Город без окон

Глава 31

«Ломать людей»

      Жизнь человеческая — лишь краткий проблеск в бесконечной ночи, мимолетное дуновение ветра в безбрежной пустыне вечности. Мы строим воздушные замки, лелеем хрупкие мечты, любим с отчаянной страстью, ненавидим с испепеляющей яростью, словно впереди — целая бесконечность. Но однажды наступает момент пробуждения, осознание неизбежной конечности. Смерть — не холодная абстракция из философских трактатов, а беспощадная реальность, неумолимо подкрадывающаяся к каждому из нас. Мы говорим о ней, читаем, даже пытаемся постичь ее в философских спорах, но истинное понимание приходит лишь тогда, когда ее ледяные пальцы смыкаются на самом дорогом, когда она забирает тех, кого мы любим больше жизни. Мы знаем в теории, что терять близких — это нестерпимо больно, но эта боль — не просто слово, не просто эмоция. Это зияющая пропасть, разрыв самой ткани бытия. Вчера еще он был здесь: дышал, говорил, смеялся, занимал собой часть нашего мира, был неотъемлемой частью нас самих. А сегодня на его месте — лишь леденящая пустота. Пустота, вопиющая своим отсутствием, сдавливающая горло своей удушающей тишиной.       В комнате все осталось нетронутым, застыло во времени: недочитанная книга на прикроватной тумбочке, хранящая след пальцев на пожелтевших страницах, смятая подушка, еще помнящая тепло головы, любимая кружка на столе. Эти вещи — безмолвные свидетели угасшей жизни, призрачные напоминания о том, что человек был, что он существовал, что он любил и был любим. И чем дольше вглядываешься в эти предметы, чем ярче всплывают в памяти знакомый до боли голос, смех, неповторимые привычки, тем острее ощущаешь эту невосполнимую утрату. В тщетных попытках унять душевную боль или найти хоть какие-то слова утешения, люди прибегают к метафорам, к набившим оскомину фразам: «расставание — маленькая смерть», «я морально мертв». Но эти слова — лишь бледное подобие настоящего горя, жалкое эхо отчаяния. Они не способны передать всю глубину пропасти, всю всепоглощающую тоску, всю невыносимую тяжесть, ложащуюся на плечи осиротевшего.       Смерть — это не просто отсутствие, это аннигиляция, полное уничтожение всего, что связывало нас с этим человеком, крах мира, который строили вместе, кирпичик за кирпичиком, год за годом. И самое страшное — осознание собственного бессилия перед лицом неизбежности. Ничего нельзя изменить, нельзя повернуть время вспять, нельзя вновь услышать голос, нельзя почувствовать тепло рук. Остается лишь память — хрупкая, недолговечная, словно старая фотография, выцветающая со временем, но все же — единственное, что у нас остается. И, может быть, в этом и заключается истинный смысл жизни — в умении ценить каждое мгновение, проведенное с близкими, в умении любить и прощать, пока не стало слишком поздно, пока они рядом, пока есть возможность видеть их, слышать их, касаться их.       Даня, с его хрупкой душой, никогда прежде не сталкивался с этой беспощадной реальностью. Он никогда не терял тех, кто был ему дорог по-настоящему, никогда не бывал на похоронах, никогда не мог даже представить, как можно жить с этой зияющей дырой в сердце. Он, словно ребенок, жил в мире надежд, пока реальность не обрушилась на него всей своей тяжестью, хороня под обломками то, что было дорого и любимо.       В салоне автомобиля Даня лихорадочно перебирал в голове слова самообладания в тщетной попытке усмирить бурю, бушующую внутри. В воздухе витал привычный аромат — запах Руслана, смешанный с едва уловимым оттенком его кожи, создавая эфемерное ощущение безопасности, которое сейчас казалось предательски обманчивым. Руслан молча ждал, не заглушая двигатель, терпеливо наблюдая за партнером. Они застыли у подъездной двери — на кладбище были лишь самые близкие, а поминальный обед проходил в квартире Коломийцев. Но Даня все никак не мог решиться покинуть спасительный кокон автомобиля, каждым мгновением оттягивая неминуемое столкновение с жестокой реальностью. — Я пойду, — прошептал он, с трудом выталкивая из себя слова, — Встретимся дома? — Да, — шатен, бросив быстрый взгляд, в котором читалось невысказанное сочувствие и глубокое понимание, осторожно коснулся тыльной стороны его ладони кончиками пальцев, — Я постараюсь пораньше. — Позвони… А, — Даня запнулся, болезненно дернувшись, вспомнив о разбитом телефоне, словно это была еще одна зловещая трещина в и без того хрупком мире, — Запиши мой номер, вдруг придется позвонить с чужого. — Я твой номер знаю наизусть, лис, — попытался усмехнуться Руслан, стараясь отвлечь его от тягостных мыслей, но тут же осекся, заметив, как потух его взгляд, как в глазах плещется бездонная тоска. Его попытка разрядить сгустившуюся атмосферу провалилась. — Все, я пошел, — резко оборвал Кашин, не желая выносить на всеобщее обозрение то, что творилось у него внутри, не желая, чтобы кто-то видел его сломленным, раздавленным горем. Он отвернулся, чтобы скрыть подступающие слезы, предательски щипающие глаза, дернул ручку двери и выскользнул из машины.       Руслан замер на мгновение, глядя вслед уходящей фигуре. Но тут его взгляд упал на сиденье — там лежал телефон. Даня выронил его в спешке. Тяжелая дверь подъезда уже захлопнулась, отрезая Даню от внешнего мира, а у Руслана не было возможности позвонить. Он понимал, что не может просто уехать, зная, что оставил Даню без связи. Взяв гаджет в руки, Руслан заглушил двигатель и с тяжелым вздохом вышел из машины. Даня наверняка скоро обнаружит пропажу и спустится — на этот оптимистичный сценарий шатен надеялся, как на последнюю соломинку. Оперевшись о капот, он закурил сигарету, выпуская в морозный воздух клубы никотинового дыма, смешивающиеся с его собственным дыханием.       Вдруг, сквозь тени дворов и вдоль стены дома, вынырнул знакомый силуэт. Карие глаза смотрели пристально и настороженно, выискивая подвох в окружающей действительности. Денис подошел к двери подъезда, потянул за ручку, и застыл в нерешительности, будто столкнулся с невидимой преградой. Он что-то быстро просмотрел в телефоне, потом поднял взгляд вверх, ища что-то в окнах, и будто успокоившись, опустил руку с телефоном, отступил от входа, уходя в противоположном направлении. — Эй, — неожиданно для самого себя окликнул Руслан, импульсивно двинувшись за парнем, — Ты же Денис? — А? — парень словно вынырнул из глубокой прострации, с трудом поворачиваясь и останавливаясь у стены дома, дожидаясь, пока Руслан подойдет ближе. В его взгляде читалось рассеянное замешательство, будто он был не здесь, а в каком-то другом месте, в другом времени. — Да, а ты сосед Дани? Извини, у меня с именами всегда была беда. — Руслан, — представился тот, неохотно кивнув в знак приветствия и присаживаясь на ограждение газона, — Приношу свои искренние соболезнования.       Тушенцов тут же внутренне выругался, проклиная свою импульсивность. Ему следовало просто развернуться и уйти, не вмешиваясь в чужую трагедию, не лезть в чужую жизнь. Он почти не знал Дениса, видел его от силы пару раз, и потому твердил себе, как мантру, что ему здесь не место. Это Данин друг, это чужой человек, а жизнь давно должна была научить его держаться подальше от чужих проблем и не лезть со своим навязчивым желанием помочь. Но что-то не давало ему уйти. — У меня тоже отец не так давно умер, поэтому понимаю, насколько моя фраза сейчас бестолково прозвучала, — спохватился Руслан, пытаясь смягчить неловкость момента. — Когда боль ушла? — вдруг спросил Денис, опускаясь рядом на ограждение и закуривая сигарету дрожащими пальцами. Его голос звучал глухо и отстраненно, — Когда тебе легче стало? — Боль не уходит, — буркнул шатен, отворачиваясь и глядя в никуда, — Она просто стихает со временем, привыкаешь жить с этим. Учишься дышать, зная, что она всегда рядом. — Тебе до сих пор больно?       Руслану было странно и неловко. Он всегда считал Дениса человеком, живущим в своем собственном мире, немного отстраненным и замкнутым. Он помнил, как Даня рассказывал о нем, отмечая его невнимательность, но в то же время подчеркивал, что Денис не склонен к откровенности, что его сложно разговорить. И вот сейчас, этот молчаливый и загадочный парень сидел рядом и тихо делился сокровенным, словно что-то надломилось внутри него, словно он отчаянно нуждался в том, чтобы выплеснуть накопившуюся боль. — Я не думаю об этом так часто, как раньше, — с трудом выдавил из себя Руслан, поджав губы и собираясь с силами, чтобы продолжить говорить о том, о чем обычно молчал, — Случайные воспоминания могут всплывать в памяти… Но иногда бывают моменты, когда остро хочется позвонить ему, чтобы рассказать что-то важное, поделиться, зная, что только он смог бы по-настоящему понять и поддержать. — Я пропустил сами похороны, не хочу идти на поминки, — признался Денис, будто исповедуясь, — Так мне будет казаться, что всего этого просто не произошло. — Да, я такую же глупость совершил, — слабо улыбнулся шатен, закуривая вторую сигарету и чувствуя, как никотин немного успокаивает дрожь в руках, — Думал, что так будет проще… Только вот, знаешь, сегодня важно быть с теми, кто ценил твою мать, кто помнит светлые моменты, связанные с ней. — Почтить ее память? — неуверенно переспросил Коломиец, ища в глазах незнакомого человека хоть какое-то подтверждение своим сомнениям. — А кому это нужно? Ей уже все равно. — Это нужно тебе, как ни странно это прозвучит, — ответил Руслан, глядя ему прямо в глаза. — Слушай, я сейчас жалею, что пропустил похороны. Зря я так поступил. Потому что иногда накатывает такая ностальгия, а мне даже не с кем сесть и вспомнить отца. Его из моего нового окружения почти никто толком и не знал. А это, знаешь, действительно помогает. Просто сесть рядом и вспомнить его… вместе. — Считаешь, что мне стоит пойти? — вдруг спросил блондин, с каким-то полным доверием глядя на парня, словно его дальнейшие действия зависели только от его слов, от его совета, от его одобрения. — Не просто считаю, а знаю, что тебе нужно пойти, — твердо ответил Руслан, ощущая внезапный прилив уверенности и чувствуя, что, несмотря на все свои сомнения и предубеждения, он поступил правильно, не пройдя мимо чужой боли. — Мне стыдно на глаза отцу показаться, — пробормотал Денис, отводя взгляд и глядя куда-то в сторону, — Я игнорировал их звонки кучу дней. Просто потому что боялся. Такое не прощается. — Все мы совершаем ошибки, Денис, — тихо ответил Руслан, сощурившись и глядя на него с каким-то понимающим, всепрощающим взглядом, — Главное — вовремя извиниться и искренне признать их. — Извиниться и признать, — прошептал Денис, словно повторяя заклинание, пытаясь запечатлеть эти слова в своей памяти, — Спасибо тебе… Если честно, наверное, я все же пойду. — Так будет лучше, — ободряюще кивнул Руслан, вынимая из кармана забытый телефон и протягивая его Денису, — Если тебе не сложно, передашь его Дане? А то я его подвез, а он в спешке оставил его в машине. — Передам, не вопрос, — заверил Денис, принимая телефон и на мгновение задержав его в своих руках, обдумывая что-то. В его взгляде мелькнула благодарность, смешанная с какой-то робкой надеждой, словно он впервые за долгое время почувствовал, что не одинок в своей боли.       В квартире, утопающей в тишине, нарушаемой лишь приглушенными голосами, царила атмосфера скорби и тихой ностальгии. За длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, собрались близкие, объединенные общей утратой, сплетая в единый хор воспоминания. Ее имя звучало шепотом, словно боясь потревожить сон ушедшего, а в рассказах проскальзывали отголоски смеха, светлых надежд и несбывшихся мечтаний. Даня, ощущая себя чужим, украдкой наблюдал за собравшимися: лица соседей, изрезанные морщинами прожитых лет, лица даже его родителей, с которыми он обменялся лишь формальными знаками приветствия, лица коллег матери Дениса и лица родственников, смутно знакомых, но объединенных общим горем. Денис же, отгородившись от окружающего мира невидимым барьером, пребывал в своей собственной скорлупе. Он избегал зрительного контакта с кем-либо, лишь изредка кивал в ответ на обращенные к нему слова, механически перебирая кольца на пальцах.       Все казалось искаженным, страшным, вывернутым наизнанку, а боль разъедала изнутри. Еда, выставленная на стол, хваткой впивалась в горло, лишая возможности вдохнуть, проглотить, пережить. Это пиршество скорби стало насмешкой, кривым зеркалом, отражающим лишь пустоту и безысходность. Бабушка Дениса, измученная годами и утратой, увядала на глазах. Она ловила взгляды двух юношей, некогда неразлучных, кивала им, словно детям, совершившим проступок, пытаясь отыскать в их глазах отблеск былых времен. Но разве могли они, обремененные трагедией и взрослением, вернуться в тот беззаботный мир, где смех звенел колокольчиками, а заботы сводились к разбитым коленям и украденным яблокам?       Они вышли из детства, но не достигли зрелости, оказались между мирами, не зная, как жить дальше, как справиться с болью. Никто не предупредил их, что ошибки, совершенные по молодости, оставляют шрамы на душе, что горькие решения приходится оплачивать одиночеством и отчаянием. Хотелось бежать туда, где река искрилась бриллиантами под летним солнцем, где Денис, задыхаясь от смеха, убегал от Дани в бесконечных играх, а бабушка, испуганно качая головой, предостерегала от опасности. Хотелось вернуться в старый дом, в объятия яблоневого сада, где разбитые колени лечили заботой, а вечерний чай пах пряниками и детством. Но жестокая реальность накрыла их черным покрывалом: у Дениса умерла мать, лишив его опоры, и он замкнулся в скорлупе своей скорби, у Дани под ногами рушились столпы жизни, и мир превращался в хаос. И в молчаливом, полном боли и надежды взгляде, они нашли понимание. Почти одновременно, повинуясь невидимому зову, они поднялись из-за стола, вышли из душного плена воспоминаний в прохладу наступающей ночи, оставляя всех сидеть за столом в этом душном пространстве. — Тебе просили передать, — Денис достал из кармана пальто телефон. Вечер уже окутал город своей прохладной дымкой, поэтому он плотнее затянул шарф, пытаясь согреться. — Руслан? — настороженно спросил Даня, поднимая взгляд и принимая телефон, а затем и протянутую сигарету. — Да, — быстро кивнул блондин, боясь затянуть разговор. Он говорил торопливо, с какой-то нервной усмешкой, но взгляд оставался отрешенным, будто он по-прежнему пребывал в прострации, в своем собственном мире, где горечь утраты смешивалась с чувством вины. — Хороший у тебя друг… или кто он там тебе. Сосед? — Да, друг, — уклончиво ответил Даня, затягиваясь сигаретой и понимая, что сейчас не время и не место начинать рассуждения об их отношениях с Русланом, — Ты сам как? — Дань, — вдруг остановился Денис напротив него, пристально глядя в голубые глаза и осторожно положил руку ему на плечо, — Ты был моим самым близким другом всю мою жизнь. Я должен извиниться за то, как повел себя, когда начал отстраняться… Но когда у меня действительно началась черная полоса, я сразу побежал к тебе… Даже как-то жалко звучит. Но, Дань, я думаю, что нам о многом нужно будет поговорить. Извиниться мне и, наверное, попытаться вернуть нашу дружбу. Но не сейчас. Сейчас мне нужно отойти от всего произошедшего и попытаться наладить все с отцом. — Я понимаю… Знай, что я не злюсь, — искренне, но совсем немного улыбнулся Даня, чувствуя, как груз обиды и непонимания постепенно спадает с его плеч. — Ты как будто поумнел. — Не хочу, чтобы ты думал, что я воспользовался тобой сегодня, как подушкой для слез, а потом снова начну избегать, — с тревогой произнес Коломиец, опасаясь, что его слова будут неправильно истолкованы, словно он боялся снова потерять друга.       Друзья обнялись крепко, прощаясь. Денис, собрав волю в кулак, решился вернуться в дом, где его ждал тяжелый разговор с отцом, где ему предстояло признать свои ошибки и попытаться наладить отношения. А Даня направился к своему новому, но уже такому родному дому, ощущая, как к горлу подкатывают горькие, жгучие слезы, готовые вырваться наружу. По пути он отчаянно пытался отвлечься, переключиться на что-нибудь постороннее, но мысли неотступно возвращались к пережитому, к невосполнимой утрате, к чувству безмерной пустоты. Важно было продержаться, удержаться хотя бы до дома, дождаться того момента, когда можно будет набрать горячую ванну, погрузиться в нее с головой, в надежде, что вода смоет с него всю тяжесть. Телефон предательски молчал, но не просто предательски, а подозрительно. Если Руслан не приехал домой, то он уже точно позвонил бы ему раз тридцать, а то и сорок, стремясь узнать, как он.       Вернувшись в квартиру, Кашин сразу почувствовал гнетущую пустоту. Дома никого не было. Свет был везде выключен, а дышать было совершенно нечем, спертый воздух давил на грудь. Окна весь день оставались плотно закрытыми, а батареи, выкрученные на максимум, превратили квартиру в подобие раскаленной печи. Скинув куртку, Даня почувствовал, как тепло обжигает щеки, но стоило ему включить свет в прихожей, как предательская слеза скатилась по щеке, оставив за собой мокрый след. Он тут же смахнул ее.       В ванной, опершись о раковину, парень взглянул на свое отражение в зеркале. Все мышцы тела были натянуты. Он оттянул ворот свитера, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, ощущая, как ткань сдавливает горло, не давая дышать, словно душит. Все тело пробивала дрожь, которую он отчаянно пытался сдержать, но это лишь приводило к судорогам и подергиванию плеча. Перед глазами стали появляться большие темные пятна, грозящие поглотить его сознание. Резко зажмурившись, Даня уставился в слив раковины, пока сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь пульсацией в висках, заставляя его с силой сжать края. Медленный выдох сквозь чуть приоткрытые губы не приносил облегчения. Нужно было либо дать волю слезам, проплакаться, выплеснуть всю боль, либо продолжать сдерживаться, загоняя ее все глубже и глубже.       Даня кивнул в ответ на какой-то безмолвный вопрос или утверждение, прозвучавшее в его голове, и, решительно оттолкнувшись от раковины, вышел из ванной комнаты, понимая, что там его ждет лишь истерика. На кухонном столе в полумраке лежали какие-то бумаги. Не включая свет, парень сощурился, пытаясь рассмотреть, что это такое.       Первый лист, испещренный хаотичным лабиринтом печатей, подписей и цифр, казался ключом к разгадке, но отказывался открывать свои тайны. Лишь направив бумагу на скудный свет, проникавший из прихожей, Даня смог сфокусировать зрение и различить знакомые очертания — банковская выписка с закрытого счета Руслана. Но сумма, указанная в выписке, заставила его невольно вскинуть брови, лишив дара речи. Такие деньги он не только никогда не держал в руках, но и не мог представить, как их можно заработать честным путем. В голове тут же всплыло смутное воспоминание о наследстве Руслана, о том, что тот хранит его на счете, приумножая с помощью процентов, но зачем эта выписка понадобилась здесь, сейчас, оставалось неясным. Одно было очевидно — Руслан сегодня уже возвращался домой.        Следующие документы, как звенья одной цепи, оказались выписками из школы, в которой учился шатен, а затем и его медицинская карта, что с каждой секундой вызывало все большее беспокойство. На самом краю стола, притаившись в тени, лежала еще одна внушительная кипа бумаг, на этот раз лишенная официальных печатей и штампов. Скорее, это были просто распечатанные листы, заполненные картинками, таблицами и, к величайшему удивлению, подписью фамилии Ярцев в верхнем правом углу. По сути, на этих листах был представлен весь бизнес, принадлежавший Артему и его семье. Но что эти документы делали здесь, в их доме?       Даня лихорадочно схватил телефон, дрожащими пальцами набирая в поисковике названия строительных компаний, ИП, магазинов, упомянутых в распечатках, и обнаружил, что все они фигурируют в тех же самых статьях, что лежат перед ним на столе. И с каждым новым запросом реальность обрушивалась на него с новой силой. Статьи о финансовых махинациях, о простой информации, о премиях, о сомнительных сделках, о коррупционных связях. Тревога вырвалась на свободу, терзая изнутри, сковывая дыхание и лишая рассудка. Парень попытался взять себя в руки, заставить мысли работать четко и ясно, но в голове творился хаос. Нервно постукивая пальцами по холодной поверхности столешницы, он шумно выдохнул, пытаясь вытолкнуть из себя всю боль и страх. Глаза скользили по экрану телефона, выхватывая отдельные фразы, обрывки информации, пока не наткнулись на нечто, заставившее его сердце замереть. В примечаниях к нескольким фирмам упоминалось об изменении владельца, и в графе «бывший владелец» значилась фамилия Тушенцов. Даня отчаянно пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение, успокоить себя, но понимал, что Руслан затеял какую-то сложную игру, что он сейчас выстраивает многоходовую комбинацию, о которой никто не знает. Кашин же лихорадочно пытался убедить себя, что Руслан действует хотя бы в одиночку, что он не связан с Артемом. Это была единственная соломинка, за которую он мог ухватиться, чтобы не сойти с ума от непонимания. Парень шумно выдохнул, ощущая, как тяжесть неизвестности давит на плечи, и понял, что сегодня ему не станет легче ни на минуту. Механически пролистав мессенджеры, он заметил сообщение от Ильи, пронизанное тревогой и заботой, в котором тот спрашивал о его самочувствии, переживал, все ли у него в порядке. Следом шло сообщение от Ксюши, в котором она спрашивала, где Илья. Но, не ответив ни одному из них, Даня побрел в спальню.       Парень, в том же свитере и помятых джинсах, опустился на постель, пытаясь раствориться в ее белизне. Пальцы беспокойно впились в волосы, а голова утонула в мягкой подушке, ища в ней забвение. Глубокий вздох, должный принести успокоение, застрял в горле, сдавленный внезапным нервным рывком. Голубые глаза, расширенные от тревоги, уставились в белый потолок, беспомощно пытаясь найти в его ровной поверхности утешение, нарисовать на нем успокаивающие узоры, выстроить из белых пятен свои собственные мирные картины.       Бесполезно. Тревога, словно гигантская, невидимая рука, сжимала его сердце, не позволяя ни на минуту забыть о надвигающейся опасности. Она тяжелым грузом лежала на душе, заглушая все другие чувства, все попытки найти покой. В этом напряжении и ожидании неизбежного прозвучал звонок сообщения, пронзивший тишину комнаты остротой напоминания о реальности. Экран телефона мигнул сухой, безличной информацией: завтрашние очные занятия отменяются из-за непогоды. Задания — на почте. Даже избавление от необходимости идти в университет не приносило никакого облегчения. Все оставалось так же тяжело, так же напряженно.       Темные пятна на потолке расползались, пожирая остатки света. Запах пряностей — специй из детства, специй, которыми мама Дениса щедро сдабривала все на свете, — ударил в нос, резкий, навязчивый, смешиваясь с призрачной горечью табачного ментола. Смех самого Дениса, тихий, почти неслышный, пронзил сознание, но шутка, которая должна была последовать, растворилась в тумане памяти, задушенная холодом. Руки тряслись, дрожь мелкая, неукротимая, словно касание собственной матери, но это касание вызывало лишь отчаяние. В глубине головы раздался удар, звяканье битого стекла смешалось с отцовским голосом, глухим рокотом, повторяющим один и тот же приговор.       Потолок, ставший абсолютно черным, заполнился формулами, терминами, словами, все смешалось в бессвязный вихрь. Губы Тушенцова, их привкус, то горький, то сладкий, то безвкусный, словно пепел на языке, — все стало неясным, расплывчатым. Сердце колотилось в груди, то неистово быстро, то замирало на долгие мгновения, как бы останавливаясь на краю бездны. Дыхание сбилось, становилось тяжелым. Мир расплывался, предметы искажались, лица близких людей сменялись ужасающими масками. Крики разорвали сознание. Нет, это не крики, а шепот, пронзительный и невыносимый. Все сливалось в бесконечный кошмар, затягивая в пропасть безумия.       Мир сузился до точки, сжавшись в невыносимо яркий очаг боли, сфокусированной в центре головы. Головокружение усилилось, тошнота подступила к горлу, сопровождаемая глухим гулом в ушах — звоном, который словно пробуравливал череп. Зрение тускнело, перед глазами поплыли темные пятна, «мушки», застилая мир густой мглой.       Слабость охватывала все тело, высасывая остатки сил, оставляя лишь пустоту и безмолвие. Пространство и время расплылись, превратившись в бессвязный, бессмысленный хаос. Мысли, как испуганные птицы, метались в клетке сознания, цепляясь за осколки памяти, за обрывки реальности. Вязкий бред наполнял сознание ужасающими образами, гротескными картинами, не имеющими ничего общего с правдой. Ощущение полной, беспомощной дезориентации сжимало сознание в неумолимые клещи. И наконец, в этом вихре болезненных ощущений, в этом безумном танце страха и отчаяния, наступило оглушительное безмолвие.

— Кашин, мать твою!

      Затем — пустота. Приглушенный свет, неясные звуки, тупая, ноющая боль в висках. Мир расплывчатый, нечеткий, как смок. Память отказывалась служить, залитая туманом забытья. Лишь ощущение глубокого истощения.

— Даня?

      Тупая, ноющая боль пронзила щеку, заставляя с трудом, почти нехотя, раскрыть веки. Горло сжимала сухость, жестокая и неумолимая, похожая на холодные объятия смерти. Тошнота вновь подступала медленными, изнуряющими волнами, вызывая непроизвольные мышечные спазмы. Мир все еще предстал перед глазами расплывчатым туманом, лишенным четкости и ясности, словно пропущенный через помутневшее стекло. Вязкая, тяжелая слюна отказывалась подчиняться воле, не поддаваясь даже напряжению мышц глотки, будучи прикована к языку невидимыми цепями. Тело оцепенело, окаменело, всякое движение отдавалось ноющей болью в усталых мышцах. — Да, его трясет всего, — прозвучал нервный, раздраженный голос Руслана, резкий, как щелчок выключателя, моментально разрывающий пелену тишины. Лишь после этих слов осознание медленно, с трудом, выбираясь из глубокого омута, пробилось сквозь густой туман забытья. Даня понял, что лежит не на кровати: чужие руки, сильные и надежные, но почему-то холодные, удерживали его плечи, поддерживая дрожащее, липкое от холодного пота тело.       Во рту была сухость, пронзительная, горьковатая, с привкусом металла. Он с усилием сжал веки, пытаясь проглотить вязкую, как клейстер, слюну, и медленно повернул голову. Комната плыла перед глазами, Руслан, лицо которого также казалось изможденным, и бледным, сидел рядом, наклонившись над ним, в своей темной куртке. За его плечом, в проеме двери, мелькнул Коля, тоже в куртке, суетливо роясь в телефоне. — Вы чего? Я же просто уснул. — Я тогда не буду в скорую звонить пока, — Коля убрал телефон, наблюдая за рыжеволосым с явно нескрываемым испугом, — Пойду чай крепкий сделаю. — Ты не спал, — тихо, но твердо сказал шатен, протирая лоб ладонью. — У тебя ледяной пот, и тело все тряслось, будто у тебя припадок был. — Не правда, — пробормотал Даня, губы липли друг к другу, слова с трудом вырывались из затекшего рта. По рукам и ногам пробегала неприятная вибрация, словно невидимые мурашки ползали под кожей.       Ощущение глубокой слабости сжимало тело в своих железных объятиях. Вокруг все казалось нереальным, расплывчатым, а голову сжимало тупой, ноющей болью. Мир вокруг опять начал темнеть, сгущаться, затягивая в мрак. Ощущение падения, медленного и неотвратимого, снова подкрадывалось. — Дань, ты что-то принимал?       Голос Руслана прозвучал далеко, словно из-под воды. Его слова растворились в нарастающем шуме в ушах, пока Даня с усилием пытался сосредоточиться на какой-либо одной точке, удержаться на поверхности тонущего сознания. Мир снова начинал затягивать в бездну мрака, сердце заколотилось часто, мелко, отбивая беспорядочный ритм нарастающей паники. — Лис, да что с тобой? — шатен резко наклонился, его голос сменил испуганный тон, с него сбилась маска спокойствия. Он ловко подхватил парня, укладывая его на подушку, тело снова пронзила дрожь, сильная, неукротимая, вызывая в груди неконтролируемую волну страха, — Давай я все же в скорую позвоню? — неуверенно прошептал Руслан, накрывая его теплым пледом, и тихонько поглаживая по волосам, стараясь придать его дрожащему телу хоть какую-то стабильность. Движения были нежными, заботливыми, но в голосе слышно было все беспокойство. — Я просто переутомился, — с трудом прошептал Даня, слова вырывались с большим усилием, — Вазовагальная синкопа. — Ты в припадке был, чтобы сейчас похвастаться знаниями с лекций? — прошипел Руслан. Рука, несмотря на резкость слов, продолжала нежно перебирать рыжие пряди волос, стараясь успокоить. — Скорее всего, в обморок из-за стресса и утомления упал, — дышать стало чуть легче, тело понемногу возвращало себе подвижность, — Сердце сначала сильно стучало, потом все медленнее и медленнее… — голубые глаза задержались на стене, радуясь возвратившейся четкости зрения. — Мозг перенагрузился и отключился. Как компьютер, — он хмыкнул, невольно улыбнувшись. Ему даже не нужно было смотреть на Руслана, он и так понимал, что шатен сейчас не усмехается, а злится на него по-настоящему. И подтверждение пришло через секунду. — Раз шутишь, то уже не так плохо, — Тушенцов резко встал с кровати, бросив куртку на стул и опершись о стол, скрестил руки на груди. — Ты весь вечер не отвечал на сообщения, а потом лежишь с припадком, — шатен вздохнул, его лицо выражало смесь раздражения и глубокой тревоги. — Я не хочу тебя вводить в стресс еще раз, но я не понимаю, что произошло.       Даня молчал, глубоко внутри сжимало от чувства вины, смешанного с беспомощностью и испугом. Он не хотел говорить, боясь своих собственных слов, боясь признаться даже самому себе в том, насколько глубоко его поглотили проблемы. Тишина в комнате казалась тяжелой, давящей, прерываемой лишь шумом с кухни, где Коля, вероятно, уже закончил с чаем.       Наконец, рыжеволосый поднял голову, встретившись взглядом с карими глазами. — Если я начну говорить обо всем, то либо расплачусь, либо еще раз отключусь, — Даня поежился, чуть приподнимаясь, чтобы сесть и облокотиться о стену, — Слишком много всего сразу. Учеба, родители, Денис и мама его, Илья со своими психоанализами и отношениями, и… ты, — он замолчал, не в силах продолжать. Из глубины сознания, словно в отчаянии, вырвался смешок — глупый, неуместно-легкий, — и он сам же не понял, зачем произнес вслух шутку, которая крутилась в голове: — Лучше бы я еще раз отключился, чем сказал это все, — глаза накрыла пелена, и он инстинктивно стал перебирать зубами губу, пытаясь снять нарастающее напряжение, приглушить волну чувств. — Лис, прости, — Руслан тут же вернулся к кровати, его дыхание коснулось шеи Дани, тепло и нежно. Он обнял его, крепко и заботливым движением, стараясь защитить от бед и страхов.

«Просто не отталкивай его.

Не смей оттолкнуть»

      Но при объятиях тело Дани среагировало молниеносно: его снова затрясло, дыхание сбилось, словно он плакал, хоть и сдерживал слезы с усилием воли. Только в груди поднималась и опускалась волна боли, заставляя ребра сжиматься и расширяться в неуправляемом ритме. В этот момент Даня заметил, как Коля появился в проеме двери, но Руслан шикнул на него, приглушенно, но решительно, после чего дверь быстро закрылась.       Даня даже не обратил на это внимания, погруженный в свои чувства. Он прижался к партнеру еще ближе, позволяя себе глубоко и звучно дышать, как бы стараясь выпустить из себя всю накопленную боль и тревогу. — Прости, лисенок, — шатен тепло и мелодично растягивал буквы пуще обычной манеры речи, поглаживал по голове, — Все хорошо. Я рядом. Слышишь? У нас все наладится. — За что ты извиняешься? — Даня отстранился чуть-чуть, каждое слово он словно выплевывал, с усилием, как бы отталкивая от себя чужие утешения. — Что я лишь очередная причина стресса, а не его противовес. — Нет, — Даня мотнул головой, стараясь сформулировать свои мысли, но слова путались, как нитки в клубочке. — Я не имел в виду… — Все хорошо. Я не жалуюсь, что я причина, я просто хочу, чтобы тебе сейчас стало лучше, — Руслан легким движением провел губами по виску Дани, оставляя после себя влажное пятнышко. — Ложись и попробуй уснуть. Я схожу, чай тебе принесу, с Колей поговорю и лягу рядом. Хорошо? — карие глаза, полные глубокой тревоги и страха, все же сияли теплым светом заботы. — Я люблю тебя, — устало выдохнул Кашин, опуская взгляд на переплетенные пальцы их рук. Тело просило только одного — погрузиться в глубокий, исцеляющий сон. — Ты бы знал, как сильно я люблю тебя, — Руслан улыбнулся, потрепал по рыжим волосам, а затем встал с кровати, с легким шуршанием постельного белья. — Тебе окошко приоткрыть? Воздуха хочешь? — Меня морозит, — прошептал Даня, ежась от невидимого холода, который пронизывал его до самого сердца.       Тихий свет, еще не угасший полностью, оставил на стенках комнаты призрачный отблеск. Они обменялись улыбками — краткими, но глубокими, полными невысказанного понимания и молчаливой нежности. Затем шатен покинул спальню, окутанную теперь полной темнотой, лишь легкое дуновение ветерка проникало через щель в окне.       На кухне, освещенной холодным светом лампы, его ждал Коля. Руслан, опустившись на невысокий табурет, облокотился на холодную, прохладную поверхность стены, и устало потер лицо руками, стараясь стереть следы томительной тревоги. Не из вежливого любопытства был сформулирован вопрос: — Как Даня? — Ромадов поднял взгляд, и в его глазах затаилась глубокая забота. — Переволновался, — Руслан отмахнулся, и в этом жесте было больше, чем просто раздражение: усталость, беспомощность перед таинственной природой человеческой души, и глубокое чувство любви, которое заставляло его бесконечно беспокоиться о своем парне. Он нахмурился, стараясь с усилием уловить хоть какое-то понимание этого неуловимого, скользкого чувства, пронизывающего его насквозь. — И ты ему не сказал, надеюсь, насчет увольнения? — блондин вскинул бровь, его тон был спокойным, но во взгляде скрывалось скрытое недоверие. Глаза карие в ответ опасно сверкнули. — Не лезь не в свое дело. — Да я только… — Слушай, Коль, не сейчас, ладно? Ему и так хреново. Хочешь добить? — шатен ответил резко, — Не сказал я сейчас, но и не знаю, как скажу завтра, если у него и так проблем по горло. — Будешь взваливать все проблемы на себя, сам себе создавать ад, а при этом делать вид, что твой стресс связан только с бытовухой? — Коля произнес это спокойно, но его слова были точной и болезненной характеристикой поведения, — Валяй, только Даня рано или поздно поймет, что у тебя проблемы не только в немытой посуде и нехватке «обнимашек» перед сном. — Скажу ему, что меня уволили, чтобы он словил еще один припадок? — шатен саркастически усмехнулся, его движения были нервными, он резко выдернул дверцу холодильника, — О, бутылка воды… Но теперь мы воду, видимо, из-под крана пить будем. Или у меня есть вариант набрать своему бывшему, чтобы подписать документы? — А что ты предлагаешь? Всю жизнь скрывать? Ты же себе яму роешь, Руслан. Он тебе доверяет. — Знаю. Но сейчас… Сейчас он просто не готов. Ему и так плохо. — Руслан, это не выход. Ты не можешь постоянно ограждать его от всех проблем. Он же не твой ребенок. Он твой парень, — Ромадов облокотился о стену, устало наблюдая за другом. — Какую правду, Коль? Правду о том, что я безработный? О том, что мы можем остаться без квартиры? О том, что моя жизнь катится в чертову пропасть? Ты думаешь, это ему поможет?       Коля нахмурился, словно пытаясь прочесть мысли Руслана. — Что-то ты скрываешь. Что еще случилось? — Ничего, просто устал, — качнул головой шатен, нервно делая глоток воды. Только взгляд коснулся того, что бумаги были передвинуты, а значит, что Даня их видел. — Ты лжешь. И это начинает меня беспокоить, — Коля прищурился, не веря ни единому слову, — От воды легче не станет, Руслан. Ты не можешь вечно бегать от проблем. — А ты можешь перестать читать мне нотации? Я сам разберусь. — Нет, не разберешься, — твердо возразил Коля, его голос звучал с упрямой уверенностью. — Потому что ты снова пытаешься выгрести все это в одиночку. А это, как мы оба знаем, никогда не заканчивалось ничем хорошим. — Хорошо, допустим, — Руслан иронично вскинул руку, надеясь, что Коля, увидев его незаинтересованность, отступится. — Значит, поможешь ты. Только тогда повяжут нас обоих, сядем вместе. — Я согласен, — неожиданно выдал Ромадов, смотря на друга с решимостью, от которой тот невольно смутился, — Итак, какой у нас план? Украсть, обокрасть или, может, кого-нибудь пришить? — Обойти систему, — усмехнулся шатен, чуть закатив глаза, — провернуть кучу таких махинаций, чтобы не попасться. Потому что, поверь, Артем в этих делах умнее меня раз в десять. — Ну, он один, а нас, как минимум, двое, — Коля хитро улыбнулся, предвкушая авантюру. — И, как минимум, у тебя есть друзья, отношения, люди, которые тебя поддержат. Так что давай, выкладывай свой гениальный план. — Скажешь хоть кому-то, — тише добавил шатен, присаживаясь за столом к парню, — Я тебе квартиру спалю. — Не скажу я.