жмурки

«Режиссер Алексей Балабанов…» Я укутываюсь потеплее в мягкий кусочек одеяла. Вступительные титры пробегают стройными столбцами перед глазами, сигналя, что следующие два часа подарят нам обоим блаженное ощущение ностальгии. Олег здесь, рядом со мной. Сложил руки на животе, словно Ленин в мавзолее, ни и то сидит, ни то лежит, периодически придерживая мерцающий экран ноутбука. Подобного совместного времяпрепровождения никто из нас давно себе не позволял. Не закрылись ещё раны, напоминающие о последних событиях. Так уж вышло, что в нашем теперешнем положении всему надо учиться заново: прощупывать почву с осторожностью, давя страх неизвестности в груди; напоминать о своём присутствии случайными прикосновениями и брошенными невзначай словами… Всегда быть начеку с готовностью принять боевую стойку. И всё-таки сегодня негласный пакт доверия был заключен. Даже если пока только de facto и к тому же с большой натяжкой. Перспектива притвориться, что между нами не существует огромной пропасти, чтобы пожить как нормальные люди хотя бы пару часов, оказалась привлекательной для нас обоих. А лучшего варианта, чем скрепить наше соглашение просмотром фильма, и не нашлось. План простой, как пять копеек и надежней швейцарских часов – включить какой-нибудь глупый боевик про матёрых мужиков и позволить себе расслабиться, особо не вникая в сюжет. Но «Жмурки» – тот самый фильм, который всегда приходит на ум первым, когда в воздухе повисает предложение посмотреть что-то из старой доброй классики. Так получилось, что Олегу он очень полюбился ещё с детства. А я и не против разделить его предпочтения. Волков периодически поднимает на меня глаза. Он делал это и в тот, самый первый раз когда решил посвятить меня в сюжет этой картины. Тогда он боялся, что я пропущу его любимую шутку или хорошо поставленную сцену драки. О том, чего он боится сейчас, я стараюсь не думать. Но на удивление время играет нам на руку, и уже спустя полчаса я внезапно слышу, как он хрипло посмеивается, когда герои в очередной раз шутят про Эфиопа и, кажется, даже редко улыбается уголками губ. Происходящее на экране занимает его: опять какая-то потасовка, чемодан с наркотиками, выстрелы в воздух… В этом фильме все конфликты решаются полушутя, с применением грубой силы. Я немного морщусь когда вспоминаю об этом. Главное, что Олег доволен. Не отрываясь от действия, он вновь подаёт голос, обращаясь ко мне. Внезапно, о прошлом. Многое уже забылось. – О, Серёг… Помнишь, как мы в детстве первый раз посмотрели, я начал косить под Саймона? Пальто это длинное кожаное купил с первой зарплаты… Хмыкаю. Такое вряд ли забудешь. В том пальто Волков выглядел как юный криминальный авторитет. Столько радости в нём было, когда он делился со мной своей обновкой. И так и сяк крутился, а я всё смеялся пока фотографирую его на свой старый кирпич. – Помню конечно… – улыбаюсь из под полузакрытых век, – В нём ты будто из фильма вышел, только менее потрёпанный жизнью. И куда красивее Саймона… Осознание внезапно отдает в виски волной нахлынувших кадров из воспоминаний. Кажется к щекам резко прилила кровь, отчего приходится прижать к ним ладонь почти моментально. О последствиях новой покупки Волкова никто из нас уже долго не вспоминал. Перед глазами нависает злополучное видение прямиком из подростковых времен: нам обоим по 17, когда от каждого взгляда и прикосновения в свою сторону начинает трясти до безумства; Олежа нависает надо мной, прижимая в упор к стенке, сжимает кожу на худощавой талии почти до синяков. Кожаные рукава его нового пальто мажут по моим бёдрам, пока он утыкается носом мне в шею, лижет и целует, в то время как мне остаётся лишь покорно плавиться под его напором. Я сильно жмурюсь, стараясь отогнать от себя навязчивую грёзу. Голова склоняется на бок, ложится на Олежину грудь. Надо сменить положение. Сосредоточиться на экране. Но сосредоточиться не выходит. За талию меня тут же обхватывает Олег. Я чувствую как внутри уже всё готовиться, чтобы вырваться наружу звонким тремором. Он что прикалывается? Наверняка же просто дотронулся без задней мысли! Оттого это наверное и ощущается, как одно из самых мягких прикосновений за последние месяцы… действительно, прямо как в детстве… Способность дышать покидает меня, я перевожу взгляд сначала на крепкую руку, сжимающую моё тело через ткань свитера, затем на самого Олега. А он и не замечает, что от внезапных ощущений я медленно начинаю холодеть до температуры разлагающегося трупа. Сглатываю. Это всё мне до боли знакомо. Я не хочу вспоминать. Может попросить его убрать руку по добру по здорову? Сколько раз Олег вот так вот бесцеремонно клал руки, почти полностью обхватывая мою талию обеими ладонями… Да соберись уже, Серёжа! Есть только здесь и сейчас, успокойся! И всё таки в тот день он старался больше обычного. Тянул до последнего, стараясь отсрочить момент, так что ласки становились почти мучительными; «тише ты, тише, не то нас застукают»; а сам спускается всё ниже, скользя пальцами по торсу, ниже, до самого… Я мелко вздрагиваю. Внизу живота внезапно вяжет и уже начинает ныть. Медленно поджимаю ноги в надежде почувствовать, что тело просто затекло от длительного пребывания в одной позе. Но сердце колотится слишком быстро для того, чтобы такое простое объяснение оказалось правдой. Осознание осколком пронзает мою голову. Стыд-то какой. Мешкать нельзя. Надо сказать Олегу, что тебе нужно отойти попить воды или ещё что-нибудь в этом роде. Натяжение ткани на пижамных штанах даст о себе знать быстрее, чем хотелось бы, (особенно!) когда ты лежишь, прижавшись почти вплотную. Горло издаёт ни то тихое рваное покашливание, ни то хмыканье. На ум уже начинают приходить старые церковные молитвы. – Что такое? – глаза Волкова устремляются на меня, вопросительно расширяются зрачки. Происходящее на экране ноутбука замирает. В этот момент я теряю дар речи, не в силах пошевелиться или хотя бы сморгнуть напряжение. Мы молча смотрим друг на друга в упор несколько мучительных секунд, и я понимаю: мосты загорелись. – О-олеж… – на выдохе выдавливаю из себя, – Мне бы… Поздно. Ой как поздно. Его взгляд соскальзывает вниз. Теперь уже бесполезно что-либо предпринимать. Я лишь нахожу в себе силы слегка отодвинуть таз назад, лишь бы этот неловкий контакт не продолжался. Совершенно бесстрастное и нечитаемое выражение на лице Олега заставляет меня сглотнуть. То, что он может сказать в этой ситуации пугает меня не меньше. Резкое «выйди разберись с этим» или «Серега, ну еб твою мать» кажутся абсолютно рациональными ответами на подобное. Но он молчит. Дюже долго даже по олеговым меркам. Только брови слегка подрагивают. Насколько сильно ему сейчас приходится сдерживать отвращение ко мне одному богу неизвестно. – Извини, я… я сейчас, только… – Спокойно. – полушёпотом режет наотмашь. Я замолкаю от неожиданности. Волков хлопает крышкой ноутбука, откладывает его куда-то в сторону. До конца фильма оставалось не более пятнадцати минут. Пружины матраса вторят его размеренным и нерасторопным движениям поскрипываниями, остаётся только наблюдать, сжав губы. И всё же до меня доходит быстро. Даже сносит, я бы сказал, когда его тело нависает над моим. Нет-нет-нет, так нельзя! Ну нельзя же! – Всё в порядке...! Нет нужды…! Правда, всё хорошо…! Я начинаю активно размахивать трясущимися руками, предпринимаю тщетные попытки остановить Олега от непоправимого. Хочется надавить ему на грудь, выстроить баррикаду между нами, но перспектива дотронуться до него кажется чем-то таким инородным, что ладони сами замирают в воздухе не позволяя себе коснуться. – Не хочешь? – замирает, смотря исподлобья. Я же виновато бросаю взгляд в ответ. Раньше в такие моменты всё было проще. Не было этого удушающего и совершенно аморфного табу на честность друг перед другом. Нутро пускает все силы на то, чтобы подать сигнал оттолкнуть и сжаться до алой кляксы; не привыкло ещё тело функционировать как прежде, не забылось ещё кривое отражение последних лет. И всё же хочется стиснув зубы пройтись по осколкам. Выбить клин клином. До одури, до стонов. Лишь бы всё стало как раньше. Я складываю голову на свою грудь, выдыхаю, смиренно смотрю из под влажных ресниц. – Хочу. И больше не сопротивляюсь когда он берёт меня за запястья. Он не сделает больно. Не могут эти ласковые руки ранить. – Я знаю. Постарайся расслабиться. – звучит полутоном. Я делаю глубокий вдох и молча киваю в ответ. Кончики пальцев покалывает мелкой дрожью от нетерпения. Грудь медленно вздымается, поспевая за глубоким дыханием. Так, я стараюсь унять сердцебиение, отдающееся в голову. Поймав сверкнувшую искорку в его глазах, я наконец понимаю: только что в бездну канули последние обломки полыхающего между нами моста. – Сможешь… как ты всегда умел…? Постепенно… Кивает. Его хватка ослабевает, губы размыкаются. И вот я безмолвно наблюдаю, как мои руки покрываются влажными стыдливыми отметинами, отчего, наверное, вновь заливаюсь краской, – это Олежа старается подойти к делу со всей нежностью. Зацеловывает каждую просвечивающуюся сквозь болезненно бледную кожу венку, прижимается мокрыми губами. Мой взгляд постепенно обретает давно забытую мягкость, я податливо наблюдаю за происходящим, и кажется, что нутро охватывает даже некая меланхолия. Знаю, что нам обоим хочется забыться в этих редких мгновениях заново обретённой нежности, оттого боюсь проронить хоть слово. Постепенно разум затуманивается, и вот уже в том, как движется Олег, невозможно разобрать, где заканчивается одна непрерывная цепочка действий и начинается другая. Он мягко расчерчивает на мне сплошную витиеватую линию, словно жидкостью перетекает под свитер. Пальцы проводят по выпирающим рёбрам, скользят по коже кругами. В этот бесценный момент по телу прокатывается волна дрожи. Я издаю какой-то нелепый глухой звук, который раньше служил стоном, и жалобно смотрю в глаза Олеже, резко потянувшего ткань штанов вниз. Воздух обдаёт холодом только что обнажившийся участок кожи. Я прижимаю ноги друг к другу, хоть и знаю, что это не спасёт от его глаз. Ниточка предэкулянта стекает вниз, куда мне смотреть не то что бы приятно. Но дыхание учащается, а меня захлёстывает дофаминовым потоком. Пальцы рефлекторно сжимают простыню. Я стараюсь хоть немного улыбнуться, хоть выходит и как-то надтреснутно, прикусываю тыльную часть руки. Видеть, как Олег укладывается между моих тощих ног, аккуратно пристраиваясь к паху, мне непросто: всё происходит неспешно и как-будто даже обыденно, если закрыть глаза на обстоятельства. Я не отвожу взгляд, наблюдаю за каждым движением, пока он касается и касается. Больше, настойчивей. Сдавленное шипение слетает с губ, когда Волков языком оставляет влажную дорожку чуть ниже живота. Одной рукой он сжимает кожу на моём бедре; аккуратно, чтобы не осталось потом красных отметин, считает спрятанные под кожей мышцы и не затянувшиеся пока ссадины. – Ох… Олежа… – выдавливаю я всё ещё прислоняя костяшки пальцев к губам. Вязкая ниточка обрывается, когда он совсем спускается вниз. Я вздрагиваю от внезапно нахлынувшего жара, постепенно разливающегося по всему телу. Это напоминает только зарождающиеся первые симптомы лихорадки и, я знаю, дальше будет только труднее им противостоять. Олежа принимает меня неглубоко, пальцами ластится у паха, чертит вдоль редкой дорожки рыжих волос. Его движения плавны и цикличны, язык то и дело мелькает, чтобы пройтись по очередной выпирающей венке и вернуться назад. Я чувствую тепло его дыхания и внутри всё замедляется, жаждет войти в единый ритм, слиться с ним в унисон. Мышцы живота подрагивают каждый раз когда с моей стороны слышится очередной сдавленный стон, разбивающийся отзвуком о стены. Постепенно я смелею на слова, но унять тревожное чувство, кричащее, что всё это лишь один большой перформанс, так и не нахожу сил. – Олежа… Олеж… не сердись, что я так дрожу… я не от страха, ты же знаешь… – нашёптываю почти молитвенно, жмурюсь и глухо смеюсь, отчего сразу себя одергиваю; всё это нервное, я же знаю, – Я не хочу, чтобы ты делал всё это против своей воли… ты такой замечательный… сколько я себя помню… ты таким был… но не заставляй себя… не заставляй, слышишь? И движения прекращаются. Пелена спадает, я поднимаю взгляд. Олег близко-близко, нас разделяет всего-то пара сантиметров. – Посмотри на меня. Его рука аккуратно ложится на мою щёку, и я узнаю этот жест. Этот жест свойственен Олегу. Я знаю, что в такие моменты всегда следовало дальше, но в этот раз «дальше» не наступает. В его лице, сквозь всю обыденную неподвижность мышц, читается замешательство. Несколько секунд я думаю лишь о том, что ответить на этот немой вопрос в его глазах, но так и не нахожу единственное верное слово. Раньше была любовь. А сейчас лишь болезненная привязанность. Разве люди целуются из-за верности друг другу? – Извини… – шепчу, прижимаясь, – Извини. Пальцы слегка подрагивают от стыда, но я всё равно решаю потянуться к нему. Не отрывая взгляда достигаю нужного места, кожа к коже, глажу нежно, зарываюсь фалангами в его тёмные волосы. Сердце больно колет, ведь я понимаю, что не смогу развидеть, как Олежа хмурится; столько извинений с тех пор, как я многократно спустил курок, он не слышал наверное за всю жизнь. Обхватив его плечи, я утыкаюсь носом ему в шею, чтоб уловить лишь усталый вздох по ту сторону. Руки вновь скользят по моей коже, устремляются вниз. Пальцы смыкаются кольцом, обволакивают. Мои глаза закрываются, и всё тело будто во власти судороги чуть тянется кверху. Я издаю вокализированный вдох и чувствую, как внутри постепенно начинает что-то наматываться. Волны дрожи заставляют меня сжать ладонью несколько прядок олежиных волос. Пальцы ощущаются шершаво, движутся настойчиво, требовательно и, может быть, если б я хоть на секунду забыл, кто сейчас жертвует собой ради меня, то ответил бы, что всё это чересчур. Но я знаю, что эти руки, которые гладят истерзанную кожу, убивали. Убивали так, за что обычно не прощают, и убили бы и это опостылевшее тело. Но он боится сломать, молча извиняется за грубость, за наш общий страх друг перед другом, потому что мы оба по локоть в крови и оба никогда уже не сможем от неё отмыться. Я медленно теряю контроль над своим телом. Вот оно, нелюбимое завершение, что всегда давалось мне тяжело: ведь в конечном итоге, стоит первым симптомам явить себя, как всё нутро окутывает отторжение. Хочется закричать, мол “не сейчас, не когда я чувствую себя болезненно уязвимым”, но на крик, как всегда, нету сил. Дрожь переходит и на ноги, я запрокидываю голову в попытках найти внутренний баланс. Внизу неуклонно тянет, как бы я не сжимался или наоборот, пытался расслабиться. Олежа видимо замечает это, оттого и не сбавляет темп, движется настойчивее, чувственнее. Руки, что покоились среди прядей его волос, больше не в моей власти. То и дело подрагивают, напрягаются и почти что отталкивают, слегка надавливая. Кажется, я всё больше сжимаюсь в комочек. Плечи стремятся вперёд, бёдра опускаются в очередной попытки скрыться от ощущений. С губ теперь срывается только скулёж, от которого никак не выходит зажмуриться, как бы я не пытался его заглушить. – Олеж… Олежа… Олеженька… можно… можно мне… пожалуйста… можно мне кончить… прошу тебя… можно, Олеж…? Глаза становятся мокрыми от напряжения. Рот всё время приоткрыт, искусанные губы подрагивают. Меня захлёстывает иррациональное желание поддаться навстречу этой боли до потери сознания. Я вижу, как Олег, отстраняясь на мгновение, кивает мне, только чтобы потом сильнее сжать пальцы чуть ниже уздечки. И в глазах внезапно темнеет. Внутри фейерверком обостряются все ощущения, я выгибаюсь и издаю протяжный звонкий стон, тут же заглушенный ладонью. Судорожно подавая корпус вперёд, дрожа запрокидывая голову, я заканчиваю в руку Олежи, тихо поскуливая. – Выдыхай, герой. – слышится рядом, и способность дышать действительно постепенно возвращается ко мне. Я рефлекторно хватаюсь за шею, как будто это поможет мне выровнять дыхание. Когда белые мушки в глазах начинают отступать на периферию, я наконец обретаю возможность разглядеть лицо Волкова. Знать бы о чём он думает в этот момент, когда смотрит насквозь, обтирая салфеткой свою ладонь. В горле пересыхает, ведь теперь я вновь слышу каждую мелькающую в голове мысль. Что произошедшее значит для нас обоих? И, самое главное, что значит для него. Был ли это просто механический акт, в котором теперь не осталось ни чувств, ни смысла? Может быть за столько лет разлуки под палящим солнцем Сирии Волкову просто-напросто надоело держать целибат? И хотя глупо надеяться, все обрывки в сознании складываются воедино. Потому что вопреки всякому здравому смыслу хочется верить, что даже после похоронки, после мягких белоснежных стен и выстрелов в голову, после огненных глаз и навеки врезавшихся кадров…можно снова касаться и любить. – Олеж… – подаю я голос с опаской – Разреши мне отплатить тебе чем-нибудь… прошу тебя… Прямо сейчас в голове всё растворяется в каком-то общем потоке сознания, разливающимся по телу сладким теплом. Я мягко дотрагиваюсь до его плеча, слегка поглаживая шероховатую кожу. И в его усталых, нечитаемых глазах, мне всё же удаётся разглядеть толику ответной нежности. И вот почему, я касаюсь его губ неподвижно, еле ощутимо, как коснулся бы пальцами колючей проволоки, всего на пару мгновений, лишь бы не поранить нас обоих. – Нет, Серёж. Иди спи. Так будет лучше. Я провожаю его взглядом, ловя каждый изгиб, пока он забирает с тумбочки пачку сигарет и исчезает за дверью балкона. Прижимаю руки к лицу. И мне отчего-то становится ясно, что за надпись он увидит на той потрёпанной упаковке. “Нежность вызывает привыкание.” Я совсем забыл.