этих пронзительных зеленых омутах, плясали знакомые искры лукавства. — Нам многое нужно вспомнить и, наконец, обсудить. — Что нам вообще обсуждать? В нашу последнюю встречу ты назвал меня больным манипулятором. И я, хоть убей, не помню ни единого слова из нашего разговора по телефону, когда я был, мягко говоря, пьяным. — Про больного я, в общем-то, не соврал, но тут мы оба друг друга стоим. А ты, если помнишь, кроме оскорблений и угроз, ничего дельного в трубку сказать не смог. Но звони, если что, хоть по ночам, мне даже приятно было. А сейчас, иди домой, тебе и так уже холодно. — Артем широко улыбнулся, но улыбка быстро исчезла, оставив на его лице лишь холодную маску. — Да пошел ты, — Руслан резко развернулся и быстрым шагом направился в сторону дома. — Тебя уволят с любого места, пока ты не подпишешь, — спокойно донеслось ему в спину, как приговор, вынесенный безжалостным судьей.       Любые отношения, подобно древним, разветвленным корням могучего дерева, пронизывают собой настоящее и тянутся вглубь, формируя будущее. Но для Руслана это прошлое, подобно занозе, глубоко въевшейся в плоть, уже не раз становилось невыносимым грузом, перекрывающим кислород в легких. Каждый вдох — боль, каждый выдох — горькое признание того, что оставить это прошлое позади невозможно, как невозможно отрубить ветви без ущерба для всего дерева.       Он помнил их детство, проведенное бок о бок, два неразлучных мальчика, две половинки одного целого, сцепленных невидимыми, но нерушимыми узами. Артем, с его лукавой улыбкой и пронзительным взглядом, всегда умел проникнуть в самые сокровенные тайны души, растопить ледяную броню его защиты и заставить чувствовать — чувствовать слишком явно, слишком сильно.       Теперь эта связь превратилась в удушающую петлю, обвившую его разум и тело своими липкими щупальцами. Артем по-прежнему находил ключи к его сердцу, располагал к себе с пугающей легкостью, словно читал его мысли. Он знал о его отношениях с Даней, о его сомнениях и страхах, о его тайных желаниях — все это было отчетливо записано на невидимой табличке, лежащей прямо перед ним, и Артем умело читал эти знаки с пугающей точностью.       И вот теперь, когда его мир, казалось, рухнул, Артем вновь возник на горизонте с тем же лукавым выражением и всевластием, предлагая свою помощь. Но за годы их непростых отношений эта помощь превратилась в нечто куда более страшное, чем проклятие. Его слова звучали ласково, но за ними скрывалась жесткая, неумолимая логика влияния, понятная лишь им двоим. Руслан понимал, что согласие — это неминуемая ловушка, и липкий, парализующий страх сковал его тело, смешавшись с горькой и уже почти привычной зависимостью от бывшего.       Медленно поднимаясь по лестничным пролетам к своей квартире, Тушенцов, с облегченным вздохом, оставил тяжелые пакеты на пыльном подоконнике и прислонился спиной к теплой батарее, блаженно прикрыв глаза. Едва ощутимое тепло приятно согревало замерзшую кожу. Закурив прямо в подъезде, что за ним раньше никогда не водилось, Руслан почувствовал, как отступает сковывающий холод. Он нервно затянулся, пытаясь собраться с мыслями. Возвращение домой вызывало странное, необъяснимое волнение. Хотелось, чтобы в отношениях наконец-то наступила долгожданная гармония, чтобы им обоим было просто хорошо, спокойно и радостно. Хотелось, чтобы Даня, как и в самом начале их отношений, доверчиво смотрел на него своими бездонными глазами, а Руслан мог беззаботно улыбаться, осыпая его лаской и заботой. Но, к сожалению, жизнь не спешила дарить им безмятежное счастье, постоянно подбрасывая новые проблемы и заставляя не столько наслаждаться любовью, сколько решать возникающие вопросы. И именно поэтому ему сейчас так отчаянно хотелось устранить все недомолвки и вернуть прежнюю идиллию.       Затушив сигарету и оставив окурок на подоконнике, парень вошел в квартиру, и тишина обрушилась на него всей своей тяжестью, оглушая и вызывая тревожное предчувствие. Полумрак окутывал комнаты, в воздухе витал едва уловимый аромат остывшего кофе — единственное свидетельство недавнего присутствия Дани. Сбросив пакеты на пол и наспех раздевшись, он прошел на кухню — пусто. Затем — в их спальню. Идеально застеленная утром кровать оказалась смята, но самого Дани нигде не было. Нарастающее беспокойство холодной волной прокатилось по венам. Сердце сжалось в предчувствии недоброго. И, наконец, он направился в ту самую комнату, в которой когда-то поселился Даня.       В этой комнате всегда было ощутимо прохладнее, чем в остальной квартире. Возможно, дело было в щели между рамами, пропускающей холодный воздух, а возможно, в том, что комната до сих пор оставалась какой-то неуютной, необжитой, словно замершей в ожидании чего-то важного. Щурясь, Тушенцов попытался привыкнуть к полумраку и разглядеть обстановку. И увидел Даню. Свернувшийся в клубок на самом краю кровати, без подушки и одеяла, он напоминал беззащитного, замерзшего птенца. Лицо было спокойным, даже умиротворенным, совершенно не отражая тот бушующий океан эмоций, который терзал его еще ночью. Даже ресницы не вздрагивали, не выдавая внутреннего напряжения — лишь предельное, пугающее спокойствие. Спокойствие, похожее на безжизненный сон, в котором нет места чувствам. — Я не сплю, если что, — прозвучал в тишине голос, лишенный всяких интонаций. Даня лениво перевернулся на бок, отворачиваясь к стене, оставляя вид только на свою сгорбившуюся фигуру. — Чего тут лежишь? Хочешь, я тебе плед принесу? — Руслан не решался приблизиться, чувствуя, как воздух между ними сгущается. Ему казалось, что любое его движение может спровоцировать новую бурю. — Смотрел на твои работы, которые ты мне даже не показывал, — ответил Даня, голос его не изменил своей ровной интонации. — А потом я начал загоняться, как ты и любишь говорить, на пустом месте.       На полу валялся один из его холстов — мрачное кирпичное здание с проржавевшей трубой, — плод мучительных творческих поисков. Даня, судя по всему, вытащил его из укромного уголка под кроватью, где Руслан обычно прятал свое незаконченное, «несовершенное» творчество. Тушенцов был мастером незавершенных дел, гением оборванных фраз. Довести что-то до конца означало для него признать собственную уязвимость, поражение перед лицом недостижимого идеала. Готовая картина, выставленная на всеобщее обозрение, становилась символом его несостоятельности, наглядным доказательством того, как далек он от совершенства, к которому так отчаянно стремился. Зачем же пытаться завершить что-то, если результат все равно окажется лишь блеклым отражением бушующего внутри хаоса? Он не творил, а скорее, извергал из себя накопившуюся боль, и делал это лишь тогда, когда внутренняя бездна разрасталась до невыносимых размеров.       Творчество для шатена было не радостью и не способом самовыражения, а вынужденной, болезненной формой самолечения, сродни кровопусканию для больного в лихорадке. Он прятал свои холсты, словно грязное белье, стыдясь их несовершенства. Лишь когда прошлое начинало терзать его душу, когда воспоминания превращали его нервы в натянутые струны, Руслан решался прикоснуться к кисти. И в этом процессе, в этом болезненном самокопании, он находил лишь мимолетное облегчение, зная, что завтра рана затянется, и потребность в творчестве на время отступит.       Тушенцов, приросший к косяку двери, почувствовал себя чужим и неподъемным. Его выдох прозвучал не просто как стон усталости, а как попытка изгнать из себя что-то отравляющее, разъедающее душу. — Хватит устраивать драму. Вставай, а то я вызову тебе скорую и поедешь в психушку.       На упоминании психиатрической лечебницы Даня резко обернулся, сев на кровати и бросив на партнера недовольный взгляд. В карих глазах плескались ирония и непонимание. Не Руслан ли сам твердил ему постоянно про необходимость избавляться от негативных эмоций? А теперь вдруг просит перестать «страдать»? — Все, Даня, подъем, — парень, ловко обогнув кровать, оказался рядом с Даней. Длинные, искусно татуированные пальцы шатена нежно, но уверенно обхватили его запястья, потягивая на себя. — Боже, ну ты как маленький ребенок, которого силком тащат в школу.       Даня протестующе фыркнул, но без прежней злости. — Да отвали ты от меня! — пробормотал он, но в голосе звучала скорее игривая нежность. Руслан потянул его сильнее, и Кашин, пробормотав: — Ну иду, иду, — сдался, неохотно поддаваясь.       Шатен легко поднял его на ноги, и их тела соприкоснулись в тесном объятии. На мгновение он задержал его запястья в своих руках, внимательно вглядываясь в лицо Дани. Его Даня. Немного помятый, с растрепанными рыжими волосами и темными кругами под глазами, словно отметинами бессонной ночи. Но, несмотря на усталость, в его голубых глазах светилась нежность, а улыбка озаряла все лицо, стирая следы недавней грусти.       На кухне уже тихонько закипал чайник, обещая скорый ужин. Даня, прислонившись к стене, наблюдал, как парень, с привычной грацией, извлекал из пакетов продукты, размещая их в холодильнике и на полках, создавая собственный, упорядоченный мир. Но размеренность этого ритуала прервалась, когда дело дошло до второго пакета, откуда первым появился махровый, темно-синий плед в клетку, окутывая пространство неожиданным теплом. — Это еще зачем? — в голубых глазах сверкнул лед. Он прожигал взглядом руки Руслана, развязывающие атласную ленту, перехватившую плед. — У нас уже есть… — голос сорвался, выдав неконтролируемую нотку истерики. — Не трогай меня! — прозвучал почти крик, когда Руслан, накинув плед ему на плечи, прижал его к себе, обнимая со спины. — Да не холодно мне, — голос предательски дрожал, выдавая нервное напряжение, а внутри все заледенело от надвигающейся тоски. Но выдала его не дрожь, а лениво расплывшаяся на губах улыбка и веки, блаженно прикрывшиеся от теплых объятий. Тушенцов, прильнув к его рыжим волосам, нежно осыпал затылок тихими, теплыми поцелуями. — Не ворчи, пожалуйста, — Руслан, обойдя Даню, бережно запахнул плед, словно кутая ребенка в плащ, и вдруг тихонько рассмеялся, очарованный открывшейся картиной. — Какой же ты все-таки хорошенький, когда дуешься. — Хватит возиться со мной, как с… — Кашин запнулся, и его взгляд скользнул по столу. — А это еще зачем? — не удержавшись от саркастичного вопроса, он вскинул бровь. Руслан доставал из коробки новый прозрачный чайник. — Руслан, тебя уволили или повысили? Это же просто взаимоисключающие вещи. Понимаешь? — Да, да, — задумчиво отозвался парень, словно не расслышав, погрузившись в изучение содержимого пакета. Он извлек несколько маленьких коробочек, и начал, словно раскладывая товары на прилавке, выставлять их на столе, — Это ромашка, — прочел он, устанавливая первую коробочку, — Это пустырник. Вот еще зеленый чай с мелиссой, а это какой-то… — он сощурил карие глаза, вчитываясь в надпись, — С черной смородиной, сушеный чай. — Ты же кофе литрами глушишь, — протянул Даня, качнув головой и оглядывая заваленный коробочками стол. — Тебя опять осенило какой-то бредовой идеей? У нас теперь курс на здоровый образ жизни или что? — Это тебе, для успокоения нервов. Я чай пью только в крайнем случае, когда кофе закончился, — ответил Тушенцов, вновь ныряя в пакет с покупками. — Да ты издеваешься? — фыркнул парень, поправляя на себе плед, — Предлагаешь мне эту… эту гремучую смесь, эффективность которой находится на уровне плацебо? Мне, конечно, безумно приятно, что в моём «тяжелейшем» состоянии ты не стал пичкать меня нейролептиками, а вспомнил о каких-то травках с бабушкиной грядки. — Ты когда начинаешь умничать, то сразу переходишь на какой-то пафосный язык, — проворчал Руслан, резким движением вытаскивая из пакета бутылку моющего средства. — И хоть бы раз сказал «спасибо» по-человечески. Ты же умеешь, когда захочешь, — он непроизвольно прикусил губу, стараясь сдержать раздражение. — Поумничал, молодец. Как будто настроение у меня и так сейчас замечательное.       Руслан опустил взгляд, уставившись на рассыпанные пакеты с травами, а плечи слегка напряглись, будто готовясь к удару. Внутри него что-то настойчиво шептало, подталкивая руку к последней коробочке, одиноко лежащей на дне пакета, но гордость, или, быть может, глупое упрямство, сковали движения. Пальцы сжались в кулаки, ногти на мгновение побелели, затем расслабились. Он почувствовал, как в груди поднимается какая-то горячая волна, и сглотнул, пытаясь унять обиду. — Прости, — прошептал Даня, проходя ближе, но не торопясь, каждое движение намеренно замедленное. Он прижался к спине шатена, всем телом чувствуя напряжение в чужих мышцах. Осторожно наклонив голову, он заглянул через плечо, ища его взгляд, надеясь увидеть в карих глазах отблеск понимания, — Как я реагирую на нежность, ты знаешь, — он тихо усмехнулся. — Не получается у меня по-другому. Не умею не язвить, — Кашин нежно обернул их обоих пледом, стараясь не нарушить эту хрупкую близость. — И что, ромашка правда не помогает? — тихо спросил шатен, поворачиваясь. Его горячее дыхание опалило ухо партнера, словно невесомый поцелуй. — Я в интернете читал, что это не эффект плацебо, а вполне себе научный факт. — Ну да, конечно, в интернете же не врут, — Даня крепче прижался к парню, касаясь его шеи теплым дыханием. — Я вообще-то в универе на втором курсе учусь, и могу тебя заверить, что это все равно, что гангрену подорожником лечить — мило, но совершенно бесполезно. Но, Русь, я ценю попытку. И все остальное. Просто не зацикливайся так на этой заботе, ладно? Мне иногда нужно, чтобы ты был рядом, а не превращался в паникующего родителя. У меня после срыва… — Даня замолчал, подбирая слова, — После срыва словно вакуум в голове. Все вокруг какое-то приглушенное, будто меня накрыли толстым одеялом, и в ушах стоит монотонный гул, как от старого холодильника. Я вроде бы слышу тебя, но слова долетают издалека, и мне приходится напрягаться, чтобы их разобрать. Я ни о чем конкретном не думаю. Нет ни печали, ни радости, ни-че-го. Просто никак. И сейчас мне больше всего хочется просто побыть с тобой, ощущая твое присутствие, а не мучить себя и тебя обсуждением того, что выбило меня из колеи. И чего ты там уже успел начитаться в интернете, интересно? — Много чего, — виновато опустились карие глаза, — Убедиться нужно, что человек находится в безопасной и стабильной обстановке, ограничить воздействие стрессовых факторов, обеспечить достаточное количество сна, еды и воды, не давить на человека, стараться поддерживать рутину, даже если это просто утренний душ и приготовление еды. И избегать употребления алкоголя или наркотиков, — с некой гордостью, но совсем тихо, почти скороговоркой, перечислил Руслан, его ладони скользили по лопаткам парня, очерчивая едва уловимые узоры на коже. — Но если бы я вчера вернулся домой позже? Ты же будущий врач, вот и ответь. А если бы я вообще не приехал? Что, если бы это длилось еще дольше? Что тогда? — Боже, ну и зачем ты столько всего начитался? Еще и выучил все наизусть, — прошептал рыжеволосый, уткнувшись лицом в плечо Тушенцова, а когда тот отстранился и посмотрел на него, в голубых глазах мелькнула грустная, отрешенная усмешка. — Ничего страшного бы не случилось. Просто мое сердце остановилось бы, или я бы задохнулся во сне. И кому от этого стало бы хуже? Мне? Я бы даже не успел ничего понять. А вот тебе бы, конечно, пришлось повозиться с моим телом.       Руслан плотно сомкнул веки, и пальцы судорожно сжали край пледа. Еле слышно он пробормотал: — Жаль, что тебя нельзя треснуть головой об стену, чтобы мозги на место встали. — Давай отвлечемся от этого, а не потонем еще больше в этом болоте, — Даня положил ладонь на шею Руслану, слегка наклоняя его голову и едва коснувшись губами его губ. — Ты не представляешь, насколько сильно я ценю каждый твой жест, — его голос понизился до шепота, и в этот момент, словно тихий электрический разряд, его губы коснулись губ парня, — Прости, я не привык к такой заботе. И не знаю, как на это реагировать. — Привыкай. Я всю жизнь о тебе заботиться собирался, — Руслан, не отрывая взгляда, мягко, но настойчиво, придвинул Даню ближе к себе, его пальцы, словно нежные, но твёрдые чертоги, скользили по его спине, от позвоночника к плечам, точно вырисовывая, чувствуя структуру под кожей, — За год ты должен был не просто привыкнуть, а научиться нагло мной пользоваться.       Кашин, затерянный в лабиринте самого себя, наконец-то почувствовал за день первый проблеск яркой эмоции. Все до этого было словно за толстой стеной шумоизоляции, будто все чувства с корнем вырвали из его души, оставив лишь пугающую пустоту. И вот, в этой тишине внутреннего мира, что-то кольнуло в сердце — трепетно и остро, как игла, пронзающая вату. Сейчас, когда он большим пальцем обводил раскат молнии на чужой татуировке, сжимая темные волосы другой рукой, ощущая их шелковистую мягкость между пальцами, — внутри него что-то начинало оживать. И даже легкий, почти невинный укус припухших губ, покрытых мелкими ранками от зимнего ветра, казался откровением.       Тепло разлилось по венам, когда Руслан начал целовать. Как всегда — игриво и непредсказуемо, то нежно, то с обжигающей страстью. И стоило приложить усилия, чтобы вплестись в эту сложную игру, подчиниться его импульсам, научиться чувствовать его ритм. Руслан всегда целовал так, как велело его сердце, и кто знает, какой и когда импульс вспыхнет в его голове в следующее мгновение, но в этой хаотичной непредсказуемости была своя магия. — Не кусай, пожалуйста, — прошептал шатен, прижимая партнера к столу так, что тот почувствовал холодную поверхность столешницы сквозь тонкую ткань футболки, и углубляя поцелуй, от которого по спине пробежали мурашки. — Зато на морозе губы облизывать не будешь, — Даня, лукаво усмехнувшись, намеренно провел зубами по нижней губе парня, вызывая в ответ не протест и не недовольство, а лишь тихий стон, сорвавшийся с губ. С усмешкой, почти нежно, выдохнул: — Мазохист ты.       В голове Руслана будто щелкнул какой-то невидимый переключатель. По этому щелчку, как обычно, из располагающего к себе и болтливого парня-наседки он вмиг превращался в одержимого любовника, забывая обо всем, кроме жажды. И потому вдруг поцелуй, начавшийся с легкой игривой провокации, вспыхнул обжигающим пламенем, и Даня, не успев даже вздохнуть, ощутил себя сидящим на столе, в то время как его, грубо, но до дрожи сладостно, влекли в объятия за ворот футболки.       Тушенцов впивался в его губы, стремясь выгрызть всю накопившуюся нежность, всю сдерживаемую тоску и разъедающую злость на показное спокойствие Дани, за которым, как он знал, скрывался океан боли. Целовал яростно и жадно, покусывая нижнюю губу до легкой болезненности, нетерпеливо лаская языком нёбо, заставляя рыжеволосого выдохнуть и потерять нить контроля над происходящим. Рывком подхватив под бедра, с силой сминая их пальцами, шатен чувствовал, как под кожей напрягаются мышцы. Вторая рука скользнула под футболку, обжигая кожу горячими прикосновениями и вызывая дрожь. — Может, пакеты разберем? — как бы Дане ни хотелось поддаться из-за этого слюнявого, дурманящего поцелуя, из-за томной стимуляции, что пронизывала его даже сквозь ткань шорт, беспорядок вокруг всё же требовал его внимания. — Сейчас? — разочарованно протянул Руслан, спускаясь горячей, мокрой дорожкой от губ к шее, одной рукой все так же придерживая Кашина, другой, нагло скользнув вверх по внутренней стороне бедра, отчего тот внезапно дернулся, выдыхая сквозь зубы, — Может, через пару минут уборкой займемся? — Я весь вечер и всю ночь в твоем распоряжении, — рыжеволосый бы сам удивился тому, насколько томно и хрипло звучал его голос, но постарался, чтобы слова прозвучали серьезно, — Что это? — он резко вытянул из-под себя смятую коробку с засушенным пустырником, но скривился так комично, что Руслан не смог сдержать смех, снова, видимо, запуская свой непредсказуемый внутренний переключатель, — Я домашку должен сделать, а потом будем делать все, что захочешь. — Сделаешь свою домашку завтра. Тебе нужно отдохнуть, — шатен пожал плечами, но все же, покорно сдавшись, прекратил свои ласки. Он ловко вытянул коробку с края стола и, протягивая ее Дане, проворчал, — Держи. Самый худший подарок, который только можно было сделать. — Спасибо? — протянул Даня в ответ, подтянувшись, сел на край стола, — Не такой уж и дурацкий, наверное, — ленточка, перевязывавшая упаковку, была развязана, а крышка открыта. — Мы с тобой фильм смотрели, который, как ты сказал, ужасно скучный, затянутый и бессмысленный. Но ты тогда сказал, что это очень эстетично выглядит, — Тушенцов замялся, его щеки слегка порозовели, — Знаю, что это глупо, быть может, даже тупо дарить такое…       Кашин на секунду замер, а потом медленно кивнул, вспоминая тот вечер: — Какой ты, — он, нежно и в то же время страстно, затянул парня в поцелуй, прерывая себя на каждом слове, чтобы запечатлеть поцелуй на губах Руслана, — Я если скажу внимательный или заботливый, — его дыхание опаляло, и шатен вдруг удивленно смутился, прикрывая лицо рукой, — Этого будет мало… — Даня наконец отстранился, смотря в карие глаза, — Меня так никто никогда не любил, я клянусь, — прошептал он, — Никогда и никто.       И пока по кухне разливались прерывистое дыхание поцелуев, приглушенный смех и ласковые слова, в неприметной картонной коробочке лежал старинный, потемневший от времени портсигар, наполненный аккуратными, пахнущими теплым табаком самокрутками. Там же ждали своего часа ароматный табак, тончайшие, почти прозрачные папиросные бумажки и фильтры цвета слоновой кости. И Даня вовсе не был заядлым курильщиком, скорее, изредка позволял себе баловство — невинную шалость ради самого процесса, но, такое внимание партнера к, казалось бы, мимолетному жесту, ошеломило его.       Покорило сердце еще в самом начале их отношений такая внимательность, но сейчас отозвалось особенно горячим, обжигающим жаром, заставляя влюбиться заново, сильнее.       Еще до начала их отношений, в один из томных, ленивых вечеров, когда время, казалось, текло тягуче и медленно, словно патока, они просматривали фильмы, которые Руслан, по его словам, все собирался «переосмыслить с возрастом». И пока шатен, прильнув к экрану, вновь отмечал, как виртуозно, до мельчайших деталей, движется камера, Даня, откровенно говоря, чуть ли не зевал во весь рот, изо всех сил пытаясь скрыть свою тоску под натянутой, приторной улыбкой. Безусловно, фильм был интересен — в нем манило желание увидеть концовку и развязку, но темп был невыносимо медленным, как тягучая бесконечность, заставляя голову погружаться в сон, как в пучину.       Руслан же, казалось, был приклеен к экрану, с невозмутимым видом, но время от времени бросал какие-то подозрительно заинтересованные взгляды на своего тогда еще друга. Но вот, под самый занавес фильма, в один из самых значительных кадров, один из второстепенных героев прячет старинный портсигар за старыми, пожелтевшими от времени книгами. И этот короткий, нелепый, но почему-то волнующий, кадр отразился особой, тихой эмоцией на веснушчатом лице. Даня всего лишь мимолетно и тихо сказал, как же эстетично и красиво выглядит сочетание старинного портсигара, аккуратных самокруток и книг в одном, гармоничном кадре.       И сейчас, когда его грудь сдавливала теплая волна внезапно захлестнувших чувств — словно внезапный летний ливень, у него дыхание сбивалось от осознания того, что этот мимолетный, почти неслышный комментарий был не только услышан, но и запомнен, вписан в сердце, как признание, что к его мнению отнеслись с такой трепетной, почти болезненной внимательностью, что ради него была воспроизведена такая, казалось бы, малозначительная, но такая важная деталь. — Да, как ты вообще это запомнил? — прошептал Кашин, едва касаясь своими губами чужих, а руки сами по себе скользили под прохладное худи парня, проглаживая горячую кожу его спины. — Я тебе же не просто так этот фильм показывал, — усмехнулся шатен, его усмешка была одновременно и лукавой, и нежной, снова углубляя поцелуй, притягивая Даню к себе ближе, словно тот был его личной гравитацией, но на этот раз рыжеволосый, очнувшись от наваждения, резко остановил его рукой. Ладонь мягкая, но настойчивая, уперлась в грудь, ставя невидимую границу между их телами. — А что там было такого необычного? — брови сошлись на переносице, образуя маленькую морщинку, — Тема «Преступления и наказания»? Имеет ли право человек убить другого? — тут же, в ответ на свои же собственные философские вопросы, он услышал тихий, почти насмешливый вздох партнера, — А что там еще было, кроме этой нудности, а? — Ну, — Руслан нарочито стал тянуть гласные, карие глаза засверкали озорным огнем, словно отблески играющего пламени, — Мы же тогда с тобой всего лишь друзьями были, а я твою реакцию проверял, наблюдал за каждым твоим движением. — Реакцию на что, прости? — голубые глаза расширились от неподдельного любопытства. — Видимо, ты даже не заметил, как обычно. Но герои в фильме, — Руслан поймал его удивленный взгляд, — Да, те два вечно спорящих парня на самом деле в отношениях романтических были, а не в дружеских. Никто официальных комментариев по фильму не давал, но это будто бы негласный факт. — Они же не целовались даже, — задумчиво протянул рыжеволосый, — Как я это понять-то должен был, если они даже за руки не держались? — Это же фильм 50-х годов, там и не могло быть все так прямолинейно, а я… — Тушенцов снова, на этот раз нежно, чмокнул его в губы, взгляд стал мягким, — А я все два месяца, пока пытался к тебе подкатить, как-то зацепить или понравиться, думал, что я просто сойду с ума от этого ожидания. Да, и если быть совсем честным до последней капли, то я, как трус, вечно боялся тебе в этом признаться, думая, что всё испорчу. Тогда мне казалось, что даже дружба с тобой — это предел мечтаний.       В сердце мгновенно кольнула вина — острая, болезненная, но быстро скрытая под маской равнодушия. Даня знал это, он помнил все, ведь когда-то, в порыве неконтролируемого любопытства, прочел личный дневник, разворошив все самые сокровенные, самые ранимые мысли. Но сейчас, притворяясь, будто слышит это признание впервые, делал вид, что слова для него — откровение. А вот про фильм… про фильм действительно слышал впервые — и от этого осознания на лице заиграла непонятная, нечитаемая гримаса — смесь изумления, неловкости и какого-то тайного, странного, удовольствия от этой игры. А дальше пришлось врать, сбрасывая с себя ответственность и эту неожиданную волну вины: — Действительно, так давно влюбился? — его голос прозвучал удивлённо, даже несколько наигранно, стараясь скрыть внутренний дискомфорт. — А помнишь, как ты в первый раз пары проспал? — усмехнулся Руслан, словно вспоминая забавную шутку, — Я же тогда тебя, такого сонного, потащил пиво пить, — на его вопрос рыжеволосый неуверенно кивнул, взгляд устремился в прошлое, вспоминая начало первого курса, — Признаюсь честно, я тогда с пивом на голодный желудок немного переборщил, и пьяные мысли придали мне смелости, — шатен смущенно пожал плечами, — Я же тогда за скамейкой у школы не кусты тебе показывал, и мне ничего не показалось. Я хотел тебя поцеловать. Но, может, все и к лучшему, что почти первым поцеловал меня ты, а не я. Значит, ты влюбился в меня сам, без моих наглых, как бы ты это назвал, подталкиваний. — Это мило, — хмыкнул рыжеволосый, пытаясь скрыть истинное восхищение за напускной иронией, и вернулся к подарку. Легче все же уйти от искреннего разговора, чем признать собственные чувства, — А зажигалка у тебя есть? — Дома где-то должны быть, — шатен заулыбался, но улыбка медленно поблекла, как песок, утекающий сквозь пальцы, — У тебя опять руки трясутся.       Руслан на секунду прикрыл глаза, пропуская сквозь веки размытый свет и напоминая себе слова Дани о том, что тот просил не концентрировать внимание на его треморе. И это, признаться, немного злило. В отношениях он всегда нырял с головой, растворялся в другом человеке. Ощущал чужие тревоги, как свои собственные, словно тонкие нити связывали его с внутренним миром партнера. И когда его заботу отвергали, когда ее воспринимали как нечто назойливое, его это раздражало. Ему казалось, что его отталкивают, лишая возможности выразить свое чувство единения.       Но в то же время, хоть и с трудом, он понимал, что не всегда все будет так, как ему хочется, что у каждого есть свои границы и что его жажда защиты не всегда является благом. Эта мысль, терзая своей противоречивостью, постепенно проникала в сознание. — Покурим? — хитрый, лисий голос вывел Руслана из задумчивости, и взгляд его вернулся к Дане, который теперь, словно завороженный, разглядывал портсигар, пальцами любовно скользя по гладкой поверхности. — На кухне разрешишь? — шатен, очнувшись, отошел к ящику кухонной тумбы, разыскивая среди батареек, проводов и прочего хлама нужную вещицу. — Мы потом окна откроем и в спальню пойдем, — Даня, словно опытный фокусник, ловко вынул из портсигара две самокрутки, — А ты когда закрутить успел? — в голосе его звучало неподдельное изумление. — В табачке сидел и крутил, — хмыкнул Тушенцов с легкой иронией, наконец найдя зажигалку среди хлама и перехватив с подоконника стакан с окурками. Он вернулся к парню, вновь занимая свое место между его ног у стола, — Давай уже, — он бережно перехватил самокрутку, опаляя ее кончик пламенем зажигалки, сделал глубокую затяжку и, медленно выпустив дым, передал ее парню. Затем опалил кончик второй и оставил себе. — Думаешь, я настолько беспомощный, что сам не смогу прикурить? — Кашин придвинулся ближе к краю стола, обнимая партнера всем телом и положил подбородок ему на плечо, повиснув на нем, как обезьянка. Он с наслаждением втянул ароматный дым, делая первую затяжку. Аромат табака был странным и неуловимым, совсем не кофейным, как он ожидал. Скорее, он пах молочным шоколадом или кофейной ириской — как конфеты из детства, сладковатые и липкие, оставляющие на губах приятное послевкусие. На языке растворялся никотин, вызывая легкое покалывание, — Вкуснее, чем твои сигареты, — прошептал он. Даня уже полностью облокотился на Руслана, который, поддерживая его вес, нежно проводил рукой по спине. Другой рукой он держал сигарету, которая, казалось, вдруг стала совсем другой.       Год Кашин откладывал все свои проблемы, верно подмечая, что, хоть вокруг и царит хаос, среди этого хаоса есть Руслан. Учеба давит заданиями и ответственностью? Руслан дома успокоит, а может, и поможет часть заданий осилить, перепишет все каллиграфическим Даниным почерком, а потом спать уложит или накормит чем-нибудь вкусным, домашним. Мать снова выбьет из колеи звонком или визит в родительский дом станет неприятным испытанием? Руслан потом зацелует все щеки, руки, переключив фокус на любовь, словно на спасительный свет. Друзей станет не хватать? Но и здесь Руслан соберет всех и их вещи, и они поедут за город гулять по озеру с горячим термосом, или напьются дома вдвоем, устраивая пьяный, незабываемый интим до самого утра, прерываясь на пылкие обсуждения литературы, морали или сплетен о соседях. Нехватка внимания? Будет перебор. Плохо? Будет хорошо.       И так со всем и везде, словно Тушенцов — волшебная палочка, способная превратить любую неприятность в нечто прекрасное. И вроде бы вот он, ключ к счастливой жизни, к безмятежности и гармонии. Только одна загвоздка — отложенные или зацелованные нежностью проблемы никуда не делись, а, наоборот, нарастали с каждым днем, словно ком снега, катящийся с горы. И вина здесь была вовсе не Руслана, который миллионы раз, с трепетом в голосе, пытался поговорить, понять, в чем причина, — проблема была в Дане. Он молчал, как немой, как будто проглотил язык, а догадываться обо всем его партнеру приходилось самому, ощущая себя слепым, на ощупь идущим по темной комнате. И Даня давно знал, во что все это рано или поздно выльется, что все накопленные проблемы когда-нибудь достигнут своего предела. Только теперь ему было ровно никак. Не плохо от проблем, не хорошо от Руслана, а просто всепоглощающая пустота, затягивающая в себя без остатка.       Перед карими глазами с детства стояла картина заботливых родителей, первой любви с наивными, сладкими поцелуями — не важно, во что вылились те отношения потом, — сама суть того, что юность его была наполнена теплом, заботой и настойчивостью, взрастила Руслана таким, каким он и стал. Не держал язык за зубами, болтал много и обо всем подряд, постоянно улыбался, когда вспоминал что-то хорошее, не стесняясь того, что о нем могут подумать. Но, несмотря на свою открытость, он всегда мечтал о здоровых отношениях, о тихой гавани, где все на равных, где царят взаимная забота и абсолютное доверие. И вдруг, словно насмешка судьбы, ему не дают заботиться в полную силу, дарят ему заботу, а он, в свою очередь, не может дать ничего взамен, или, может, ему просто не позволяют?       Шатен отчаянно пытался проникнуть в душу Дани, пытаясь найти ключ к его замку, но в итоге сам стал скрывать любые глобальные проблемы, пряча их в самый дальний угол своего сердца, думая, что Дане и так плохо, а он должен быть для него хоть чем-то хорошим, хоть какой-то опорой. И сколько бы он ни гнался за призрачным счастьем, сколько бы ни старался, у Кашина произошел нервный срыв. И Руслану уже самому хотелось вывернуться наизнанку, вытряхнуть из себя все мысли, все эмоции, лишь бы узнать, как все исправить, как вернуть все на круги своя. Но перед собой он видел лишь пустые, холодные, голубые глаза, смотрящие сквозь него, и свои собственные проблемы ушли на задний план, растворившись в тумане. Пускай Артем будет прав, пусть говорит все, что хочет, но сейчас Руслан не мог иначе, он не мог не «душить» своей любовью, пытаясь спасти хоть что-то, хоть как-то.       Год их отношений был похож на сложный тандем, где Тушенцов, с его врожденной заботой и желанием раствориться в любимом человеке, отчаянно пытался вести, осыпая партнера теплом, нежностью и вниманием, желая залечить все его раны. Даня же, напротив, откладывал свои проблемы на потом, прячась за маской равнодушия, позволяя шатену оберегать его от всех невзгод, но в то же время не давая ему приблизиться к своей душе.       По комнате гулял прохладный ветерок, пока Даня жмурился от невесомых поцелуев, рассыпавшихся по его запястьям. Руслан сидел напротив, подогнув ноги под себя, шутливо заворачивал парня в мягкий плед и подушки, превращая его в уютный кокон, а потом вновь целовал. То, склоняясь, оставлял влажные поцелуи на щеках, запечатлевая нежность на коже, то брал его руки в свои и целовал каждый пальчик. И наблюдать за тем, как Даня тает под этими ласками, словно снежинка на теплой ладони, было до боли приятно, было похоже на тихую победу. Хотя сам Кашин скорее шипел сквозь зубы, как затравленный зверек, а его сознание металось между желанием отдаться сну и желанием исчезнуть, раствориться в воздухе. — Тебя уволили, — вдруг прервал акт тепла Даня своим недовольным, резким голосом, — Зачем ты деньги потратил? И, самое главное, откуда взял? — в голосе сквозило нескрываемое раздражение. — Открыл счет отца, — нервно кусая губу и пытаясь сдержать порыв, Руслан облокотился на мягкие подушки, продолжая наблюдать за парнем. — Зачем? — Кашин, словно не услышав его слов, повел бровью, а взгляд стал колючим, — Насколько я помню, ты откладывал эти деньги на свою квартиру? — он облокотился спиной о стену, отгораживаясь от партнера, и от него так и веяло недовольством, как от ледяного ветра. — На нашу, а не на свою. И я еще успею отложить, — шатен, не выдержав напряжения, вскинул руками, пытаясь защититься, продолжая сбивчиво объяснять, — Меня уволили, мне нужно где-то брать деньги, — его голос стал более громким, почти оправдывающимся, — И, в конце концов, я думаю, что имею полное право распределять финансы на то, что хочу. А хочу я… тебя, — он запнулся, понимая, что сказал что-то лишнее. — Без этой приторности, пожалуйста, — скривился Даня, словно ему дали попробовать что-то горькое, — Ты же сам хотел поговорить по-серьезному, — он нервно потер щеку тыльной стороной ладони, пытаясь стереть с нее неприятные ощущения, замечая, как над ним тихонько, почти издевательски, засмеялись. — Давай закроем эту тему? — Я не хочу встречаться с человеком, который закапывает свое будущее из-за минутного порыва, из-за хотелок и беспечности, — в его голосе засквозило не только раздражение, но и какое-то разочарование. — Дань, ты перегибаешь, — тихо проговорил шатен, пытаясь достучаться до разума, но чувствуя, как между ними растет стена непонимания, — У меня есть возможность вернуть бизнес отца, если ты помнишь. — В чем тогда проблема? — Даня резко рассек тишину своим сухим и холодным голосом, словно отскакивающим от стен. — Это же буквально твое будущее, — его слова были полны раздражения и нетерпения. Он даже не смотрел на Руслана, словно тот был пустым местом. — Ты взрослый человек, — презрительно скривились губы, — но собираешься всю жизнь перебиваться случайными заработками в барах и магазинах? — взгляд Дани, прежде пронзительный, сейчас стал осуждающим. Он смерил Руслана с головы до ног, — Только через пару лет твои средства действительно закончатся, и эта твоя игра в бедность превратится в реальность, — слова обжигали, — Подписывай, не подписывай эти документы. Связывайся, не связывайся с Артемом. Но ты должен хоть что-то найти в жизни. Ты вообще когда-нибудь думаешь о последствиях? — Я думаю о том, что сам со всем этим разберусь, — Руслан вскинул голову. — И насколько адекватно ты сейчас толкаешь меня в объятья к моему бывшему? — он усмехнулся, но эта усмешка была скорее усмешкой загнанного человека. — Чтобы ты потом снова говорил, что я не закрыл свои старые раны? Ты же понимаешь, что это не на один день проблемы и общения с этим человеком, — голос звучал с саркастической горечью, но в глазах была мольба. — Нет, Руслан. Не хочешь — не нужно. Я говорю о том, что лучше бы стоило найти что-то нормальное, а не тратить деньги со счета или искать случайную подработку. Я видел вчера документы. И если ты не согласился переписать бизнес только из-за меня, то зря, — Кашин сделал паузу, и его голос неожиданно стал мягким, даже ласковым, но взгляд остался ледяным, пустым, — Я тебе абсолютно во всем доверяю, — он протянул руку и коснулся щеки Руслана ладонью, — Ты думаешь, я сижу и надумываю себе, как ты мне уже изменил? — парень злобно усмехнулся, а глаза прищурились с насмешкой. — Как обычно, — раздраженно добавил он, отдернув руку, словно обжегшись. — Я не хочу тебя волновать лишний раз. — Русь, — пробормотал Даня, — Меня на всей этой планете любит ровно один человек, которому я доверяю полностью и безусловно, — он обнял шатена, крепко прижимаясь к его телу, руки скользнули на спину, обхватывая его, — Это же твое будущее и стабильность. — А если мне придется переехать в родной город? — прошептал Руслан, опуская голову на колени Кашина и ощущая его теплые, успокаивающие поглаживания на своей шее. — И сразу начинаешь ластиться, — вдруг тепло захрипел Даня, — Переведусь в другой университет. — Ты бы и правда поехал со мной? — словно ища подтверждения, Тушенцов переплел их руки, пытаясь соединить их судьбы, и устремил взгляд на складки штор. Он не видел лица Дани, но всем своим существом чувствовал, как тот закатил глаза, хотя и не позволил этому проявиться вслух. — Я не хочу иметь никаких дел с Артемом, — произнес он, защищаясь от невидимого врага, и в голосе его сквозило искреннее отвращение, — И тем более не хочу давать тебе хоть какой-то повод для ревности, — аккуратно повернул голову и нежно поцеловал Даню в коленку, испрашивая прощения за гипотетическую вину. — Во-первых, я тебя не ревную, — поправил рыжеволосый, — А во-вторых, это имело бы смысл только в том случае, если бы ты что-то скрывал, — он вновь посмотрел на Руслана, — Но тебе ведь нечего от меня скрывать, верно?       Шатен лишь закрыл глаза, отчаянно пытаясь вернуть ускользающее настроение Дани, но его собственный внутренний фундамент, казалось, трещал по швам. Он лежал, прильнув к коленям своего молодого человека, который теперь был подобен безмолвному изваянию, отражая лишь малую толику эмоций.       С работы уволили, пришлось открыть отцовский счет, а бывший так и норовил вторгнуться в его жизнь, стреляя колкими замечаниями о недостатках его характера, целясь прямо в сердце. Руслан молчал, словно все слова разом испарились, а ветер унес все его мысли. Он лишь оставлял краткие, невесомые поцелуи на бледной коже коленей Дани, отчаянно пытаясь склеить то, что сломалось, молясь о спасении, о возвращении тепла и всего того, что было прежде. — Ты расстроен, — прошептал рыжеволосый и, осторожно переложив голову Руслана на подушку, прижался к нему боком. Легко укутав их обоих одеялом, он невесомо провел ладонью по его волосам, — Что тебя тревожит? Руслан, пожалуйста… — едва слышно выдохнул он, прижимаясь ближе. — Просто расскажи мне что-нибудь. Поделись, что у тебя на душе, — его пальцы нежно поглаживали затылок Руслана. — Или расскажи какую-нибудь нелепицу, как ты это умеешь. Я так люблю твои эти дурацкие истории, — Даня придвинулся ближе, почти касаясь его щекой, и заглянул в карие глаза, полные смятения. — Я люблю тебя, — прошептал он и кончиком носа легонько коснулся его щеки. — Я люблю тебя искренне, — в голосе его звенела непоколебимая уверенность, смешанная с усталостью, — А ты любишь меня еще сильнее. Я совершенно серьезно сейчас говорю. Люди так любить просто не умеют. Я смотрю на своих и чужих родителей, на Илью и Ксюшу, на Давида и Арину, на героев книг и фильмов: везде я вижу любовь, но ни одна из них даже близко не стояла с твоей, — словно ища защиты, Даня зарылся носом в горячую шею Руслана, и татуированные руки тут же обхватили его в ответ. Голос становился все тише и сонливее, погружаясь в пучину сна, но стресс и усталость все еще пульсировали в висках. — Ни один поэт, художник, музыкант не смог бы описать твою любовь ко мне, потому что…       Слова затихли и вскоре раздалось тихое, безмятежное сопение. Руслан, с нежностью крепче прижал парня к себе, осторожно перекладывая его голову на свою грудь, словно она была самой мягкой и надежной подушкой, и заботливо запахнул одеяло. — Дань? — прошептал он почти беззвучно, касаясь губами его волос, но в ответ услышал лишь умиротворенное мычание. — Я обещаю, что все решу. Я обязательно разберусь со всеми проблемами. Ты ведь не будешь против, если мне все же придется пообщаться с Артемом? — Главное, чтобы он тебя не трогал, — едва слышно пробормотал Даня, сладко потягиваясь и закидывая ногу на Руслана в поисках дополнительного тепла. — Иначе я… — он запнулся, и шатен почувствовал, как тот улыбается во сне. — В общем, разберусь. — Тогда мне написать ему? — все еще не решаясь, спросил Руслан, не понимая, чем было продиктовано это спокойствие — безразличием или безграничным доверием. — Ладно, напиши, — выдохнул Кашин, балансируя на грани сна и яви, — Только давай немного полежим вот так, ладно? Поспим, — прошептал он, — А потом, если захочешь, напишешь. И обязательно выпьем твой чай дурацкий. — Обязательно, лис, — Тушенцов нежно поцеловал его в висок, заключая негласный договор.       Даня уснул с той изматывающей тяжестью, что обрушивается после долгого бега. Его тело обмякло, а мышцы, казалось, окаменели от напряжения, скованные невидимыми цепями. Эмоциональное оцепенение, словно непроницаемая завеса, укрыло его от шторма чувств. Даже во сне его лицо оставалось застывшим, как маска, искусно скрывающая таящуюся за ней бездну боли. Он казался отрешенным от этого мира, ускользающим, словно призрак, временно нашедший приют в тишине и безопасности сна. Лишь редкие, судорожные вздохи предательски выдавали непомерную цену, которую он платил за это обманчивое спокойствие на этот день. Даже во сне Даня казался Руслану, так и не сомкнувшему глаз, далеким и недосягаемым, словно обитал в ином измерении, где нет места земным тревогам. Шатен же, не отрывая взгляда, лишь бережно поглаживал его, боясь нарушить хрупкое равновесие, опасаясь, что Даню вновь начнет трясти в лихорадке или повторится ночной припадок.