отравление.

Хрустят костяшки и зубная крошка. Магнус сплёвывает куда-то её в пустоту, вместе со слюной и примесью крови. Не самое приятное ощущение. Ему кажется, что не только зубы крошатся да кости, но и лёгкие, вместе с сердцем и чем-то ещё. Чем? Знать бы. Что там внутри спрятано? Душа? Так магглы говорят? Ну и маги тоже, конечно. Слишком многое менялось местами, перемешивалось, смешивалось, что теперь уж — и не отличишь корни.       — Хочешь поговорить?       — Нет. Да.       — Начнёшь?       — Погоди, я пытаюсь. Хер его знает. А его корни где? Шарится руками по толстовке, залезает под — щупает синюшные ребра, по карманам и капюшону, звякает чёртово кольцо. То ли корни ищет, то ли пачку сигарет. Портсигар ведь. Какая, к маггловской демонической матери, пачка? Или кто у них там? Зачем мироустройство простых людишек занимает сейчас львиную долю мыслей? Что, уебан, доигрался? Ощущаешь себя отродьем? Чешутся снова зубы так, что хочется в кого-нибудь впиться. Во всех клятых смыслах. И целоваться. Столько, сколько еще вдохов отмеряно — глубоко. «Жутко громко и запредельно близко» — так он говорил? Какая бессмыслица. Пока лёгкие не начнут гореть от того, что забываешь как дышать — ведь и целоваться-то, кажись, разучился. А хочется, как впервые. Растерянно. Непонятливо. Когда скорее пытаешься сожрать человека, чем развратно прикоснуться губами.       — Ты, придурок, ничего не замечаешь?       — Да нет, — и лишь хитрая усмешка трогает губы, откровенно оголяя клыки. Забавно. Все знают, чем всё заканчивается. Смертью. Она неизбежна, прекрасна, откровенна и незыблема. Естество существования. Смерть — как апофеоз. С Любовью под ручку неспешно шагает. Веселая, должно быть, у них компания. И жизнь лишь путь к ней, так пройди его достойно, а не падай на каждом шагу, спотыкаясь и подворачивая лодыжки.       — Ты что, всё слышал?!       — Ничего я не слышал. К сожалению. Забавное, должно быть, представление.       — Иди к чёрту. Наконец-то находит. Дрожащие, искусанные, окровавленные пальцы достают сигарету. В нос бьёт запах летней травы, да так, что аж хочется проблеваться прямо с Астрономической башни. Он оборачивается, а там вместо где-то припрятанной зажигалки, его уже ждут призраки прошлого. Он видит себя — какого-то слишком счастливого — развалившегося на ледяном камне, пытающегося отдышаться. Щеки пылают — тогда или сейчас? Ветер лезет за шиворот. Блестят стёкла и обещания.       — Вулнера санентур. Он улыбается своему призраку и два таких разных Магнуса Розье демонстрируют друг другу шрамы — одинаковые, длинные, перечеркивающие точёные лица. И они оба, блять, всё еще рады им. Призрак кивает в дальний левый угол и где-то там под забытыми чужими книжками некого пуффендуйца (Кто еще клеит наклейки на обложки?) находится зажигалка. Пламя на секунду освещает его глубокие синяки под глазами, а потом прячется, отдавая власть в угоду сигаретного дыма.       — Погоди, мой хороший. Ты же не хочешь плеваться стеклом?       — Я… лучше задохнусь.       — Ты забыл человеческую речь? Да уж, забыл. Теперь совсем. Или нет? Теперь как раз ей научился, со всякими сленговыми словечками и маггловскими ругательствами. С кем поведешься. Зависимость душит, зависимость заставляет кашлять от переборчивого усердия. Расскажи еще раз, как рождается зима и умирает весна. Расскажи, как сходятся планеты и какие углы там выстраивают между собой звёзды. Расскажи про детство. Расскажи про ваше то самое соперничество. Расскажи про кота и как он стал твоим. Что ты думаешь про хлам на тумбочке? И про тех придурков, что не умеют держать свои руки по швам. И про грёбанных принцесс.       — Я ведь так хочу послушать это еще раз.       — Ты что тут делаешь, придурок? С кем ты разговариваешь? Оборачивается резко так, что спина захотела бы сломаться. За всем эти саморазрушением не услышал ни шагов, ни сбитого дыхания, ни запаха тревоги.       — Мы ведь обойдемся без суицидов, я надеюсь? — голос рвёт реальность и все призраки мигом прячутся.       — Конечно. Он смотрит в съехавшие очки и где-то над ними светлые глаза — с жёлто-зелеными пятнышками. Сведённые к переносице брови. Сжатые губы. Мерлин, как же хочется целоваться. Розье улыбается — широко и совсем даже не злобно, без своих любимых насмешек, разве что с каплей отчаяния. Конечно, они обойдутся. Откидывает дотлевший окурок в сторону и тот непривычно громко шлёпается о каменный пол. А потом Магнус делает шаг вперёд и, возможно, на этом всё заканчивается. Ветер бьет по ушам, пока тот смотрит на звёзды. С них всё началось и на них всё закончится. Где-то там кому-то был дарован трон Кассиопеи, рядом сверкает Сириус и Возничий гонит Большого Пса. Вероника расчесывает свои волосы. Геракл отрубает головы Гидре, но они лишь множатся. Жертвенник ищет потерянный Компас, что бы найти выход. Змея обвивает Персея. Райская Птица несёт кому-то благословенные новости. Скорпион путается в Сетке, словленный и отчаянный. Стрелец и Стрела, выпущенная в Орла. Скульптор пытается высечь в неподатливом камне образ Летучей Рыбы. Сверкает Антарес. Лихо, будто подмигивая. Он упадёт сейчас, захватив с собой звёзды и луну, схватив их растерзанными пальцами. Он распластается по земле, со сломанными конечностями, рвано выдохнет и это будет последнее, что сможет сделать, после затяжки. Это был шаг назад.       — Ты меня слышишь? — вздыхает. Устало как-то, но без упрёка.       — Нет.       — Пойдём в комнату. Чью-нибудь. Он тяжело вздыхает, словно повторяя, жмурится и мотает головой, сбрасывая наваждение. Предвиденье? Вряд ли.       — Ты же знаешь, я люблю саморазрушение, но не настолько.       — Знаю. Идём.       — Тц. И спорить даже не будет.