our notebook — our world

Мне 20. Микасе 20. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июнь. Прошел год. Я практически не могу в это поверить. Тебя действительно больше нет. Ты сделал это. Весь мир ненавидит тебя. Ты превратился в монстра, созданного из ярости людей. Они ненавидели, даже не зная тебя. А ты убивал, не зная о них. Какой бездушный компромисс. Но совсем не соразмерный. Рисковый, каким ты всегда был. Я очень скучаю по тебе. Мы все скучаем — весь 104-й. Те из нас, кто остался. Я все еще цепляюсь за те слова, которые ты сказал мне перед смертью. За мысленные образы земли, которые ты впечатал в мое сознание. За пейзажи, которые мы обещали исследовать вместе, вдохновленные картинками в книге моего дедушки. Последнее ощущение твоей руки, держащей мою, было настолько реальным, что оно превосходило физическое прикосновение. Ты идиот. Зачем ты совершил такой бессмысленный поступок? Зачем ты заставил Микасу плакать? Я ненавижу тебя за это. Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня ненавидеть тебя. Я не хочу этого, потому что ты мой лучший друг. Я такой же тупой и сумасшедший, как и ты, и я люблю тебя. Я скучаю по тебе. Меня одновременно огорчает и бесит осознание того, что тебя больше нет, и все это было частью твоего грандиозного плана. Кем ты себя возомнил, чтобы так поступать с нами — принимать решения от нашего имени, ради нашего благополучия? Разве мы дети? Когда ты решил умереть и забрать с собой весь мир вопреки воле окружающих, ты действительно думал тогда о нашей свободе? Я ненавижу, что твой разум повел тебя этим путем. Ненавижу, что мой голос заставлял тебя все дальше погружаться в безумие, а не уходить от него. Я скучаю по тебе. Я люблю тебя. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем увидеться.

***

Мне 20. Микасе 20. Тебе, Эрен, 19. Сейчас декабрь. Я рыдаю с тех пор, как проснулся, и до того момента, когда мне следовало бы лечь спать. Уже поздно, а я не сплю. Оплакиваю тебя, думаю о тебе, мечтаю о тебе. Это ужасное чувство. Я хотел бы передать его тебе, чтобы ты понял, насколько это душераздирающе — оплакивать кого-то столь близкого. Кого-то, кто не должен был уходить, но, в некотором смысле, заслужил все эти потрясения. Знаешь, Эрен, как сильно ты испортил жизнь всем своим друзьям? Знаешь ли ты, как сильно наш последний момент переосмыслил десятилетие нашей дружбы? На самом деле я не знаю, с кем дружил. Я не знаю, стал ли ты тем, кем был всегда, или это было предначертано судьбой… Даже когда ты сказал мне… я все еще не мог принять эти слова за правду. Ты лгал. Скрывал информацию. Ты обманывал своих товарищей — своих друзей. Недавно у меня состоялся разговор с воинами. В основном с Энни. Она сказала, что нашла горькую иронию в том, что нас выбрали дипломатами, представляющими Парадиз и Марли, но в большей степени — расу элдийцев. Мы были худшими из всех вариантов. Самыми грязными. Теми, у кого под ботинками больше всего трупов. Мы должны были стать последними кандидатами на эту роль! Как смело с нашей стороны думать, что мы можем говорить другим, как важно быть спокойными и мирными. Надевая костюмы, значки и повседневную деловую одежду, чтобы отправиться на эти переполненные прессой заседания, мы не можем не чувствовать себя полнейшими самозванцами — потому что это мы и есть. Самозванцы. Притворщики. Актеры. Теперь, когда угроза наших титанических способностей рассеялась, все видят в нас мелкую рыбешку. Но все же, это я должен кричать о мире? Я, как лицо, стоящее за всем этим, а не мои жертвы? Я больше никем не командую. Мне всего двадцать. Что такой тощий солдат, как я, знает о мире? Я всегда только мечтал о нем, но не мог описать. Одно я знаю наверняка — я не устраивал Гул Земли и не сжигал тела простых жителей во имя мира. Это заставляет меня смеяться. Со стыда. Я ежедневно выхожу на мировую арену и прошу о чем-то, чего не понимаю. О чем-то, чего у меня никогда не было, но утверждаю, что заслуживаю этого не меньше, чем любой другой человек. Какая наглость.

***

Мне 23. Микасе 23. Тебе, Эрен, 19. Сейчас март. Я очень, очень хочу знать… Зачем ты это сделал? Почему ты придумал именно такой план? Почему именно это было главной целью? Каждый день я ломаю голову. Каждый раз, когда я долго думаю об этом или слишком много размышляю над техническими аспектами, я остаюсь в недоумении. Как можно видеть худший из возможных вариантов и с головой погружаться в него? Имир добровольно подчинилась твоей воле — и вот для чего ты использовал ее силу? Потенциально все могло получиться хорошо, но в твоих руках сила оказалась проклятием! Ты стал земным дьяволом, о котором все время говорилось в древних книгах. Ты созданное миром чудовище, которому было суждено уничтожить его. И ты прекрасно выполнял свою задачу, с пугающей эффективностью. За четыре года ты в одиночку стал самым смертоносным оружием, известным человечеству. Эрен… ты ожидал такой реакции с моей стороны? Трахать мой мозг тоже входило в этот план? Или это просто маленькое приятное дополнение?

***

Мне 23. Микасе 23. Тебе, Эрен, 19. Сейчас апрель. Жаль, что ты не сказал мне об этом раньше. Если бы ты дал мне время, результат был бы другим. Мы могли бы объединить наши усилия и придумать что-то лучшее. Почему ты все скрыл? Почему тебе не хватило небольшого Гула? Ты сказал, что заботился о будущем своих друзей — небольшой Гул дал бы нам это — по крайней мере еще на полвека! И за это время мы наверняка придумали бы другие методы, которые обеспечили бы нам безопасность! Ты даже не дал нам шанса! Ты загнал нас в угол и прижал к стене, пока все остальные варианты не оказались недоступны, и все, что мы могли видеть перед собой, — это огромную костлявую массу. Я бы хотел, чтобы ты разделил со мной свое бремя. Тебе казалось, что я не заслуживаю доверия? Я был бы помехой в твоем плане? Ты боялся, что я смогу тебя отговорить? Я не был таким эгоистичным и патриотичным, как Флок, который заботился только о себе и своих близких, потому что именно так действовали Йегеристы… Тебе было слишком больно привлекать своих настоящих друзей, не так ли? Это трусливо. Хотя, полагаю, мне следует сделать тебе небольшую поблажку. В конце концов, весьма вероятно, что ты буквально сходил с ума от каждого своего поступка, все сильнее превращая себя в мелкий порошок, а не в разумного человека. Ты умер, обладая силой трех титанов. Атакующий. Прародитель. Молотобоец. Это самое большое количество титанов у одного человека со времен Имир. Наплыв чужих воспоминаний, вероятно, превратил твой мозг в кашу. И предвидение будущего не улучшило ситуацию. Отличить реальность от возможностей, а уверенность от вероятности, должно быть, было для тебя непосильной задачей. Мне жаль, правда. Но это еще одна причина, по которой ты должен был нести свою ношу вместе со мной. Что еще более жалко, так это то, как я защищаю тебя. Моя рука скачет по странице, выписывая все оправдания тому, почему ты сделал это. Я пытаюсь найти способ снять с тебя ответственность, пусть даже незначительную. Потому что тогда я смогу удержать того Эрена, которого я знал. Сына Карлы Йегер. Мальчика, который был борцом за свободу, но не геноцидником. Не глобальным террористом. Не оружием массового поражения. Но что бы я ни писал, как бы ни пытался мой разум романтизировать и идеализировать то, что ты сделал, — это неправильно. Это неправильно. Это неправильно. Ты видел будущее и стремился к нему. Надеялся, что мы сможем тебя победить, несмотря на то, что ты представлял собой угрозу, намного превосходящую все, с чем когда-либо сталкивался этот мир. Это несправедливо. Ты видел это будущее, Эрен. Разве ты не хотел его изменить? Ты действительно избавил его от чего-то более худшего? То, что ты видел, было хуже того, что мы получили? Ты импульсивный придурок! Жаль, что ты не сказал мне. У меня нет ответов на все вопросы, но я знаю, что нашел бы ответ получше! Ты такой тупой. Как ты и сказал, дурак, случайно получивший огромную силу.

***

Мне 23. Микасе 23. Тебе, Эрен, 19. Сейчас август. У меня был секс с Микасой. Да. Я так и сказал. Это был момент слабости, сломленности с обеих сторон. Мы думали, что секс хотя бы на время залечит наши раны. Мы занимались сексом без тебя, и все же это было связано с тобой. Единственное, что нас связывает, более постоянное, чем ежедневный обмен между солнцем и луной, сияющими в небе, — это наша страшная привязанность к тебе. Я презираю то, что это так. Мы смотрим друг на друга и видим остатки тебя, которые стерлись с нас, как пятна. Мы уже почти не похожи на самих себя. Почему-то я ненавижу то, как хорошо мне было в тот момент. Было приятно полностью обнажиться и оказаться в чьих-то теплых объятиях. Особенно с кем-то, кто заботился обо мне. Микаса достаточно сильная, чтобы защитить меня от колоссальных ошибок, которые грозят опрокинуть и раздавить. Она была мягкой. Мягче, чем когда-либо могла быть… и она поделилась этим со мной. Я благодарен. Но меня также мучает вина. Это странная смесь чувств, совершенно бессмысленная, потому что Микаса — самостоятельный человек… Но, зная ее чувства к тебе — то, что вы оба чувствовали друг к другу, — мне казалось, что я отнимаю ее у тебя. С десяти лет Микаса мысленно готовилась стать твоей женой. И вот я оказался здесь, запутавшийся с ней в простынях, использующий ее сердцебиение как колыбельную, а губы как конфету. Мне кажется неуместным любить Микасу так — более того, неуместно любить вообще. Но, полагаю, это нормально, учитывая то, кем мы являемся. Мое количество убийств уступает только твоему, а Микаса, по некоторым показателям, — опытный серийный убийца. Вполне логично, что два дьявола проявляют друг к другу какую-то извращенную версию любви. Я переспал с Микасой. И я сожалею об этом. Но я буду продолжать это делать.

***

Мне 24. Микасе 24. Тебе, Эрен, 19. Сейчас ноябрь. Я никогда не говорил тебе, Эрен, но у меня тоже есть секреты. Я думал, что унесу их с собой в могилу, но… Сейчас я чувствую себя щедрым и особенно ненавижу себя, так что признаюсь в этом. К черту мужественность. Меня домогались. Ради тебя. Ради Хистории. Помнишь, как мы впервые стали предателями, когда узнали, что титаны — люди? Когда правительство хотело похитить тебя с Хисторией, чтобы насильно сделать ее титаном и посадить на трон? Помнишь, как сильно они хотели связать и сковать ее разум, чтобы она стала их королевской марионеткой? В тот день, когда мы с Жаном сидели в качестве приманки, меня лапали. Через топ, через юбку. Меня не щадили ни на йоту. Это было унизительно. Я был бессилен под этими мерзкими старыми руками. Как и Жан, который наблюдал за всем этим. Он был единственным, кому я мог довериться. Я не осмелился бы даже открыть рот, чтобы рассказать об этом кому-то другому. Жану нечего было мне сказать. Он всегда был не в состоянии подобрать слова, когда слышал, как я плачу по ночам. Просто предлагал молчаливую компанию. Меня разрушили. И что-то украли — то, что я ценю выше своего физического тела. Это была моя независимость, мой контроль, моя свобода. Меня тошнит при одном только воспоминании об этом. Мы оба были связаны и должны были соблюдать приличия. Мне больно даже думать об этом, но правда в том, что если бы ситуация обострилась еще больше, и этот человек разорвал бы меня изнутри и вытряхнул из меня душу — если бы я был изнасилован — Жан бы ничего не смог сделать. Ради выполнения задания, чтобы защитить вас двоих… По крайней мере, до тех пор, пока бы он не понял, что я парень, мне пришлось бы лежать там и спокойно принимать происходящее, как солдату… А потом продолжать делать вид, что ничего не произошло. Ты бы вмешался, если бы был там? У тебя всегда была привычка спасать меня, когда мы были маленькими. Если бы ты увидел, что я в опасности, вырвало бы тебя из той депрессивной колеи, в которой ты был? Полагаю, сейчас это не имеет значения. Прошлое уже прошло. Это было много лет назад. Ты мертв. В любом случае, так было лучше. Лучше я, чем Хистория. Я — просто человек. Она — Элдия.

***

Мне 25. Микасе 25. Тебе, Эрен, 19. Сейчас октябрь. На остров доставлена тонна иностранной литературы. Скоро также состоится культурный саммит. Все движется быстро, и, по-видимому, в правильном направлении. Я не могу не радоваться. Ты же меня знаешь. Это именно то, что мне нравится — то, о чем я всегда мечтал и что воспринимал почти как вымысел. Долгие годы технологического отставания — мы были отброшены на сто лет назад, жили прошлым — что совершенно немыслимо. Учитывая, с какой скоростью постоянно развивался остальной мир, превосходя самого себя, — мы, наконец, стали достаточно близки к тому, чтобы сесть и насладиться новыми вещами и идеями, к которым у нас теперь есть доступ. Благодаря этим книгам, написанным великими учеными, поэтами, журналистами и даже самыми случайными, далекими мечтателями, которые просто хотели изложить свои мысли на бумаге, мы сможем общаться с остальным миром. Мы больше не будем ограничены только своими мыслями и не будем зависеть от расовой телепатии. Теперь у нас будет маленькое окошко, чтобы заглянуть в умы многих других народов, многих других интересных людей. Тех, у кого была свобода мыслить, не беспокоясь о том, что их съедят. Меня поражает, как эти люди, которые по умолчанию были нашими врагами, теперь станут нашими учителями, как прямыми, так и косвенными. Эта мысль яростно царапает мой мозг. До такой степени, что, клянусь, я чувствую, как кровь медленно стекает по моему затылку, словно она вылетела из моего черепа, как пуля. Несмотря на это, мой голод по этой информации остается таким же ненасытным, как и прежде. Теперь, когда я знаю, что она есть, это еще больше возбуждает мое гигантское эго, которое хочет знать, как много оно сможет поглотить и вместить. Ты меня знаешь. В глубине души я всегда был исследователем. Эти книги, написанные людьми, которых мы убили; людьми, чьи семьи мы убили; людьми, которых мы чуть не убили… Эти книги будут питать мою душу. Или что это такое, что плавает внутри меня.

***

Мне 27. Микасе 27. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июнь. Энни подкинула мне одну мысль, и я хочу поделиться ею с тобой. Она сказала, что скучает по своему кристаллу. Это нездоровая мысль, если учесть, сколько жизни уходит впустую, когда ты бодрствуешь, но не можешь пошевелиться. Энни призналась, что кристалл был хорош для того, чтобы избежать ответственности. Застой лучше, чем разрушение. Когда Энни заперлась внутри этого гигантского камня, у нее была причина бездействовать. Но за его пределами она должна была присоединиться к нам и стать солдатом заново. Воином. Задания. Миссии. Ориентиры. Цели. Задачи. Обязанности. То, что должно быть сделано. Должно быть сделано тобой, нравится тебе это или нет. Я понял. Энни никогда не была простой девочкой. Она никогда не была ребенком. Ее жизнь — это история, в которой огромные куски занимает насилие. Энни родилась в стране, которая ее ненавидела, стала кандидатом, потом воином. А затем двойным шпионом-солдатом в стране, которую ненавидела уже она. Все марлийские элдийцы были такими. Все, с кем мы подружились. Энни скучает по отсутствию обязанностей… И по какой-то странной причине ее слова заставили меня пожалеть, что у меня больше нет доступа к Бертольду. Я хотел бы расспросить его о детстве, чувствах и мечтах во всех подробностях. У нас было не так много времени вместе. Я использовал его лишь как инструмент, а не как друга. Но теперь мы нормальные люди, и, как говорится, «мертвецы не рассказывают сказок». Должен признаться, я скучаю по тому времени, когда наши мертвецы могли говорить.

***

Мне 27. Микасе 27. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июль. Прошлой ночью я спал с Микасой в последний раз. Она сказала мне нечто такое, что разбило меня вдребезги — хотя не должно было, потому что моим чувствам не было места в этом вопросе, и я это знаю. Это эгоистично. Возмутительно. И я узнал новое слово, чтобы назвать это, столь же отвратительное. Это сексизм. Она поступила так, как лучше для нее. Это заставило меня почувствовать, что́ Микаса взяла у нас обоих — двух самых дорогих ей мужчин, которые были главными факторами в любом ее выборе, который она когда-либо делала… Стыдно осознавать, что я все еще действую так незрело. Может быть, то, что мы так часто делили постель, пробудило во мне чувства, которым не было места. Может, я разрушил нашу дружбу. Как я посмел стать собственником человека? Люди — это не собственность. Я точно знаю, что ты не чувствуешь того же. Потому что ты должен был защищать людей и сражаться за них. В одиночку. В следующем году Микаса выйдет замуж за Жана. Это будет прекрасно. Я слишком эмоционален. Уже знаю, что буду плакать как ребенок, когда увижу их обоих в белом, держащихся за руки, улыбающихся и целующихся. Я хочу, чтобы Микаса была счастлива. Я хочу, чтобы Жан был счастлив. И я знаю, что ты, эгоистичный черт, хотел, чтобы она плакала по тебе десятилетие, но это была полная чушь, и ты это понимал! Хотя, если тебя это утешит, осталось всего два года. Нельзя сказать, что Микаса не старалась ради тебя… Как бы больно мне ни было осознавать, что наша договоренность заканчивается, я рад, что ее брак станет для тебя наказанием. Может быть, когда-нибудь мы все вместе посмеемся над этим в аду.

***

Мне 27 лет. Микасе 27. Тебе, Эрен, 19. Сейчас август. Сегодня я посетил чайную капитана Леви. Она работает уже много лет, но до сих пор у меня не было времени зайти в нее. Возможно, я избегаю самого Леви? Возможно, это из-за его статуса — единственное, о чем он напоминает мне, это о войне. Жестоко приписывать Леви это понятие, но дело не только в шрамах на его коже. Каждое воспоминание, которое у меня осталось о нем, каждое мгновение, прожитое вместе с ним… Если мы не были в гуще сражения, то разрабатывали стратегию боя, планировали засаду, обустраивали где-нибудь форт. Что бы ни делала с нами жизнь, я всегда буду видеть в нем своего капитана… Даже сейчас, когда я старше Леви по званию. Здесь подают хороший чай, и царит приятная атмосфера. Большинство сотрудников — молодые люди. Они моложе нас. Как ни странно, здесь работает даже Габи. Я думаю, это потому, что что-то в Леви привлекает молодежь. То, как он воспитывал нас дисциплиной и твердыми истинами, когда мы были простыми солдатами, так же превращает их в добропорядочных граждан. Чай сладкий, его заварили из иностранных листьев. Он очень вкусно пахнет. Леви лично угостил меня. Он слегка улыбнулся мне. Я улыбнулся в ответ, но это не отразилось на моих глазах. Я уставился на Леви. Это было невежливо. Но как я мог иначе? Вот он… мой бывший командир, мой наставник, даже когда я был командиром, превратился в… это. Он был тем, кто не давал мне сойти с ума. Он был тем, кто подталкивал меня к принятию трудных, необходимых для нашего выживания решений. Он был тем, кто поддерживал моральный дух и командовал, когда я был недееспособен или просто ничего не понимал. И вот теперь Леви был здесь… в инвалидном кресле, без глаза. Управлял чайной, где пахло сладкими цветами, и работал с девушкой, которая оторвала твою голову от плеч и заставила ее вращаться на всеобщее обозрение, как флюгер. Отношения Леви с Габи напоминают отца и дочь. Я спросил Габи, почему она решила остаться на острове, и она ответила мне, что хотела узнать о другой точке зрения во всей ее полноте. Она сказала, что не может полагаться на неверную информацию, которую передали ей ее родители. Габи разрушала свое прежнее мышление — то, которое ей навязали, — чтобы найти себя настоящую на своем собственном опыте. К сожалению, это заставило Габи отдалиться от родственников. По крайней мере, на какое-то время. Когда я спросил, Леви признался, что ему просто нужна была компания. Вот так он в итоге и взял ее к себе. Я думаю, это мило. Странно. Но мило. Несмотря на то, что с годами Габи стала мягче, за внешностью по-прежнему скрывается вспыльчивая маленькая девочка с богоподобными целями… И Леви, честный, деловой человек стал для нее хорошим наставником. Они выглядят… умиротворенными. Гораздо больше, чем, вероятно, были в своих семьях. Учитывая то, что они рассказали мне… и то, что мы знаем об Аккерманах и Браунах. Почему-то я нахожу это довольно пугающим.

***

Мне 28. Микасе 28. Тебе, Эрен, 19. Сейчас февраль. Ее высочество Хистория неожиданно вызвала меня к себе во дворец. На мгновение я испугался, подумав, что случилось что-то ужасное, поэтому можешь представить мое облегчение, когда она встретила меня, крепко обняв. Мне было приятно осознавать, что ее физическая сила никогда не ослабевала, несмотря на столько лет отсутствия на службе. Было бы правильно, чтобы сила Хистории соответствовала ее душевной стойкости. Остров Парадиз военизирован до предела. Правительство превратило королеву в известную знаменитость, а не в человека, за которым остается последнее слово в законодательстве. Во дворце Хистории так много людей ежедневно сражаются против нее, но она по-прежнему высоко держит подбородок и приветствует объятиями такого ужасного солдата, как я. Когда я спросил ее, зачем меня вызвали, мне пришлось проглотить свое недоверие, словно я съел свой собственный язык. Просьба была весьма откровенной. Хистория хотела, чтобы я стал крестным отцом ее дочери! Я, который видел девочку только на национальных мероприятиях! Я попытался мягко отговорить ее, воззвать к здравому смыслу. Мире девять лет, скоро ей исполнится десять. Она находится на том неловком подростковом этапе, и я не горю желанием преодолевать его вместе с ней. К тому же, все эти крестные совершенно не в моей стихии. У меня нет того, что нужно, чтобы быть тем, кто ей нужен… Даже если бы я захотел… а я не хочу. Но Хистория настаивала, говоря, что ей всегда нравился мой ум и надежность. Она сказала, что это хорошие черты характера, которым можно научить ее ребенка. Хистория незаметно напомнила мне, что Мире нужен мужчина, чтобы заполнить очевидный пробел. Очень скоро она начнет задавать вопросы о своем отце и будет чувствовать себя изолированной из-за того, что его нет рядом… так что, по крайней мере, я мог бы стать следующим лучшим вариантом. Хистория заманила меня в ловушку… и я сдался, согласившись. Эрен, когда я смотрю на этого ребенка, зная, что он родился в тот день почти десять лет назад, я не чувствую никакого отцовского чувства. Но у меня возникает вопрос, который жжет меня изнутри, когда я смотрю в ее изумрудные глаза. Она твоя? Ее лицо — копия Хистория, но эти глаза ни с чем не спутаешь — они такие же, как у тебя, — у них одинаковый цвет и форма. Я очень надеюсь, ради нее, что это неправда. Насколько жестоким отцом это делает тебя?

***

Мне 28. Микасе 28. Тебе, Эрен, 19. Сейчас май. У Зика много сторонников. После своей смерти он стал еще популярнее. Один из его последователей написал биографию о нем, и она приобрела широкую известность. Она будет распространена и в других странах, как только ее смогут перевести. Должен признать, это хорошее чтение. Оно довольно точно передает голос Зика, показывает его идеологию. Я чувствую себя как тот Зик, с которым я разговаривал перед его смертью. Я отвлекся. Чем больше я читаю о твоем старшем брате, об интервью с его товарищами, начальством, равными и последователями, тем больше проникаюсь его идеалами. Эвтаназия… Это мягкий геноцид. Это принудительная стерилизация, но… Я понимаю, почему он пришел к такому выводу. Я понимаю, почему Тома Ксавьера это привлекло. В более широком смысле это называется антинатализмом. В этой вере утверждается, что лучший подарок, который вы можете сделать человеку, — это сделать так, чтобы он никогда не рождался. Человеческое существование содержит слишком много страданий — это подстроенная игра, в которой на самом деле никто не выигрывает. И я просто знаю, что ты возненавидел эту мысль, когда Зик сказал тебе о ней. Но чем больше я думаю об этом… возможно, он убедил меня так же, как я убедил его. Это не помешало бы нам жить своей жизнью. Это не помешало бы нам любить или заниматься сексом. Мы бы по-прежнему старели, увядали и не представляли угрозы. Мы просто не оставили бы после себя поколение, которое страдало бы от незаслуженных наказаний. Ты можешь рассматривать это как кражу свободы — лишение нас возможности создавать семьи, свободы продолжать существовать, оставлять частичку себя даже после смерти. Но ты не имеешь права судить, учитывая, что твой метод обретения свободы заключался в том, чтобы отнимать ее у других… У Зика были добрые намерения. Я не виню его за то, что он хотел пожертвовать немногим ради многих… Я не знаю, как это объяснить. Вы двое действительно братья… Пытаетесь навязать свою волю всем остальным, не спрашивая разрешения из вежливости, как это принято.

***

Мне 28. Микасе 28. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июнь. Свадьба Микасы и Жана была настолько прекрасной, насколько я мог себе представить. Она сияла — казалась неземной, невесомой. А Жан улыбался от уха до уха, пытаясь сдержать слезы. Микаса настояла на том, чтобы именно Леви повел ее к алтарю в качестве «отца», потому что она хотела использовать своего последнего оставшегося в живых кровного родственника. Леви ворчал, пытаясь вести себя так, будто он не был невероятно тронут. Я видел, как он улыбается. Это было приятным отвлечением от горькой правды — того факта, что эти двое были последними представителями вымирающего вида. Я притворился, что меня не беспокоят взгляды, которые он украдкой бросал на нас с Энни. Учитывая все обстоятельства — кем была Энни, я не мог его винить. Но сегодня был день невесты, и ее аура говорила об этом всем. Микаса выглядела так, словно в любой момент могла взлететь в воздух —легкая, как перышко, украшенная белыми цветами всевозможных форм. Она выглядела в точности так, как я представляю себе фей из романов. Микаса и Жан носили свою боль как аксессуары, и вместе они нарисовали удивительную картину. Они зачитали свои клятвы друг другу, и в этот момент плотину во мне прорвало. Я плакал, как ребенок, глядя на своих друзей. А Энни, которая всегда была на два шага впереди, была рядом со мной с носовым платком. Я был благодарен.

***

Мне 30. Микасе 30. Тебе, Эрен, 19. Сейчас ноябрь. Я женился на Энни. Это было естественное развитие событий. Мы давно любили друг друга, но были слишком поглощены тем, что отказывали себе в приятных вещах, и ждали до тридцати, чтобы оформить все официально не только между нами, но и в глазах закона. Наш брак был тихим. Это не было шоу, привлекающее много внимания. Мы были гостями на подобных мероприятиях. Наш союз был просто подписанием бумаг, обменом кольцами и тихим поцелуем — потому что мы стеснялись официального лица, предпочитая выплескивать свои неуемные страсти в уединении нашего дома. Мы заранее обсудили наше отношение к детям. Ни один из нас не считает себя достаточно здравомыслящим, чтобы быть достойным родителем. Ее разум слишком фрагментирован, а мой — слишком извращен. У Энни есть склонность становиться холодной и апатичной, а у меня есть привычка перегреваться и таять под давлением. Мы не хотели бы допускать, чтобы наш ребенок страдал психически, не говоря уже о совместной работе. Мы сохраним нашу любовь друг к другу. По крайней мере, мы достаточно взрослые, чтобы справиться с этим. Мы уже здесь. Я люблю Энни за это. Она понимает меня без слов, без долгих объяснений, без речей, а иногда даже не глядя мне в глаза. По такому незначительному признаку, как движение моей руки, Энни, моя дорогая жена, понимает меня.

***

Мне 31. Микасе 31. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июль. Я так сильно скучаю по тебе, Эрен. Я так сильно хочу, чтобы ты был здесь. Если я заплачу еще сильнее, у меня перехватит дыхание, и я умру. Энни держит меня за руку — очевидно, я дрожал, думая о тебе. Это заставляет меня нервничать. Ты не даешь мне покоя. Я испытываю призрачные ощущения от твоих прикосновений — ты постоянно сжимал мою руку, когда был ребенком и даже солдатом. Нежные. Заботливые. Мягкие. Руки, которыми ты прикрывал, защищал и укрывал меня. Я скучаю по тебе. И это несправедливо. Ты умер. Ты мученически убил себя. Ты герой, дьявол, которого просил мир, в котором нуждалась Элдия. Но как же мои потребности? А как же твои? Ради чего ты превратил себя в самое разрушительное стихийное бедствие в мире? Ради чего ты устроил это изощренное самоубийство? Ты умер, прежде чем я успел сказать тебе, каким куском дерьма ты стал. Ты настоящий дьявол, как тебя называли! Ты сделал все это, оставив меня жить в мире, обагренном кровью невинных граждан. Я ужасно скучаю по тебе. Иди к черту. Я не часто говорю об этом. Я скучаю по Эрену, который был моим другом. По тому, кто без всяких сомнений был моим спасителем. Почему ты не мог сохранить эту частичку себя, хотя бы для вида? Ты утверждал, что делал все это из любви к нам… Где тот Эрен, который проявлял свою любовь ко мне? Тот, который отбивался от моих хулиганов, держал меня за руку, целовал в щеки и хвалил меня? Где тот Эрен, который называл меня мягким, но не имел в виду ничего плохого? Тот, кто говорил мне, что это нормально — быть таким? Что я не слабый? Тот, кто никогда не унижал меня? Существовал ли он когда-нибудь? Ты использовал свое будущее, чтобы повлиять на прошлое; а твое прошлое повлияло на будущее! Было ли хоть что-то из этого реальным? Был ли ребенок, с которым я рос, еще одной рассчитанной диверсией? Был ли это план Атакующего? Кем был ты? Кто был моим другом? Кто ты, черт возьми, такой? Знание того, что ты никогда не ответишь, пока я продолжаю дышать, бесит меня до невозможности. Как бы мне хотелось подключиться к координате, к Путям… Единственный способ понять, что с тобой на самом деле, — это откопать твои холодные, мертвые руки и держать их в своих, надеясь, что ощущения заговорят там, где твой рот не смог. Если бы я верил достаточно сильно, возможно, я даже смог бы оживить тебя. Я скучаю по тебе и безумно тебя ненавижу. Я ненавижу то, что до сих пор вздрагиваю при упоминании твоего имени. Я думал, что перерос это.

***

Мне 33. Микасе 33. Тебе, Эрен, 19. Сейчас май. У меня болит челюсть от того, как сильно я ее сжимаю. Я нервничаю. Я не знаю, почему они продолжают посылать меня по делам в Марли. Особенно в такое место, как Либерио, где у меня такая темная история. Они говорят, что это потому, что я хороший оратор. Я являюсь хорошим представителем острова. Несмотря на то, что я запинаюсь, мои мысли скачут в голове без малейшего намека на замедление. И когда я пытаюсь их записать, они выглядят как беспорядочные закорючки. Но, так или иначе, я подхожу для этой работы. Я думаю, что именно из-за моей истории с Либерио правительство считает нужным пытать меня, заставляя ездить в душных автомобилях по городу, который я раздавил своими ногами. Возможно, он был перестроен, стал больше и лучше, чем раньше, но я знаю, на чем он стоит сейчас. Фундамент сделан из сожженного пепла его прежних обитателей. Сейчас здесь родители толкают коляски, дети вприпрыжку бегают по тротуарам, пожилые люди болтают, люди дышат. Все точно так же. Я превращал дружелюбный шум соседей в крики ужаса. Я сжигал младенцев, матерей, превращал в пепел отцов, полностью испарял стариков и выжигал сирот. Я убивал сыновей, дочерей, друзей. Люди, находящиеся сейчас здесь, по другую сторону этого тонированного окна, не знают, что человек, убивший членов их семей, скрывается среди них, притворяясь дипломатом. Я подделка. Сволочь. Я бы хотел, чтобы они могли видеть сквозь стекло и ударить меня проволокой, как я заслуживаю. Они должны иметь возможность кричать на меня из-за своего погибшего народа, они должны выгнать меня из города с вилами, пистолетами и угрозами снести мне голову с плеч. Я заслужил все это. Они должны знать, что человек, убивший их семьи, теперь скрывается под знаменем единства, выдавая себя за одного из них. В конце концов, Либерио был зоной интернирования, полной элдийцев. Я — а лучше сказать, мы — по сути, явились в дома наших дальних родственников, чтобы поджечь их. Какие же мы отвратительные. Они были правы, что опасались некоторых из нас. Я был существом, способным убить миллионы одним лишь превращением! От меня остались только дымящиеся плечи и запавшие глаза… Эти люди имеют полное право увидеть меня и растоптать своими ногами.

***

Мне 33. Микасе 33. Тебе, Эрен, 19. Сейчас октябрь. Я должен был умереть в тот день. Мне следовало покончить с собой в тот момент, когда я закончил разговаривать с тобой в Путях. Я скучаю по ним. Я скучаю по осознанию того, что было место — пусть даже только воображаемое, — где сходились все наши умы, точка пересечения всех элдийцев, центр нашего мира. Я бы хотел, чтобы это место все еще было доступно. Я бы хотел, чтобы оно было реальным, чтобы я мог точно определить его на карте и отправиться туда. Мне еще многое нужно тебе сказать. Это как… когда ссоришься с кем-то, находясь в эпицентре своих эмоций, то мозг начинает затуманиваться. Я был ошеломлен. Я сказал не все. Даже при нашей телепатии ты не смог услышать мои слова. Горе помешало мне привести в порядок свои мысли. Я не мог распределять их так эффективно, как меня учили. Мои годы практики деэскалации пошли прахом. Я хочу обнять тебя в том море крови, которое мы создали вместе. Я хочу чувствовать, как мои колени царапаются о землю из костей, зубов и скальпированных черепов. Я бы хотел, чтобы наши мертвецы все еще могли говорить. Как думаешь, сможем ли мы пообщаться в аду? Вообще, ад — это худший день жизни, который повторяется до такой степени, что ты ничего не можешь сделать, кроме как плакать? Или ад — это постоянный всплеск пламени, лижущий кожу и раскаляющий плоть так сильно, что голосовые связки тонут в собственной кипящей крови? Если это все, что представляет собой ад, должен сказать, я буду разочарован. Меня уже сжигали заживо, я смогу это вынести. В конце концов, я бы привык к этому. Это стало бы моим естественным состоянием… Если это действительно так, то к настоящему времени это стало бы и твоим естественным состоянием, верно, Эрен? Это не адекватное наказание за то, что сделали я и ты! Но сейчас мне все равно. Я просто хочу увидеть тебя. Я хочу ударить тебя в ответ. Я повзрослел физически и должен быть достаточно сильным, чтобы дать тебе достойный отпор — особенно если тебе все еще девятнадцать. Ты ударил меня, когда я меньше всего этого ожидал. Честно говоря, я никогда не ожидал этого от тебя, и, вероятно, именно поэтому обида так сильна спустя тринадцать лет. Я хочу ударить тебя в ответ… как Армин, а не как Колоссальный титан… Потому что ты ударил меня как Эрен. Ты был моим спасителем, и ты ударил меня. Я скучаю по тебе… идиот. Я скучаю.

***

Мне 33. Микасе 33. Тебе, Эрен, 19. Сейчас декабрь. Я отправился на Средний Восток, чтобы укрыться от снега. Точнее, я отправился в две соседние страны — Мирак и Слирию. Правительства этих двух стран посвятили целый город всем погибшим во время Гула, прямо на центральной линии их границы. Это был особенно добрый жест, потому что у этих стран была враждебная история, но они полностью пренебрегли ею, когда в один миг потеряли такую огромную часть своего населения. Они объединились, связанные своими потерями, и сосредоточились на новых горизонтах. И все же, ступая в этот песчаный город, полный удивительных достопримечательностей и масштабных проявлений человеческой изобретательности, я испытываю боль… потому что на каждом шагу напоминаю себе, что этот район — мемориал. Каждое государственное учреждение названо в честь семьи, погибшей в результате катастрофы. У входов в больницы висят мемориальные доски, на которых написаны посвящения всем младенцам, потерявшимся в этом хаосе, растоптанным ногами титанов и людей, сброшенным со скал, убитым вместе с родителями, погибшим в утробе матери. Мне становится дурно, когда я иду по серебряным улицам, потому что те мальчики, которых мы встретили — те, с кем ты разговаривал, Рамзи и Халил, были слирийцами. Сейчас они были бы взрослыми, людьми нового поколения. Им бы понравился этот город. Вместо звуков авиаударов здесь летают птицы и коммерческие самолеты. Вместо улиц, залитых кровью по щиколотку, дороги выложены серебром, привезенным из обеих стран. Они были беженцами, спасавшимися от войны и нищеты… Это именно то, что им было нужно. Они могли бы стать гораздо лучшими людьми, чем я. Но вместо этого их раздавила нога, которая вполне могла бы быть моей собственной. Их раздавили бездумные, гигантские, пылающие демоны — и это почему-то хуже, чем война, потому что на войне хотя бы есть причина. Это просто печально. Детей загнали в угол. Ты смотрел на это? Или отводил глаза, когда это происходило? Ты спал? Чувствовал ли ты, как кости твоего тела скребут по миру, словно грабли? Испытывал ли ты ощущение насильственного разлучения беременных с их детьми? Слирийцы были мигрантами, бежавшими от войны. Они не хотели умирать как солдаты… и все же война настигла их, подарив смерть — такую, которая причиняет боль даже после того, как уже убила тебя. Эти люди, ничего не знавшие об элдийцах, погибли, как элдийские разведчики. Возможно, Ад — это Гул Земли. Он, совершенно ни от кого не зависящий, отправляется за тем, кто этого заслуживает, верша сверхъестественное правосудие. Может быть, когда-то за нами погонится миллион Колоссов, а мы возьмемся за руки и убежим, как маленькие мальчики, в поисках несуществующей хижины в лесу. Мы будем искать Микасу и всех остальных наших друзей, но не сможем их найти. Они не смогут нас спасти. Остается только надеяться, что мы достаточно мужественны и достаточно дьявольски настроены, чтобы выдержать заслуженное возмездие. Когда я гуляю по городу Слайраки, под его великолепным небом, я задаюсь вопросом, не является ли ад побоями, которые устраивают нам призраки всех наших жертв. Кто-то, похожий на Рамзи, мог бы избить тебя. Кто-то еще, напоминающий юных воинов Марли, друзей Габи и Фалько, таких как Удо, мог бы избить меня. Ближний Восток очень живописен, когда его не омрачает война. В этом отношении ты был прав. Нужен был зверь покрупнее и злее, чтобы остановить их конфликт… Но все же интересно, как бы они отреагировали, узнав, что когда-то я обладал способностью превращаться в монстра из их кошмаров. Стали бы они по-прежнему приветствовать меня теплыми улыбками? Стали бы они радостно подкрашивать мне глаза и хвалить меня за то, что я ем их еду руками, как это принято? Будут ли они по-прежнему хихикать, наматывая мне на голову кеффийе и с гордостью говоря, что я выгляжу как местный житель? Если бы я сказал им, что человек, уничтоживший большую часть их страны — их культуру, историю и будущее, — был моим лучшим другом… Что бы они ответили?

***

Мне 34. Микасе 34. Тебе, Эрен, 19. Сейчас февраль. Они ждут ребенка. У Жана и Микасы скоро будет ребенок. Жан в восторге, а Микаса прекрасно себя чувствует. От них обоих исходит ослепительное сияние, как будто это именно то, что им было нужно. Жан сказал мне, что появление ребенка придало ему больше уверенности. Придало сил жить полноценнее и лучше, потому что его жизнь больше не принадлежит только ему. По одному его волнению я могу сказать, что из него получится отличный отец. Живот Микасы выглядит лишь слегка округлившимся, но она без конца поглаживает его, бормоча о том, что ей не терпится встретиться с малышом. Конни рад стать дядей. Узнав о беременности Микасы, он обнял ее так, словно она сделала ему одолжение, и поцеловал в щеку, словно она собиралась исчезнуть. Это заставило меня вспомнить о Мире, моей так называемой крестнице, у которой нет отца. Она застряла со мной — безумцем, который бросил ее, когда меня назначили заполнить эту пустоту. Это заставило меня вспомнить о Хистории и горько нахмуриться. Микаса позаимствовала тонну переведенных на хидзурийский языков книг. И теперь, как никогда, она интересовалась этимологией, желая найти идеальное имя для своего ребенка, чтобы почтить клан своей матери. Мне не хотелось бы говорить, потому что это такой милый жест, но в ее ребенке будет еще меньше крови Хидзуру, чем у самой Микасы. Это не более чем символизм. Тем не менее, Микаса хотела узнать мое мнение о некоторых именах, которые ей понравились. Я ведь ее лучший друг. Она стремилась к таким именам, чтобы они подходили и для мальчика, и для девочки. Краткий список, который составила Микаса, был содержательным. В том смысле, что он в точности отражал то, что она думала о себе. Имена говорят о многом, но при этом не говорят вообще. 雨音. Амане, «звук дождя». ひびき. Хибики, «эхо». みさお. Мисао, «цвети». ミレイ. Мирей, «грациозный». 烈. Рецу, «жестокий». Ты, наверное, догадываешься, какое мне понравилось больше всего. И все же, как бы чужеродно ни звучали эти имена на языке, я нахожу их очень легкими для написания. Возможно, это результат нашей древней истории с Хидзуру, когда мы заимствовали их письменность и смешивали ее со звуками нашего родного языка на протяжении многих лет. И теперь у нас будет еще один ребенок хидзурского происхождения, родившийся на острове. Коренной житель Парадиза. Сейчас это не имеет значения. Я просто надеюсь, что они выберут имя, которое мне нравится.

***

Мне 34. Микасе 34. Тебе, Эрен, 19. Сейчас август. Микаса родила. Все прошло хорошо, она быстро поправляется, а малыш здоров и очень подвижен. Жан много улыбается, ухаживая за ним, и говорит, что его сын родился таким же коренастым, как он. Они не выбрали мое любимое имя, но, глядя на ребенка, это даже не имеет значения. Это великолепный маленький мальчик, с огромными темными глазами, в которых отражается свет, словно в ночном небе. Теперь я дядя. Правда. Это нереальное чувство. Он такой милый малыш. Кругленький. Он схватил меня за палец, когда я впервые взял его на руки. Этого было достаточно, чтобы немного разбить мое сердце. Этот малыш оторвал и восстановил тот маленький кусочек, который все еще был на месте. У него черные как смоль волосы, как у Микасы, и такие же растрепанные, как у Жана. Согласно европейским зодиакальным знакам, те, кто родился в начале августа, находятся в созвездии Льва. Это означает, что этому ребенку буквально предначертано звездами быть свирепым и страстным, как лев. Это утешительный вывод. Что бы ни подкинула ему жизнь, он будет готов. Он свободен. Он достаточно свободен, чтобы стать больше и лучше, чем кто-либо из нас когда-либо был, не причиняя никому вреда. Он уже превосходит наши самые смелые фантазии — он представлен животным, о существовании которого мы даже не подозревали! Я не могу не думать, что имя, которое они выбрали, подходит ему как нельзя лучше. Тебе бы не понравилось, как он появился на свет. Но у меня такое чувство, что если бы ты его увидел, то влюбился бы до безумия, как и все мы. Конни уже фантазирует обо всех играх и вещах, которым он научит мальчика, когда тот немного подрастет. Это великолепно. Я бы хотел, чтобы ты ответил. Во сне, в видении, в чем угодно. Я бы хотел, чтобы мы встретились в Путях. Тогда я мог бы показать на тебя пальцем и посмеяться над тобой — подразнить, как хулигана, хотя бы раз. Держа на руках ребенка Микасы и Жана, моего племянника, я бы самодовольно улыбнулся тебе и спросил, не ревнуешь ли ты. Эти записи позволяют мне собраться с мыслями… Я не могу отделаться от пагубной мысли, что все эти заметки прочтут совсем не те люди. Его назвали Мисао. У Микасы и Жана все хорошо. Они боролись за это, они это заслужили. Родительские обязанности им и так идут. Они сидят как влитые.

***

Мне 34. Микасе 34. Тебе, Эрен, 19. Сейчас октябрь. Энни забеременела. Я не знаю, почему я написал это так, как будто не имел к этому прямого отношения, но это не имеет значения. Энни рассказала мне об этом уже после того, как сделала аборт. Очевидно, ей пришлось что-то выпить… это стало причиной ее внезапной лихорадки несколько недель назад. Я не расспрашиваю ее об этом… У меня нет сил переживать по этому поводу. Энни никогда не была пригодна для материнства. Она сама так сказала. Единственный пример родительства, который есть у Энни, — это отец, который закалил ее перед войной. Я доволен тем, что я дядя. Все в порядке. Это не доставляет особого удовольствия. Мне немного больно, но это не невыносимо. Это меня не убьет, так что я проглочу и буду молча двигаться дальше. Хотя я ловлю себя на том, что оплакиваю этого потенциального, гипотетического, несуществующего, воображаемого, теоретического, условного, нерожденного ребенка, о котором я ничего не знаю… Я знаю, что смогу избавиться от этого дискомфорта, потому что для Энни это был правильный поступок. Все в порядке. Слезы омрачают моё зрение. Я внезапно чувствую себя уязвленным, когда смотрю на Микасу, Жана и их связь. Но все в порядке. Все в порядке.

***

Мне 35. Микасе 35. Тебе, Эрен, 19. Сейчас май. Сегодня я встретился с Мирой. Нашей принцессой. Ей шестнадцать. Царственная, с постоянным выражением упрямой решимости во взгляде, точь-в-точь как у ее матери. Сейчас Мира выше Хистории, что в некотором роде очаровательно, но в то же время настораживает, потому что она начинает все больше походить на тебя. Может быть, у меня разыгралось воображение. Ей в школе дали задание, требующее изучения исторической личности. Несмотря на то, что в ее распоряжении королева и библиотека, полная более древних фигур со всего мира, она предпочла усложнить себе работу и взять индивидуальное интервью у меня. Отчасти я подозреваю, что это все ради возможности поговорить со мной. Я не виню Миру… поскольку у меня есть привычка избегать ее, как чумы. Я тот предполагаемый «крестный отец», о котором она так много слышала. Это жестоко — так часто отсутствовать, будучи живым. Ей придется простить меня. В любом случае, интервью прошло так, как я и ожидал. Мира слишком умна для своего же блага. Она видит меня насквозь, как будто я сделан из стекла, и быстро отпускает язвительные комментарии, которые скорее аналитические, чем злобные. — Моя мама говорила, что ты очень умный, что ты был тактиком, — сказала она. На это я с сожалением признался, что был пятнадцатым командиром, стараясь не морщиться при воспоминании о последней миссии Ханджи. Самоубийственной миссии, которая стала одновременно и моей инаугурацией. По мере того как сыпались вопросы, ее перо штурмовало страницы блокнота, грубо записывая все мои ответы, выпытывая и выискивая подробности, словно желая раскопать каждую щель моего сознания. Ее голод и жажда знаний были подобны отражению меня в молодости — или, возможно, того, кем я мог бы стать, если бы обстоятельства сложились немного иначе. То, как Мира стремилась к знаниям, было невероятно. Она была готова выслушать самые нелепые подробности, которые я мог рассказать, охотно приглашая меня поделиться всеми моими старыми секретами. Мира сказала мне, что хочет стать журналистом. Это подходит ей как туфелька Золушке. Она — безжалостная воровка, которая с дружелюбным лицом снижает бдительность, а затем крадет историю прямо из рук. Интересно, Мира родилась такой? Или она унаследовала худшие черты от своей мамы — от всех нас — худшие черты 104-го. Когда мы закончили, я оставил записку для Хистории. В ней я извинился. Надеюсь, Мира не прочла ее, но, честно говоря, не удивлюсь, если она это сделает. Уходя, я посоветовал ей продолжать хорошо учиться.

***

Мне 42 года. Микасе 42 года. Тебе, Эрен, 19. Сейчас декабрь. Леви умер. Это душераздирающе. Казалось, само его существование когда-то помогало нам держаться вместе в гражданской жизни. Микаса, хотя, к сожалению, и не была с ним так близка, была полностью уничтожена. Вместе с Леви исчезли последние остатки ее семьи. Она действительно стала последней. Их эра скоро подойдет к концу. Остались только она и ее сын, который познакомился с Леви, когда был слишком мал, чтобы помнить это. Микаса и Жан молились, чтобы ему никогда не пришлось раскрыть способности Аккермана. Это причинило глубокую боль всем нам, словно удар ножом по горлу. Это разрушило Габи и, соответственно, Фалько. Он стал для нее чем-то вроде наставника по жизни, чем-то вроде отца. Наблюдая за тем, как Габи рыдает, мне хотелось утешить ее. Она постоянно причитала, что до его Дня рождения оставалась всего неделя… Что-то в Леви казалось таким непобедимым — неподвластным ничему, даже старости. Но меня успокаивает осознание того, что все прошло мирно и безболезненно — наш капитан этого заслуживает. Ему воздвигли надгробие с изображением его лучшей формы. Леви держит меч, стоя в мерцающем ледяном тумане, и дерзко устремляет его к солнцу. Он смотрит на него с решимостью. С целью, заложенной в его сердце. По крайней мере, это точно соответствует тому, каким был Леви на поле боя. Непоколебимый. Неумолимый. Целеустремленный. Я надеюсь, что для таких людей, как он, все еще существуют Пути. Леви заслуживает того, чтобы посмеяться и пообщаться со своими товарищами за чашкой чая, выпивки или чего-то еще, что он предпочтет. Леви заслуживает того, чтобы его напиток был комфортной для него температуры. Леви заслуживает воссоединения с командой, которую убила моя жена. Ему было так больно... тише. Леви заслуживает того, чтобы Ханджи сидела слева от него, Эрвин — справа, а погибшие подчиненные приветствовали его с улыбками в глазах. Леви заслуживает того, чтобы покоиться с миром. Пожалуйста. Пожалуйста, капитан Леви, покойтесь с миром.

***

Мне 43. Микасе 43. Тебе, Эрен, 19. Сейчас март. У ямаийцев есть поговорка: «Тот, кто не хочет слышать, должен чувствовать». Я никогда особо не задумывался о нашем национальном гимне, но, услышав его целиком, я понял, насколько он радикален по сравнению с другими. Честно говоря, это полный пиздец! Хотя я могу с уверенностью сказать, что это не наша вина. У Парадиза никогда не было достойного шанса развить крепкую культуру вне контекста войны и гигантских людоедов — вне контекста того, что он был заперт в клетке и буквально умирал от желания выбраться наружу! Вполне логично, что наша самая большая гордость — это то, скольких безмозглых титанов мы можем разрубить на куски, сколько плоти мы можем измельчить и разорвать на части ради нашего выживания. Мы с гордостью поем о том, как на наших клинках течет кровь; об усталости, которая приходит после долгих, повторяющихся сражений. В то время как другие страны могут похвастаться прекрасными пейзажами, душевными людьми, братством и благотворительностью. У нас этого нет — мы никогда не смогли бы себе этого позволить. Я был на концерте, когда впервые услышал эту песню полностью, без каких-либо отвлекающих факторов. Это было в концертном зале, построенном в самом сердце страны. Спектакль проходил для десятков наших уважаемых гостей со всего мира. К моему удивлению, его исполнила Мира. Наш гимн «Посвяти свое сердце» описывает адский пейзаж, который звучит невероятно дико для меня, пережившего его, поэтому я могу только представить, насколько безумным и вопиющим он кажется нашим иностранным гостям! Это песня обреченности и уныния, в которой звучат мощные инструменты и жуткий вокал, подчеркивающий тех немногих упрямцев из нас, которые осмелились бороться с судьбой — бороться с несправедливыми картами, которые нам выпали в этом жестоком мире, — ради тех, кого мы потеряли. В ней есть потенциал для поднятия настроя... Но в каком-то смысле именно эта песня безмолвным эхом звучит в тех самых сердцах, которые мы посвятили, побуждая нас двигаться все дальше и дальше в неверном направлении. Я не уверен в себе, стоя на пороге того, что мы натворили. Но дело уже сделано — наши сердца больше не принадлежат нам, и мы не можем просить их вернуть. Они принадлежат государству, Парадизу, Элдии. И Мира продолжит петь эту пропитанную кровью песню.… громко и бесстыдно, как птица, не подозревающая о жестокой правде своих слов и о том, как глубоко они ранят.

***

Мне 43. Микасе 43. Тебе, Эрен, 19. Сейчас апрель. Энни говорит, что я слишком привязан к своим записям. Я сказал ей, что они — одна из главных вещей, поддерживающих мою жизнь. Она закатила глаза, сказав, что я цепляюсь за прошлое, и это нездоровая пытка. Особенно учитывая тот факт, что эти воспоминания и так преследуют всех нас, и мне незачем бежать к ним, ища новых мучений. Я мазохист, всегда им был. Ищу неприятностей, не имея ни малейшего желания отбиваться от несчастий, которые сваливаются на меня впоследствии. Если, конечно, не считать, что я сражаюсь за других. Потому что я недостаточно хорош, чтобы за меня боролись. Ты ненавидел это во мне, да? Ты говорил, что это делает меня слабым, ненужным и невыносимо хрупким. Я бы хотел, чтобы ты поговорил со мной. Я хочу, чтобы мертвые заговорили вновь. Я пишу эти записки, потому что так сильно хочу прикоснуться к тебе. Даже сейчас, спустя столько лет. Но не могу. Мир так сильно изменился за последние несколько десятилетий. И все же, вместо того чтобы радоваться этому, я пытаюсь заставить тебя вернуться в мои мысли, в мои сны, в мои маленькие отрезки путей, которые больше не сходятся, в мой маленький песочный замок на берегу моря. Эти тонкие листы бумаги — все, что у меня есть. Это единственное, что я могу сделать, чтобы сохранить тебя живым. Даже если это ограничится тобой, существующим только в моей голове. Я ненавижу тебя. Почему ты заставил меня чувствовать это? Почему я не могу избавиться от этого? Ты заразил меня. Когда Энни прочитала меня как открытую книгу, как она всегда это делала… Я мог только пожать плечами. Потому что что, черт возьми, можно на это сказать? Она права. Может быть, в качестве последней пытки я опубликую свои самые постыдные мысли и запятнаю свое имя. Может быть, это станет поучительным моментом для остального мира, когда он будет читать жалкие, беспорядочные, сырые мысли человека, который явно потерял себя. Это подскажет им, чего не стоит делать… на кого не стоит быть похожим. Я люблю Энни. Я очень сильно люблю ее. Я рад, что мы вот так связали себя узами брака. Она словно создана для меня. Независимо от обстоятельств нашей встречи, даже океан не смог бы нас разлучить. Я благодарен за это. Навсегда. Всякий раз, когда я слишком глубоко погружаюсь под груз собственных мыслей, Энни вытаскивает меня оттуда — прорывается сквозь тяжелые камни в моей голове, чтобы добраться до меня. Как шахтер, добывающий сокровища. Она дорожит мной. Она уважает меня. Она любит меня. Таким, какой я есть. И все то дерьмо, что скрывается за этим. Сегодня вечером я обниму Энни еще крепче. Я люблю ее. И я люблю тебя.

***

Мне 43. Микасе 43. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июнь. Отец Энни умер. Энни сказала, что он был тем, что поддерживало в ней жизнь. От ее слов у меня едва не перехватило дыхание. Энни всегда была подавлена, но моего присутствия рядом было достаточно, чтобы поддерживать ее в море отчаяния. Теперь я боюсь, что одного этого недостаточно. Одной любви недостаточно. За последние три недели Энни плакала больше, чем за всю свою жизнь. Я обнимал ее до такой степени, что она устала от моих прикосновений — устала чувствовать, как мои руки обхватывают ее. Я изолирован от Энни. Она не хочет говорить. Я ненавижу это. Я хочу помочь ей, хочу знать, о чем она думает… но я не могу ничего сделать. Она отталкивает и прячется от меня. Я знаю, что некоторые вещи трудно сказать. Я бы хотел, чтобы Энни показала мне. Ее отец — единственный, кто мог бы ее утешить. Для этого мне хотелось бы, чтобы наши мертвые заговорили снова. Она меня пугает. Она теряет вес. Что-то эгоистичное и импульсивное во мне хочет сказать Энни, что потеря родителей — это не конец света, но это самые худшие слова, которые можно сказать, и я это знаю. Это не просто бесчувственно. Это бессердечно. Я бессердечный. Но мне плевать на ее отца, мне важна Энни… и она пугает меня. Ее горе пугает меня.

***

Мне 44. Микасе 44. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июнь. Ровно через год после смерти отца… Энни покончила с собой. В своей записке она написала, что любит меня и что я слишком хорош для нее. Я мог бы рассмеяться, если бы каждый день не бился в конвульсиях от тоски и не захлебывался под тяжестью собственных слез. Тяжелые мысли в моей голове становились только тяжелее в ее отсутствие. Я не знаю, почему Энни так высоко оценила меня, произнеся такие слова. Может быть, она видела меня через розовые очки. Может быть, в последние минуты своей ясности она видела меня и могла уловить во мне только хорошее, даже если оно так сильно затмевало все остальное. Вероятно, Энни испытала эйфорию, наконец-то попрощавшись с миром, от которого давно была оторвана. В каком-то смысле это меня утешает, но эгоизм во мне все еще хочет вернуть жену. Сюда. Ко мне. Энни молча поддерживала меня, когда у нее не было слов. Она смахивала челку с моих глаз и одаривала дерзкой улыбкой, которая предназначалась только мне. Энни поглаживала мои плечи, пока я писал в своем дурацком дневнике. Целовала меня в шею. Проводила зубами по моей коже. Все, что угодно. Она любила меня. Я любил ее. Я люблю ее! Надеюсь, ей не было больно. Если бы Энни сказала мне о своих планах, мы могли бы уйти вместе. Это было бы лучше, чем то, что она оставила меня одного. Но я знаю, каково это… Возможно, Энни почувствовала бы себя виноватой эгоисткой, если бы заговорила об этом. Но я думаю, что поставить меня в такое положение — это еще более дьявольский поступок. Я очень надеюсь, что ей не было больно. Моя милая девочка. Моя Энни… Все меня поддерживают. Знать, что наши узы не иссякли, несмотря на сложные жизни, в каком-то смысле освежает. Райнер плакал о ней, как будто они были лучшими друзьями. В оцепенении от горя я нашел это очаровательным. Он остался со мной на некоторое время, помогая привести все в порядок, хотя мы оба активно разваливались на части. Однажды я умолял Райнера не делать того, что сделала Энни. Он умолял меня не делать того же. Пообещал, что избавится от всех своих пистолетов, чтобы избавить себя от искушения всякий раз, когда его мысли будут омрачаться. Мы проводили дни, плача вместе и превращая себя в шелуху, как пустые титаны без человека на затылке, испаряясь и исчезая в атмосфере. Райнер крепко обнимал меня каждый раз. Я каждый раз пачкал его рубашки. И никто из нас не жаловался.

***

Мне 44. Микасе 44. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июль. Райнер вернулся домой, в Марли. Мне было больно отрываться от него — единственного человека, который знал Энни дольше, чем я. Но у Райнера есть семья, к которой он должен вернуться, поэтому, конечно, он не может проводить время, утешая меня на нашем крошечном островке в моем еще более крошечном доме. Когда он уехал, Микаса и Жан взяли меня к себе на время. На самом деле это потому, что они не доверяли мне оставаться одному. Мой дом слишком пуст. Мне нужен шум других голосов, иначе мой разум может создать свои собственные. Они беспокоятся о моем рассудке. Я их не виню. Я тоже беспокоюсь об этом. Они втроем составляют хорошую компанию, особенно их сын. Именно живя с ними, я узнал, что Мисао все это время носил элдийское имя. Обычно его произносят только тогда, когда он попадает в беду. Их семейный балаган очень забавен: Жан с опаской косится на сына, когда тот пытается сделать что-то опасное или просто глупое. Жан предлагает ему более безопасный способ сделать то же самое. Здесь много смеха. А Мисао, пришедший не из мира смерти и боли, умеет читать мои настроения и находит способ заставить смеяться над детскими шутками, которые на самом деле не имеют смысла, при этом улыбаясь и демонстрируя свой выпавший зуб. Мисао много разговаривает со мной — обо всем, что кажется ему интересным… И я слушаю его бредни, потому что его невинный голос скрашивает темную дыру внутри меня. Наблюдая за ним, я замечаю, насколько огромна разница между ним в десять лет и нами в этом же возрасте. Интересно, так ли на самом деле должны выглядеть десятилетние? Ему не только разрешают быть ребенком, но и поощряют! Мы были просто скотом, как ты говорил. Мы никогда не могли позволить себе роскошь детства. Никому из нас, независимо от того, где мы находились на карте, пока в наших жилах текла кровь Имир, не разрешалось быть детьми. Мы были либо скотиной, прячущейся за стенами, либо малолетними титанами. И все же мы боролись против своей судьбы, за свое право жить и жить хорошо, чтобы теперь наблюдать это в своих потомках. Мисао сказал что-то глупое об игре, которую он придумал вместе со своими одноклассниками. Кажется, он пытался научить меня играть, но я не совсем понял правила. Честно говоря, они были довольно странными — нужно было прыгать на одной ноге и крутиться. Неважно, что бы я ни говорил, это забавляло Мисао настолько, что он смеялся до слез. И я, вечно слабый перед его чарами, тоже не сдержался. Думаю, в тот момент Мисао понял разницу между своими и моими слезами… Потому что он крепко обнял меня. Мне показалось, что если существуют дьяволы, то и ангелы тоже должны. Я плакал как ребенок в объятиях ребенка.

***

Мне 50. Микасе 50. Тебе, Эрен, 19. Сейчас май. Мне поставили официальный диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство». Не могу сказать, что я удивлен. Мы все это чувствовали, просто у нас никогда не было для этого названия. На самом деле, я бы сказал, было совершенно очевидно, что после Гула у всех нас был шок. Особенно у тех, кто был в гуще событий. Просто мы были слишком упрямы, чтобы пройти диагностику. Я лучше буду скрывать свои наказания, чем прибегну к лекарствам. Таблетки, чаи и травяные сборы следует использовать для лечения людей, чьи семьи были разрушены прямо у них на глазах. Это было бы лучшим применением лекарств. Этим людям еще есть что дать миру — много величия, запертого в их сознании за толстыми стенами травмы, которые нужно сломать и открыть. Я уже отдал все свои силы. Я служил. Странно, однако, что у этой психической болезни, которая десятилетиями носила на себе мои кости, появилось название. Как будто теперь, когда у нее есть имя, она стала еще сильнее, и ее власть надо мной неуклонно крепнет с каждым часом. Очень, очень странно. Вдобавок к тревоге и депрессии я клинически безумен. Это комично. Наверное, это и есть свобода. Свобода в твоем мире. Правда, Эрен? Свобода сводить себя с ума и чувствовать, как все самые дикие, самые мрачные мысли атакуют тебя в пределах твоей собственной психики… Я имею в виду… Посмотри внимательно на то, во что превратился твой друг. Я старик, пишущий письма призраку мертвого подростка. Я давно должен был отпустить тебя. Но я не могу. Я отказываюсь. Упрямо. Я могу только сидеть здесь и писать записки, страдая в мире, который по-прежнему молчаливо и по праву ненавидит меня, подозревает и ждет момента, когда я снова стану Колоссальным и отступлю от всех слов, которые обещал. Они все еще ходят вокруг меня на цыпочках, боясь, что я взорвусь. Они смотрят под тонким взглядом человеческого уважения и презирают меня. Но не за то, что сделали мои предки два тысячелетия назад, а за то, что сделал я, всего несколько десятилетий назад. Как бы ни пытались мои разум и тело убедить меня в обратном, ведь жизнь так коротка и быстротечна, — я не могу избавиться от суровой истины: последствия того, что мы сделали, сотрясают мир и сегодня. И будут сотрясать его еще долгие годы. Так же, как это сделал первый Фриц, так же, как это сделала Имир! Новый мир, который мы построили, запекся в крови и ужасе. Доктор говорит, что мне не стоит нервничать, потому что это вредно для сердца… Интересно, о каком сердце он говорит? Ты забрал его с собой в могилу. Половину. Первую ее часть. Энни забрала с собой вторую. Как эгоистично с вашей стороны.

***

Мне 51. Микасе 51. Тебе, Эрен, 19. Сейчас апрель. За Мисао по пятам ходят птицы. Люди всегда замечали это, но с возрастом стало заметнее. Чем больше он растет, тем больше маленьких лесных существ следят за каждым его движением. В этом есть что-то сказочное. Это настолько же очаровательно, насколько и неудобно. Мисао сказал мне, что ненавидит это, потому что жутко, когда животные следуют за ним в таком большом количестве, маршируя друг за другом, только чтобы быть рядом с ним. Сначала это было забавно, но, увидев, как сильно это его беспокоит, мое настроение тоже упало. И тут меня осенило. Пути. Координата. То, что мы больше не имеем доступа к ним, не означает, что их больше не существует. Эрен… Если это ты — твое сознание, манипулирующее реальным миром через этих животных, говорящее с сыном Микасы… Остановись. Лучше бы этого не было. Лучше бы это было не то, о чем я думаю. Но этот мир настолько жесток и извращен, что такое вполне может быть… Остановись. Оставь его в покое. Мисао может быть похож на Микасу, он может быть похож на Жана, но он не они. Он не знает тебя, он не твой друг. Он ничем тебе не обязан. Мисао всего семнадцать. Он еще ребенок. Позволь ему быть ребенком. Ему не нужно взрослеть так, как мы. Он влюблен в девушку из своей школы. Кажется, ее зовут Ноэми. Мисао хочет пригласить ее на танец. Он по глупости попросил у меня совета. Говоря о ней, он смеется и краснеет так же, как Микаса, когда ей слишком холодно. Мне нравится на это смотреть. Я хочу, чтобы он оставался ребенком как можно дольше. Он жаловался на свою оценку на уроке естествознания. Это должны быть его единственные проблемы, его единственные заботы. Я не хочу говорить с ним о Путях. Я не хочу рассказывать ему длинную историю о том, как все элдийцы связаны между собой и встречаются в духовной точке, где пересекаются жизнь и смерть. Я не хочу, чтобы мне пришлось объяснять ему о тебе. Не вмешивай его в это. Ты причинил Микасе достаточно боли. Пожалуйста. Побеспокойся о Хистории и Мире. По крайней мере, в этом будет больше смысла.

***

Мне 55. Микасе 55. Тебе, Эрен, 19. Сейчас сентябрь. Жаль, что я не смог поговорить с Прародительницей. Я хотел бы допросить ее. Две тысячи лет планирования — и это лучшее, что она смогла придумать? Неужели ее разум был настолько раздроблен, что она считала, что свободу можно получить только с помощью террора и насилия? Было ли это потому, что милитаризм и рабство — это все, что она знала? Неужели ее разум был так сильно искалечен, что она думала, будто живет только благодаря Микасе, которая намного сильнее ее и лучше во всех отношениях… Она действительно думала, что извращение ее привязанности к тебе и принуждение к действию — единственный способ? Жаль, что я не могу допросить ее! У нее было 2000 лет, и она решила быть дурой. Жалкой дурой, которая потянула тебя за собой на дно. Ты видел ее воспоминания? О прошлом и будущем? Ты чувствовал их? Это пугало? Вы оба использовали всю эту боль, чтобы заключить сделку друг с другом. Вы были друг для друга земляными дьяволами. Это была сделка, основанная на ненависти, которая была старше вас обоих и длилась более двух тысячелетий. Ненависть, которая стала неотъемлемой частью большинства человечества. Если Бог существует, я хотел бы спросить его, почему он осмелился создать таких людей, как мы. Оньянкопон клялся, что бог — это любовь. Всепоглощающая, страстная любовь к друзьям, семье, народу и даже незнакомцам, просто за то, что ты родился в этом мире. Но, глядя на свои морщинистые руки, покрытые венами, по которым течет здоровая кровь… Живя полноценной жизнью, построенной на прахе тех, кого я растоптал в мясистое красное пюре и сварил заживо, я вижу только ненависть, пропитавшую каждую клеточку моего существа. Как будто это и было целью этого «высшего творца». Использовать меня в качестве игрушки. Заставить меня и всех нас осознать наши страдания, чтобы они ударили по нам еще сильнее. Как будто игра была недостаточно сложной. Я бы предпочел быть бездумным. Я скучаю по своей Энни. Она любила меня, несмотря ни на что. Она была чистой любовью. Она была моей женщиной. Она была сутью всего, что мне было нужно, чтобы продолжать двигаться вперед. Я так сильно хочу обнять ее. Я скучаю по ее мягким волосам и теплым объятиям. По тому, как ее рука всегда оказывалась на моем лице, когда мы спали. Я скучаю по мгновенному взаимопониманию между нами, по невидимым шрамам, которые мог понять только титан-перевертыш. Глубокие порезы мгновенно заживали в потоке пара, который сохранял нашу кожу невероятно чистой и нежной, как у младенца… Мне нужна моя Энни. Мне нужна моя девочка! Может быть, мне стоило остаться в доме Микасы и Жана подольше. Но возвращаться сейчас очень неловко.

***

Мне 55. Микасе 55. Тебе, Эрен, 19. Сейчас июнь. Мира выходит замуж. Хистория счастлива и не перестает плакать. Это мило. Свадьба — событие национального масштаба, с огромной аудиторией и трансляцией на всех радиостанциях страны. Королева произнесла речь о том, какой замечательной девушкой выросла Мира. Она восхваляла добрый характер этого человека. Хистория также добавила несколько зашифрованных фраз о борьбе, которые имели значение только для тех, кто лично знал королевских особ. Жених приятный. По-видимому, они познакомились в офисе, потому что Мире нравилось работать, хотя у нее и не было в этом острой необходимости. Поначалу это вызвало небольшой скандал, ведь он был простым человеком и вдовцом, но Мира влюбилась по уши и сразу поняла, что этому мужчине суждено быть с ней. Ее слова. Судьба. Он мудр и благосклонен. Это именно то, что было нужно Мире, чтобы придать силы ее необузданным амбициям и желаниям. Хистория взволнованно шепнула мне, что уже следующим летом у нее может появиться внук. От этой новости я резко сглотнул, словно поперхнулся воздухом. Я и не подозревал, как быстро растут дети. Поколение после нас уже готовилось к появлению следующего.

***

Мне 60. Микасе 60. Она умерла! Тебе, Эрен, 19. Сейчас сентябрь. Наш лучший друг, наш якорь, наш рыцарь… Микаса умерла. Меня вырвало, когда я узнал эту новость. Мне сразу же пришлось собрать вещи и вернуться к Мисао и Жану, чтобы проверить их состояние. Мы спланировали ее похороны, и я взял на себя большую часть логистики. Жан был слишком сломлен. Он не мог притворяться и плакал часами напролет. Я никогда не видел, чтобы Жан так плакал. Да и не знал, что он вообще умеет это делать. Но я понимаю. Это большая потеря. Такая, что разрывает грудную клетку. Такая, от которой хочется переломать себе ребра, потому что грудь так сильно сжимается при одной только мысли об этом — словно собственное тело атакует тебя. Я стараюсь соблюдать приличия ради Жана, и особенно ради Мисао, но я тоже теряю самообладание. Микаса так же тяжело давит мне на сердце, как и Энни, как и ты. Мне больно быть здесь одному. Как будто у меня отрывают части тела. Больно смотреть на ее лицо через Мисао, пока он вопит. Гортанный крик горя, рассекающий губы, который разрывает органы и оставляет ощущение, что ты проглотил осколки стекла от напряжения. Крик, который сушит глаза и смачивает всю одежду водой, которую ты не можешь сдержать. Крик горя, потому что ушла жизнь. Крик, потому что это так неожиданно и непостижимо! Он не заслуживает этого. Не заслуживает. Жан доходит до того, что перестает плакать и просто смотрит на пустые места, которые раньше занимала Микаса. Я сказал ему, чтобы он спал со мной в гостевой комнате. Не знаю, правильно ли я поступаю, но лучше пусть он будет у меня на виду, чем один, впитывая тот факт, что человек, который раньше спал на этой кровати вместе с ним, больше не вернется. Меня беспокоит, что Жан такой тихий. Я знаю, что его мысли бегут со скоростью мили в минуту, но он не разговаривает, и мне приходится гадать. А я не могу помочь тому, чего не знаю. Но мне знакомы эти чувства. И они ни с кем не согласуются. Они ощущаются так же остро, как и приходят, и разрушают все. Горе — одно из худших чувств в мире. Он не заслуживает этого. Микаса, почему? Почему ты не могла дать нам еще каких-то десять лет? Когда ее тело подготавливали, я проследил, чтобы они положили ее на покой в шарфе. Микаса бы этого хотела. Он придает ей молодость, что меня утешает. Эта вещь была ее защитой, была ее якорем для здравомыслия и рассудка. Так же, как Микаса была моим. Уважаемые гости из Хидзуру приехали выразить свои соболезнования. Я думаю, это из-за крови Микасы. Я не знаю. Полагаю, подробности не имеют значения. Микаса была важна для многих людей по многим причинам. Мисао вскоре сказал нам, что хочет покинуть остров, потому что он кажется ему слишком ограниченным. Ужасно знакомые слова. Он говорит, как ты. Мисао говорит, что хочет исследовать мир вместе с Ноэми. В этом он похож на меня. Жан неохотно дал свое благословение. Было одно условие, и оно заключалось в том, что Мисао должен был подождать с поездкой до следующего года. Жан не мог остаться без сына, не так скоро. Мисао — хороший ребенок, понимающий, поэтому он согласился. Мы еще немного поплакали вместе, погрузившись в болезненный цикл скорби. Каждый следующий день казался таким же, как предыдущий. Ночью я обнимал Жана, пока он рыдал. Я приберегал свои слезы на то время, когда он уже засыпал. По иронии судьбы, я думаю, что единственное, что могло бы расслабить меня в таком состоянии, — это крепкое, успокаивающее присутствие Микасы. Пока Жан спал, я предавался воспоминаниям. Так продолжалось почти всю ночь.

***

Мне 61. Микасе 60. Тебе, Эрен, 19. Сейчас ноябрь. Жан и Конни умерли один за другим в течение десяти дней, и эта новость сразу же вывела меня из строя. Я уже давно не чувствовал себя настолько выбитым из колеи, но, пережив сразу две тяжелые утраты, я потерял равновесие. Я не контролировал себя. Я был заперт в собственном теле, кричал и боролся, чтобы выбраться наружу, чтобы добраться до них. Моих друзей больше нет. Моей семьи больше нет. Жан умер с разбитым сердцем, что печально и поэтично… и отвратительно до глубины души. Конни погиб в ужасной автомобильной катастрофе. Это просто невезение. Судьба подвела его. Все дело в том, что Конни оказался не в том месте не в то время. Умереть вот так — это худший способ уйти из жизни. Ужасная новость, которую можно сообщить близким. Эта смерть должна была настигнуть кого-то другого. Она должна была настигнуть меня. Несчастный случай был настолько серьезным, что гроб пришлось держать закрытым. Ради нашего блага никому не разрешалось видеть его тело. Я пытаюсь сглотнуть постоянный поток кислой желчи в горле, но я уже старик, и мое тело стало намного слабее. Горе безжалостно пронзает меня, как пули. Я могу сказать это только потому, что знаю, каково это — чувствовать пулю. Это чувство никогда не забывается, как бы давно оно ни было. Почему я все еще здесь? Конечно, я сделал достаточно. Я совершил немало добрых дел. Я пытался искупить наши грехи. Я повеселился и завел друзей. Я построил достаточно мостов или, по крайней мере, заложил основы, чтобы другие могли их достроить. Разве мне не пора уходить отсюда? В такие моменты я жалею, что тринадцатилетнее проклятие больше не действует. По крайней мере, тогда бы я умер молодым и красивым, с меньшим багажом за плечами. Эрен. Ты дал нам больше времени, Эрен. Больше жизни. Больше возможностей сделать лучше и облажаться. И почувствовать, как от каждого решения, к лучшему или худшему, отдаются отголоски. Свобода, к которой ты неустанно стремился, оставила меня последним. Наших друзей больше нет. 104-й расформирован. Испарился, как вода, и больше никогда не будет восстановлен. Эрен, я хотел бы, чтобы наши мертвые заговорили снова.

***

Мне 63. Микасе 60. Тебе, Эрен, 19. Сейчас январь. Они хотят забрать наш ледяной камень. Вернее будет сказать, что они всегда хотели наш ледяной камень, но теперь они готовы загнать нас в угол и запугать, чтобы заполучить его! Никто больше не хочет работать под предлогом вежливости и культурной деликатности. Но в то же время никто не хочет снова вступать в войну, особенно так скоро. Они наложили на нас санкции. Нам запрещено торговать в портах. Некоторые страны ввели эмбарго против нашего острова, если мы не согласимся урезать им процент от добычи ледяного камня. Это удар по нашим финансам и нашим шахтерам. Они говорят, что это послужит компенсацией за экологический и культурный ущерб, нанесенный Гулом Земли. Я подозреваю, что за всем, что они делают, могут стоять скрытые мотивы, но в то же время я не могу винить их за их рассуждения. Если бы это зависело только от меня, я бы, наверное, принял их слова за чистую монету. Я слишком устал, чтобы утруждать себя долгими рассуждениями. Это было сорок четыре года назад, чуть меньше полувека. Люди, пережившие Гул, все еще живы и справляются с последствиями — ожогами, потерянными конечностями, раком от вдыхания дыма, непоправимым психическим ущербом, потерей семей, культур, имущества. Да много какими. За каких-то четыре дня целые наследия были стерты с лица земли, а нации затоптаны ниже уровня моря! Это дело рук нас, нашего поколения, а не наших предков. Конечно, люди хотели бы получить какую-то компенсацию, и хотя мы не можем вернуть утраченное, мы можем дать денег. Но… Мы только что догнали весь остальной мир. В социальном плане. Политически. Технологически. Мы не можем рисковать и снова отстать. Тогда нас снова начнут использовать в своих интересах. У нас достаточно денег, чтобы позаботиться о себе. Но у нас не так много денег, чтобы начать их раздавать, особенно если мы должны всему миру! Я пожилой человек, так что меня это не коснется. Но как насчет поколений за моей спиной, которым придется разбираться с этим бардаком? Поколение Миры и Мисао? Это то, что мы с тобой ненавидим больше всего — разгребать грехи предков. Хотя, полагаю, ты ненавидел это только тогда, когда так поступали с нами. Не знаю. Я просто не хочу отдавать этот камень. Пока не хочу. Это наш единственный козырь. Но это сильная группа сверхдержав — Тамерика, Нексика, Марли, Дегипет, Остралия и Франция. С каждым днем список стран-участниц становится все длиннее. Они привлекают все больше и больше поддержки со стороны остального мира. Мы снова становимся разделенными, и, что еще хуже, мы становимся в меньшинстве! Я не могу отделаться от ощущения, что назревает новый конфликт, несмотря на то, что все говорят… Как все стараются избегать слов, которые можно было бы расценить как заявление. Я очень надеюсь, что это просто посттравматическое расстройство. Я слишком остро реагирую. Я драматизирую. Да. Драматизирую.

***

Мне 63. Микасе 60. Тебе, Эрен, 19. Сейчас февраль. Эрен, была ли у тебя с Имир цель прекратить войну? Ты манипулировал Прародительницей или она манипулировала тобой? Честно говоря, я не знаю, что бы предпочел услышать. Надеюсь, ты не выполнял приказы травмированного ребенка. Неудивительно, что вы двое придумали такой безумный план. Не нужно быть умным, чтобы понять, что конфликты — часть человеческой природы. Пока существуют люди с разными идеалами, будет и война… Значит, вы двое решили покончить с войной, убив людей, которые сделали ее возможной? Если бы мы не убили тебя, ты бы просто убил всех? Это победа? Это свобода? Твоя совесть была бы спокойна? Ты считаешь это правильным? В Путях ты показал мне мир, лишенный всякой человеческой жизни, изобилующий растениями, животными и великолепными пейзажами, которые мы могли бы исследовать только вдвоем, не отвлекаясь на взгляды других людей или человеческие лица, которые не совсем похожи на наши. Я внушил тебе эту мысль, показав книги о мире. Я согласен с этим. Но ты дошел до крайности. Ты бы убил всех азиатов, африканцев и жителей Среднего Востока? Многие из которых были такими же, как мы. Они жили в своих изолированных домах, занимались внутренними проблемами и не беспокоили никого другого? Наказал бы ты их за то, что они родились за пределами наших трех стен? Значит ли это, что они не достойны и волоска твоего милосердия? Действительно ли мы — только мы, небольшая горстка людей за стенами, достойны твоей любви и защиты? Значит… Просто… «к черту все остальное человечество»? Это то, что пришло тебе в голову? Если ты видишь эти дневники, кто их читает? Эрен или Имир? Вы оба? Должен ли я считать вас одним человеком? Эрен, я бы хотел, чтобы мы повзрослели вместе. Интересно, каким бы ты стал, наблюдая за тем, как стремительно меняется наш мир. Они все еще приближаются к нам, запирая нас в клетке. Они говорят о ледяном камне.

***

Мне 65. Микасе 60. Тебе, Эрен, 19. Сейчас декабрь. Я болен. Каждый день я нахожусь на грани смерти, и это чертовски ужасное чувство. Но, возможно, заслуженное. За каждую жизнь, которую я отнял, я делаю слабый вдох, от которого у меня разрываются внутренности. Это великолепно. Словно реквием, играющий в моей груди. Я делаю миллион вдохов в день и страдаю от каждого из них. Это ужасно. Чертовски ужасно. Но это здорово. Я ношу свой кашель как почетный знак. Как будто я посвящаю им всем свое сердце. Когда я сплевываю кровь в носовой платок, я улыбаюсь. Смерть приближается. Если мне повезет и после этой жизни не будет наказания, то я смогу отдохнуть. А если будет, то… хотя бы сменю обстановку. Что бы там ни было, я устал быть здесь в полном одиночестве. Если мертвые могут говорить только друг с другом, то я рад. Потому что скоро я поговорю с тобой. Не могу дождаться, друг. Я люблю вас всех.

***

Мне 66. Микасе 60. Тебе, Эрен, 19. Сейчас март. Я не буду драматизировать и буду краток. Я умираю. Я хочу воссоединиться с теми, кого я люблю. С единственными людьми в истории, которые когда-либо понимали меня: с моей женой, моими товарищами, моими лучшими друзьями и бывшими возлюбленными. Я застрял в больнице, подключенный к аппарату, который заставляет мое тело продолжать работать. Это выдающееся достижение науки. Человеческое упрямство поражает меня тем, на что оно способно. Я просто хотел бы, чтобы эти люди не были так привязаны ко мне. Они отчаянно стараются сохранить мне жизнь. Я для них живой символ, от которого они не хотят отказываться. Я — пережиток старого режима, последний уцелевший герой, но мне больше не нужно здесь оставаться. Я собираюсь пожертвовать деньги и опубликовать свои дневники. Все было спланировано задолго до этого. Я прожил свою жизнь. Я пересек самые красивые горные хребты. Я вдыхал самый свежий и чистый воздух. Я собирал самые редкие и великолепные цветы. Я слышал самые музыкальные языки. Я видел самые трогательные выступления иностранных племен. Я слышал дружеские возгласы людей, которые никогда не сталкивались с человеком с белой кожей, «желтыми» волосами и голубыми глазами. Я пробовал самые необычные, самые восхитительные блюда, наполненные вкусами и приправами, о которых мы и не подозревали. Я видел самую красивую архитектуру и общался с самыми яркими умами мира. Я побывал на лучших семинарах и саммитах. Я научился есть сырую рыбу палочками. Я слышал страстные крики в стиле хака и нежные плавные движения и улыбки в стиле хула. Я подкрашивал глаза темной тушью и проплывал по бескрайним просторам золотого песка. Я путешествовал с благотворительными миссиями, восстанавливая города, пострадавшие от Гула. Я лично произносил речи с извинениями. Я обещал перемены и руководил усилиями по их осуществлению. Я был дипломатом, политологом, героем войны, террористом, участником мировой игры. Я возделывал землю на сельскохозяйственных угодьях, которые были сожжены адским пламенем титанических шагов. Я обнимал семьи. Семьи избегали меня и проклинали на тех же прекрасных языках. Это было весело. Болезнь разрушает меня изнутри. У меня больше нет сил продолжать писать. Не могу дождаться, когда увижу вас всех. Я скучаю по вам. Кто бы мог подумать, что Колоссальный титан потерпит поражение от чего-то столь обыденного? Это забавно. Думаю, что написание для меня закончено… Я люблю вас всех. Несмотря на все свои странные чувства и сложности, Армин Арлерт.