И грянул гром

Гермиона

      — Скорее, проходите за мной, — произносит Гермиона, задыхаясь от усталости. Кастор, шипя от боли сквозь сжатые зубы и истекая кровью, опирается на плечо сестры. — Нас никто не будет здесь искать, а когда найдут, мы будем сражаться. Я понимаю и разделяю ваши опасения насчет использования магии, но думаю, что остаться живыми будет все же приятнее, чем умереть. Даже если мы что-то исказим, оно исчезнет вместе с возвращением реальности в правильное русло.       Дом капитана Розье, покрытый изнутри пылью и паутиной, встречает их зловещей, мертвой тишиной. Судя по слою грязи, никто не бывал здесь уже больше года после того, как вынес почти что все ценные вещи и мебель. Только золотоволосая Мадонна с картины на площадке лестницы глядит на них скорбно в свете трех огарков свечей, которые Гермиона зажгла, используя навыки беспалочковой магии.       Вероника помогает брату сесть на кушетку, с которой Гермиона предупредительно сдергивает чехол. Некоторые вещи в гостиной чудом уцелели, а, возможно, их просто не успели утащить до того, как наложили несложные запретные чары для проникновения.       — Рана серьезная, — Гермиона бегло осматривает кровоточащее предплечье и левый бок Кастора, пострадавшие от кинжалов напавших на них в таверне ищеек Мраксов. — Если я ее не вылечу, к утру вы умрете от потери крови. Выхода нет, но прежде я наложу на дом все защитные чары, которые знаю, потерпите.       Прихрамывая от удара в ногу, Гермиона подходит к покосившейся двери и сосредоточенно произносит все доступные ей заклинания, отчетливо понимая, что они скроют их не только от глаз ищеек, но и от Северуса. Из таверны они убегали в спешке, опасаясь за свою жизнь и тяжелые раны Кастора, так что оставить Северусу подсказку не представлялось возможным.       Опустив палочку, Гермиона несколько секунд раздумывает, пытаясь представить, куда отправится Северус, если не обнаружит их на месте. Ее собственные глубокие царапины от вражеской шпаги больно саднят, но досада от ощущения собственной глупости раздражает ее сильнее.       Она предполагала, что за день их никто не вычислит и не найдет. Дура!       — Покажите ваш порез, — качнув головой, произносит Гермиона, повернувшись к Веронике. Та только смущенно приподнимает плечо. — Что такое?       — Он исчез. Вспыхнул золотистым светом и зажил, — щеки Вероники розовеют. — Наверное, это медальон меня оберегает, как вы считаете?       — Вероятнее всего. — Гермиона решительно поднимает палочку и направляет ее поочередно на раны Кастора. Тот стискивает челюсть, стойко терпя неприятное заживляющее заклинание. — Все, вашей жизни временно ничего не угрожает, но ляжем спать мы сегодня голодными. Рисковать нашей безопасностью, чтобы раздобыть еду, я не собираюсь. Устроимся здесь, в гостиной, чтобы в случае нападения держаться вместе.       Вероника, утомленная и потрясенная произошедшим, засыпает почти сразу, свернувшись на диванчике. Кастор, вздыхая, ворочается, то натягивая порванный плащ, то скидывая на ноги. Гермиона же, размышляя, куда отправится Северус, лежит с открытыми глазами, глядя в белеющий в темноте потолок.       — С утра я пойду к мадам Лестрейндж, — произносит наконец Гермиона уверенно, подложив локоть под голову. — Насколько я поняла, она находится не то чтобы в опале, но при дворе ее не жалуют. Сложно сказать, какие у нее отношения с дочерью в этой реальности. Элизабет — непростая натура, власть может легко ее испортить. Рано или поздно нас все равно схватят, так что правильнее предпринять все, что в наших силах, чтобы попробовать спасти положение. Я, конечно, не знаю, что выберет Северус, но я бы на его месте решила, что нас всех забрали в Тауэр. Вы возьмете два зелья исчезновения, выпьете их и останетесь здесь. Зелье действует сутки: если я не вернусь, ищите меня или у мадам Лестрейндж, или в тюрьме.       Сосущее чувство голода вперемежку со страхом заставляет Гермиону вспомнить те бесконечные месяцы, когда они втроем скитались по стране, укрываясь от сторонников Волдеморта. Зло никогда не будет полностью побеждено, пока человек существует на планете: окончательное избавление от зла — опасная иллюзия, в которую нельзя верить. Зло живет в каждом человеке в той или иной мере, но только с теми, у кого в сердце нет ни капли света, необходимо сражаться и уничтожать — с такими, как Фабиан. Северус, наслушавшись от нее пересказов различных философских идей, с саркастическим удовольствием подхватил убеждение Канта о том, что человек — злое животное, прибавляя, что оно не только злое, но и глупое. И напоминал об этом всякий раз, когда мракоборцы Кастора совершали незначительные ошибки.       Впервые за последние годы расставшись с Северусом так надолго, Гермиона вдруг остро ощущает его отсутствие, и в голову лезут осторожно сказанные им слова о том, что она проводит слишком много времени в Министерстве. Да, много. Такой уж она человек, ей бесконечно надо действовать, создавать, бороться — и не останавливаться. Ей хочется смотреть, как ее идеи одобряются, внедряются в жизнь, улучшают взаимодействие внутри общества, и порой она совершенно забывается. Северусу ничего этого не нужно — кроме часа или двух наедине со своими котлами и пробирками. Это его способ анализировать и размышлять, сводить в сознании невидимые нити и связывать их воедино.       Щеки ее заливает густая краска стыда. Три года, которые они провели в разных столетиях, она мечтала только о том, чтобы увидеть Северуса вновь, прикоснуться, поцеловать, остаться рядом. Но стоило им воссоединиться, как постепенно желание устроить жизнь магических существ стала возобладать над привлекательностью тихих, спокойных вечеров у камина, когда они обменивались взглядами на устройство магии, переживали за Филиппа и его успехи в будущем, создавали вместе новые зелья. Сперва Северус скрывал раздражение, когда Гермиона начала задерживаться в отделе, потом откровенно ревновал и злился, и у них прошла череда яростных ссор, затянувшаяся на пару месяцев, потом все само собой утихло — наверное, в какой-то момент он просто смирился с неизбежным и замолчал, затолкал все внутрь себя и прикусил язык. Боже! Она невыносимая, невыносимая женщина. И пожалуйста, как только над ними снова нависла угроза, ей разом вспоминаются те одинокие дни в двадцать первом веке, когда никто не понимал, каким образом она беременна от Снейпа. Нельзя ценить то, что имеешь, только очутившись на краю — надо ценить его каждый день, но выходит, что это не так уж и просто.       Роскошный особняк мадам Лестрейндж покрыт плесенью. В окнах кое-где горят свечи, но былого величия не ощущается ни на зеленоватом от мха фасаде, ни внутри. Гермиона залпом выпивает горькое зелье исчезновения, чтобы проскользнуть мимо тоскливо стоящих лакеев в застиранных камзолах.       Мадам Лестрейндж полулежит в кресле; на ней домашнее платье из черной тафты, темные волнистые волосы распущены, руки беспомощно лежат на подлокотниках. На правой щеке ее огромный кровоподтек, но глаза смотрят по-прежнему живо и очень злобно, в них горит огонь мстительной надежды. Что бы ни случилось — она не сдастся, даже если неповиновение Мраксам грозит ей смертью.       — Доброе утро, миссис Снейп, — произносит мадам Лестрейндж заинтересованно. — Я все гадала, наступит ли день, когда вы явитесь в мой дом. Много лет мы с вами и словом не обменивались. Вас заперли в чертовой деревушке, меня — в этой сырой, вонючей дыре, которая когда-то была предметом моей гордости. Помните Веласкеса в гостиной?.. К чертям его! Что вам нужно?       Гермиона осторожно выдыхает. По дороге в особняк, наедине со своими мыслями, у нее было время обдумать возможные варианты изменения истории.       — Я хочу знать, каким образом Чарльз выиграл битву при Каллодене.       Мадам Лестрейндж тянется к вазочке с виноградом и отщипывает несколько ягод. В волосах ее блестит седина.       — Яд — старый итальянский способ, мальчишка Чарльз многому научился у кардиналов Ватикана. Всем генералам армии была подослана кантарелла — от нее нет антидота, а если и есть, действовать следует мгновенно. Солдаты и офицеры остались без командующих — и потерпели поражение.       — А кто изготовил яд?       — Вот это уже любопытный вопрос, — мадам Лестрейндж откидывается на спинку кресла. — Полагаю, он был привезен сюда из Рима, вопрос в том, кто и каким образом подослал его командующим, и главное — жив ли он на данный момент. Кроме того, что вам это даст? Собираетесь изменить прошлое? Диггори в бегах, Министерство — в руках Бута, будь он проклят, шавка скулящая, агенты времени в тюрьме или убиты... Вы так смотрите на виноград — вы голодны?       — Немного.       Гермиона прячется за шторой, пока мадам Лестрейндж, позвонив в колокольчик, дает указания горничной насчет завтрака.       — У меня лично совершенно нет аппетита, — мрачно изрекает мадам Лестрейндж, когда за горничной закрывается дверь. — Дочь — пешка в чужих руках, нам не разрешают встречаться, да и желания она не выказывает. Гордая, высокомерная особа моя Лиззи, худшая версия меня, стань я темной королевой вместо Корвина. Жива я исключительно по той причине, что сижу взаперти как трусливая тварь, тише воды ниже травы. Так бы и всадила кинжал в горло Корвина и его крысеныша... И провернула бы трижды...       — Откуда у Мраксов такая сила?       Мадам Лестрейндж приподнимает брови, видимо, засомневавшись, что должна отвечать правду. Насколько Гермиона понимает окружающий ее мир, он все же не является тем, из которого их выбросило магией, а другой искаженной реальностью. И она не знает наверняка, какие отношения связывают их здесь с бывшей фавориткой короля Георга.       — Они черпают ее из юноши, разумеется.       У Гермионы подкашиваются ноги, и она с каменным лицом опускается на стул. Ее мальчик! Ее храбрый мальчик, которого она совсем маленьким потеряла в церкви и обрела уже взрослым мужчиной. Где-то в глубине сердца она так и не перешагнула эту личную трагедию, где-то в глубине души ей иногда мерещится, что она виновна во всем, что случилось с ее сыном.       — К юноше вы не подберетесь: Корвин цепным псом его стережет, — спокойно произносит мадам Лестрейндж, заметив выражение лица Гермионы. — Вы одна? Где господин аптекарь?       — Не знаю. Мы разминулись. — Гермиона озадаченно потирает переносицу. — Но интуиция мне подсказывает, что он отправился в Тауэр... Как вы думаете, Изабелла, тот, кто подослал яд всем командующим, еще жив? Или Мраксы избавились от ненужных свидетелей?       — Вопрос, на который я не могу дать вам точный ответ. В Тауэре заключен Роули, родственник короля, заключен довольно давно: по каким-то личным, неизвестным мне причинам от него не избавляются. У вас при себе палочка?       Гермиона рассеянно кивает. Мадам Лестрейндж заставляет ее остаться на завтрак и лишь потом, немного нервно вздохнув, отпускает, отдав свой теплый плащ из синей шерсти.       — Возьмите кинжал, — шепотом добавляет мадам Лестрейндж уже почти в дверях гостиной, достав клинок из глубин корсета. — Теплый. Он заговорен — режет все что угодно.       Гермиона не решается расспрашивать ее об Элизабет, но, судя по всему, мать и дочь практически не видятся.       Запахнувшись в плащ и натянув капюшон поглубже на лицо, Гермиона направляется в сторону Тауэра, с тяжелым сердцем глядя по сторонам, где бедняцкие торговые лавочки уже начали свой почти что бесполезный труд.       Мысль о мадам Лестрейндж навязчиво крутится в голове: несмотря на всю оказанную ее семье помощь, Гермиона так и не нашла в себе моральных сил считать Изабеллу настоящей подругой, даже спустя годы после вражды, которая когда-то так ярко горела между ними. Беспринципность мадам Лестрейндж при выборе методов избавления от соперниц и прочих неугодных лиц никак не вяжется с нравственными ориентирами Гермионы. Сколько девушек погибло от ее рук! Северус, который вообще отрицает, что человеку нужны друзья, гораздо легче относится к подобным случаям: если человек приносит ему пользу, он может быть хоть агентом дьявола, Северуса это нисколько не смутит.       До Тауэра Гермиона добирается за два утомительных часа, один раз торопливо уходя от преследования грязными дворами. Ей приходится вновь использовать магию, чтобы связать преследователя, и ей теперь кажется, что любое использование палочки каким-то образом выдает ее местонахождение, будто весь мир вокруг нее знает, что она — чужеродное существо.       Гермиона колеблется, остановившись неподалеку от кованых железных ворот тюрьмы. Исчезающего зелья у нее больше нет, но она может использовать дезиллюминационное заклинание, чтобы пройти мимо стражников, если ворота не заперты магией. Только вот где искать Северуса внутри и как она найдет камеру Роули?       Чья-то рука ложится ей на плечо, и родной голос приглушенно раздается над ухом:       — Не оборачивайся.       У Гермионы отчаянно бьется сердце. Как же она боялась, что с ним случилось что-нибудь ужасное, что она не увидит его больше.       — Мерлин, Северус, как ты догадался, что я приду сюда?       — Ворота — единственный вход в тюрьму, кроме того, я из тех, кто не связывает свою жизнь с идиотами. Ты не ранена?       — Нет, осталось несколько царапин, но они пустячные, самые глубокие Вероника помогла мне заживить. И я использовала магию, чтобы вылечить Кастора, иначе он бы не дожил до утра, нам едва удалось уйти от преследования, мы ночевали в старом особняке Розье. Где ты провел всю ночь?       — В телеге с сеном неподалеку. Не самое приятное ощущение, конечно, но рисковать и проситься ночевать в таверну не хотелось. Ищейки Мраксов повсюду, и они ждали нашего появления. Я тоже думал об особняке капитана, но не решился туда соваться, возможно, и правильно: после выхода из таверны действие исчезающего зелья прекратилось, за мной следили, пришлось петлять, чтобы оторваться от слежки. Пойдем, за углом есть лавка торговца всяким хламом, за золотой его жена приготовит нам поесть: надо подкрепиться. Что за плащ на тебе?       — Я была у мадам Лестрейндж, — Гермиона быстро шагает рядом, успокаиваясь. Рядом с Северусом ей ничего не страшно. — Она заперта в своем дворце, сломлена, но все еще готова сражаться. Взгляни, что она отдала мне: тот самый серебряный кинжал.       — Он причинил тебе боль. Я не могу этого забыть, — глухо отвечает Северус и, взяв ее за руку, мягко подталкивает ее к неприметной низкой двери, через которую возможно пройти только сильно нагнувшись.       Старушка в штопанном, но относительно чистом платье, шаркая ногами, приносит им нагретую воду с покрошенным туда яблоком и четыре чуть подгорелых лепешки с маслом. Гермиона съедает только половину своей порции и отдает остальное Северусу, который выглядит явно голодным после ночи под открытым небом. И пока он ест, она торопливо выкладывает ему всю информацию, которую получила у мадам Лестрейндж.       — Оглохни! — произносит Северус, наведя палочку сперва на крошечное окно, после на дверь. — План следующий: мы пробираемся в Тауэр и находим проклятого Роули. Он явно знает, кто доставлял яд в Каллоден, меня больше беспокоит вопрос, почему он жив.       Гермиона скептически приподнимает брови.       — Каким образом мы попадем в Тауэр? Зелья исчезновения у нас больше нет, дезиллюминационное обнаружится или воющими чарами, или гибелью воров. Допустим, мы проникнем внутрь — но как нам отыскать Роули?       Северус невозмутимо отвечает:       — Ты наверняка была там на экскурсии с родителями. Вспомни, где содержат наиболее опасных преступников?       Гермиона озадаченно хмурится, уставившись на него. На экскурсии она действительно была, наверное, после третьего или четвертого года обучения в Хогвартсе, поддавшись маминому желанию посмотреть драгоценности короны, потому что тюрьмы никогда не привлекали ее с познавательной точки зрения.       — В Кровавой башне. Там, где убили двух йоркских принцев.       — Прекрасно.       Гермиона сглатывает и полушепотом спрашивает:       — Ты... Ты видел Филиппа?       Северус едва уловимо меняется в лице.       — Не хочу об этом говорить. Нам нужно вернуть историю на свое место как можно скорее. Если Мракс доберется до медальона — а он доберется до него — мы точно застрянем здесь навсегда, и предположу, что в таком случае это ответвление истории станет основным, а допустить подобное совершенно невозможно. Если ты готова, идем, медлить не имеет смысла. Используем тактику внезапности, иногда она работает лучше, чем самый продуманный план. С воющими чарами я справлюсь, но гибель воров никак не обойти, придется положиться на удачу.       Они оба поднимаются из-за стола, и Гермиона порывисто прижимается к Северусу, на мгновение замирая. Он привычно молчит, скупясь на утешение и ласку в запутанной, сложной ситуации, требующей полной сосредоточенности, но руки его поддерживают ее, мягко обнимают, как бы говоря: "Мы со всем справимся".       Ворота они преодолевают с помощью дезиллюминацонных чар: взрывают решетку, оглушают стражников и бегом направляются к Кровавой башне, не видя, но слыша друг друга. Воющие чары сходят с ума, стоит им только переступить каменный порог и связать троих стражников волшебными веревками. Северус мгновенно накладывает темное заклинание — и вой стихает, но их присутствие все равно не могли не заметить, так что скоро преследователей станет втрое больше.       — Я тебя вижу, — произносит Гермиона растерянно. — Что это значит? На башне — темные чары, снимающие с того, кто пытается сюда проникнуть, любую маскировку?       — Вероятно. Или распыленная "гибель воров". — Северус поднимает палочку, но ничего не происходит, из кончика не вырывается ни единого луча. — А! Чертовщина. Честно говоря, я боялся, что так случится: в башне стоят своего рода магические глушители, и колдовать здесь невозможно. Вся магия поглощается невидимой черной дырой — а создана она с помощью Филиппа, поэтому ничего невозможного для нее не существует. Если найдем Роули, уходить придется, используя шпаги и пули. Твой пистолет заряжен?       Гермиона утвердительно кивает, взбегая вслед за Северусом по крутой каменной лестнице. Роули они обнаруживают на третьем этаже, прикованного за ногу цепью к массивному железному кольцу на стене. Оценив положение, Северус вновь чертыхается и, оглядевшись по сторонам, мрачно произносит:       — Мы вытащим вас отсюда, если поклянетесь сказать правду о том, что произошло перед битвой при Каллодене. Отвечайте живо: да или нет, я не собираюсь тратить свое время впустую.       Роули медленно поднимает голову с сальными светлыми волосами и насмешливо кривит бескровные губы:       — Вытащите — расскажу. Даю слово. Однако вряд ли вам удастся осуществить вашу грандиозную идею.       Гермиона дрожащей рукой вынимает кинжал из-за пояса:       — Мадам Лестрейндж сказала, что он режет все что угодно. Не думаю, что она врала.       Железо действительно поддается острому блестящему лезвию, и спустя несколько минут отверстие становится достаточно большим, чтобы взрослый человек смог сквозь него пролезть. Гермиона, забравшись в камеру под внимательным и тревожным взглядом Северуса, держащего в руках два пистолета, принимается пилить цепь, чувствуя, как постепенно нагревается рукоять кинжала в ладони, наконец становясь невыносимо обжигающей.       — Еще немножко, еще немножко, — повторяет Гермиона, задыхаясь, как заведенная. Над ухом звучат выстрелы. Роули, поймав один из брошенных ему Северусом пистолетов, прицелившись, стреляет в подоспевшего стражника.       Цепь наконец поддается, и Гермиона, со стоном боли выронив раскаленный кинжал на плиты, выпрямляется, в свою очередь доставая пистолет — левой рукой. Ожог от рукояти пылает, и от боли темнеет в глазах.       Осознавая, что она не сможет стрелять, Гермиона отдает пистолет Роули: он затыкает тот, что уже холост, за пояс, и делает еще один меткий выстрел. Они оба выбираются из камеры, переступив через тело, и Северус взводит курок на последнем заряженном пистолете. На лестнице раздается топот ног, и все трое переглядываются, понимая, что добраться до выхода из башни будет практически невозможно.       Первого появившегося на ступенях стражника застреливает Северус, второй, только шагнув вперед, шатается и падает навзничь. Голос невидимого человека эхом разносится под низкими сводами:       — Уходите, я их задержу!       — Блэк, — изрекает Северус спокойно и обнажает шпагу. — Не останавливаемся, бежим насквозь, до конца. Как только переступим порог башни — хватайтесь за меня и трансгрессируем, ясно?       Кастор сражается одновременно с четырьмя, Северус, скрестив шпагу с еще двумя, освобождает им путь между стеной и стражниками. Пробегая мимо, Гермиона отчетливо видит, как шпага мраксовской ищейки вспарывает левый бок Кастора, кровь хлещет фонтаном, и она зажмуривается, ощутив призрачные брызги на своем лице. Если он погибнет здесь — то оживет ли в неискаженной реальности?       — Уходите живее, они забрали Веронику! — хрипит Кастор, прислоняясь спиной к ледяному камню башни. — Я еще немного продержусь.       Они втроем вываливаются из башни, едва не упав на мокрую траву. Северус, несильно раненый в бедро, мгновенно вытаскивает палочку, и пространство вокруг них кружится в бешеном водовороте, наконец безжалостно выбрасывая на землю под куст боярышника. Гермиона ударяется коленом и остается лежать на животе, тяжело и часто дыша, и только спустя несколько минут с трудом переворачивается на спину. Северус, бросив внимательный взгляд на лежащего рядом Роули, немедленно склоняется к ее обожженной ладони.       — Все из-за меня, — слезы, почувствовав ее слабость, вырываются наружу, солеными дорожками текут по щекам. — Если бы я только сказала тебе тогда, что я беременна...       Северус невозмутимо водит кончиком палочки по ее ладони.       — Вздор. Мне казалось, мы оставили этот вопрос в прошлом.       Гермиона с отчаянием качает головой.       — Каждый раз, когда я вижу или чувствую, что наш сын страдает, я думаю, что я — отвратительная мать. Я и жена отвратительная, что уж отрицать, ты сам недавно сказал, что я постоянно оставляю тебя одного.       Северус грустно усмехается.       — Минута самобичевания? Гермиона, мы обязательно поговорим об этом, обещаю, но только не сейчас. Если Вероника у Мраксов, нам нельзя терять ни секунды. Господин Роули, извольте выпить этот пузырек — сыворотку правды. Разумеется, она не гарантирует, что вы скажете мне все, что держите в своем мерзком сознании, но так все же будет надежнее.       Гермиона вытирает слезы рукавом рубашки и садится, обняв колени руками. Реальность слегка кружится перед глазами, но обжигающая боль уходит из ладони, и она встряхивает волосами, приводя себя в чувство. Северус прав: сейчас неподходящее время терять контроль над своими эмоциями, но это кинжал во всем виноват.       Гермиона опускает взгляд на ладонь: ожог исчез, но ощущение жжения, будто раскаленная рукоятка все еще вонзается в нежную плоть, не покидает ее. Кинжал всякий раз напоминает ей о той страшной беспомощности в особняке Малфоев, когда она оказалась всецело во власти Беллатрисы, и такая же страшная беспомощность окутывает ее при мысли, что Филипп сражается с врагами один.       В разговор Северуса и Роули она почти не вслушивается, понимая, что слова все равно не складываются в предложения, и одновременно сердясь и негодуя на себя за внезапное проявление слабости. Надо просто признаться, наконец, что недавний проигранный суд за права оборотней всерьез подкосил ее моральную решимость идти до самого конца, а идея Северуса об открытии больницы заставила развернуться на сто восемьдесят градусов. Если они вернутся в исправленную реальность, она последует его совету и оставит ожесточенную борьбу, сохранив лишь права магических существ на текущем уровне.       — Мы немедленно перемещаемся в день битвы за Каллоден, — Северус помогает ей подняться и внимательно скользит темными глазами по лицу. — Ты в порядке?       — Нет. Наверное, наше дерзкое вторжение в Тауэр вымотало меня почти полностью.       — Держись за меня и не отходи ни на шаг, — Северус приобнимает ее за талию. — Я наложу на нас обоих дезиллюминационное заклинание: надо уничтожить отравителя как можно скорее, примерные ориентиры от Роули я получил, так что оставим его здесь. Готова?       Разумеется, Гермиона предпочла бы глубже вдохнуть, чтобы подготовиться к прыжку в прошлое, но Северус не дает ей времени на размышление, и через несколько долгих секунд они уже стоят на возвышении, глядя на раскинувшийся перед ними лагерь британской армии, мерцающий огнями костров.       — Не понимаю, как Мракс смог уничтожить страну так быстро, прошло всего лишь три года, каких-то три года, — непонимающе произносит Гермиона, уже вздохнув и заставив себя мыслить рассудительно. — Ведь и Георг правит не единолично, времена абсолютной монархии уже миновали — с тех пор, как началась Славная революция.       — Мраксы поставили на магию и не проиграли, их магия, черпаемая из Филиппа, оказалась настолько сильна, что у меня складывается ощущение, будто они не способны управлять ей рационально, — отвечает Северус задумчиво. — Именно поэтому данная реальность оказывается настолько неестественной, в ней все слишком и чересчур, все вздрагивают от малейшего шороха, даже сам Корвин. Она несколько карикатурна в своем излишестве бедности и возвышенности правящих людей. Самое неприятное, пожалуй, это тот факт, что такая реальность окажется далеко не последней. Целители выбрали Каллоден в качестве первого эксперимента — поверь, последуют и другие.       Гермиона с усилием сдерживается, чтобы не задать очевидный вопрос: что они собираются делать с таким предположением, прыгать из века в век? Да и как они узнают, какое событие изменится в следующий раз? Лагерь становится все ближе, и воздух пропитывается запахами горелого мяса, навоза и гнилой соломы, наполняется шумом голосов и ржанием лошадей.       — Никогда не забуду, как мальчик закрыл меня своим телом, — мрачно произносит Северус. — Но порой забываю, что вернуть долг я могу и его брату.       — Ты никогда не бросал Кастора в беде, — возражает Гермиона мягко. — Ты возвращаешь долг всякий раз, когда это требуется. Знаешь, я иногда думаю, что бы случилось, вернись Поллукс домой невредимым. Если бы Беата вышла за него замуж, история могла пойти совсем в другую сторону.       Не доходя трети мили до лагеря, они останавливаются. В середине апреля в этой части Шотландии еще холодно и зябко по ночам, и Гермиона стучит зубами от прохладного ветра, тщетно кутаясь в плащ мадам Лестрейндж.       — Ты не опасаешься, что Роули обманул нас?       — Нет. Сыворотку правды обходят единицы, а доза в пузырьке была тройная.       Голос его звучит ровно, но именно такая интонация обычно и подразумевает, что Северус что-то утаивает, что-то касаемое значимости Роули в целительской игре. За годы совместной жизни Гермиона научилась различать полутона в его голосе, правда, больше в отношении других, чем себя.       Северус берет ее за запястье и сворачивает на грязную проселочную дорогу, вспаханную подковами лошадей кавалерии и подошвами сапог солдат. Вдалеке появляется и растет приближающаяся фигура всадника, копыта хлюпают, разбрызгивая грязь во все стороны. Как только он равняется с ними, звучит выстрел — и человек, вскрикнув, падает головой вниз, застряв носком сапога в стремени. Серая лошадь, заржав от испуга, приседает на задние ноги и отчаянно мотает головой и несколько раз поддает спиной, пытаясь скинуть тело.       — Ш-ш-ш, — Северус снимает заклинание невидимости, выставляет вперед ладони и ловит ее под уздцы, успокаивая. — Тише, тише, черт бы тебя побрал... Ну! Стой смирно, вот так... Гермиона, помоги мне, подержи поводья, я проверю седельную сумку.       Гермиона с неприязнью и ужасом смотрит на безжизненное лицо человека, из приоткрытого рта которого вытекает темная струйка крови. Лошадь нервно переступает ногами, шумно вдыхая и выдыхая ночной воздух.       — Ты убил его?       — К сожалению. — Северус достает сверток и аккуратно разворачивает ткань взмахом палочки, обнажая небольшой деревянный ящичек. — А вот и орудие убийства. Сигары, дорогие сигары. Изящно, просто — и эффективно. Даже если не закуришь — прикоснешься, а после, скажем, почешешь нос. Нелепая, унизительная и отвратительная смерть... Вспыхни!       — Сюда кто-то идет, — приглушенным тоном произносит Гермиона, увидев издалека направляющихся к ним троих мужчин в красных мундирах. — Нам надо уходить как можно быстрее, Северус, и думаю, пора возвращаться в будущее, оно теперь должно остаться прежним.       ...В аптеке еще царит сумрак, в дальнем углу побулькивает синими пузырьками очередная порция глазных капель, которые Северус варит специально для пожилых людей Аппер-Фледжи. Из кухни доносится веселый голос Констанции, ему вторит звонкий детский смех Альбуса. Фобос и Деймос, мяукнув, ревностно трутся о ноги, когда Северус и Гермиона входят в свою уютную маленькую гостиную, где Гарри внимательно читает утренний выпуск "Пророка".       — Все и вся на положенных им местах, — довольным тоном произносит он, приветствуя их торжествующим потрясыванием газеты. — Пишут, что ребята Блэка раскрыли нелегальную продажу демимасок.       — Надолго ли? — угрюмо интересуется Северус, устало бросая перчатки на столик. — Усомниться в завтрашнем дне — единственная правильная реакция на происходящее, Поттер, а не ваша детская восторженность. Если вы полагаете, что эксперимент Мракса завершился неудачно и мы выиграли, вы зря занимали кресло главы мракоборческого отдела. Игра только начинается, попыток изменить важные узловые точки реальности будет много.       Гарри закатывает глаза и складывает газету.       — Я полагаю, что мы должны отпраздновать текущую победу, сэр, хотя бы чашкой чая, а потом уже заняться выяснением всех подробностей.       Северус только насмешливо хмыкает.       Гермиона, оставив их наедине, медленно поднимается в спальню и с измождением снимает с себя пропахшую потом и порохом одежду, чувствуя, как напряжение и страх сменяются накатывающими волнами расслабленной усталости. Наспех умывшись теплой водой, она надевает ночную сорочку и, забравшись в постель, почти мгновенно засыпает. Ей кажется, что правая ладонь еще горит.       

Элизабет

      Элизабет просыпается от тяжелого сна и несколько долгих минут отрешенно изучает потолок. Сон был неимоверно долгим, таким долгим, будто происходил на самом деле, и в этом сне она проживала другую жизнь вдали от Филадельфии.       — Миссис? — горничная опасливо заглядывает в спальню. — Не захворали вы случаем? Уж почти восемь, мастер Август даже поднялся, одевается.       — Нет. Принеси воды для умывания, я сейчас встану.       Дверь затворяется, но Элизабет продолжает лежать, положив руки поверх одеяла и вяло наблюдая за солнечным лучом, проникшим сквозь неплотно задернутые шторы. Да, если он уже достиг пейзажа со снопами, значит, почти пробило восемь. Впрочем, торопиться сегодня некуда: школы закрыты на карантин, разве что можно трансгрессировать в Ильверморни и разобрать почту, но этот вопрос потерпит и до завтра. Хорошо, если Шармбатон ей уже ответил, и ответ положителен.       А в одиннадцать... На одиннадцать у нее назначена небольшая операция... Да, именно операция — другие слова неприятны, да и чем меньше она думает об этом, тем меньше привязывается к тому существу, что зародилось внутри нее против ее воли. И вместе с этим она не может не принять тот факт, что это существо — часть ее самой, плоть от ее плоти, оно изо всех сил цепляется за темную утробу и ждет, что его или ее полюбят. А она обрекает его на гибель — не предательство ли это самой себя?       Аккуратным, механическим движением плеснув теплую воду на лицо, Элизабет тщательно вытирает ее мягким полотенцем: в том странном, удивительном сне она по-прежнему оставалась женой Корвина, но вот только он каким-то странным образом управлял всей страной, мощной тенью стоял за троном Стюарта. Страна была бедна, очень бедна, разорена, погружена в грязь и нищету, Парламент состоял из марионеток Корвина, за любое неповиновение человек отправлялся на виселицу, или же острый топор сносил его голову с плеч. Дети всех слоев общества ходили в школу лишь потому, что там кормили обедом: горячей похлебкой с куском ржаного хлеба, на само обучение плевать было и учителям, и ученикам. Корвин хотел только одного: здорового наследника, и Элизабет пыталась трижды выносить дитя, но трижды все заканчивалось выкидышем на пятой или шестой неделе, и она существовала в какой-то зыбкой и липкой реальности, откуда невозможно сбежать. Были бы у нее силы — она бы организовала восстание, Джемма Принц несколько раз завуалированно намекала ей на такую возможность на приемах, но Элизабет была так измождена бесконечно грубыми ласками Корвина, который использовал любую минуту, чтобы добраться до ее тела, что даже не посещала министерство образования, и о переворотах речи идти не могло.       — Миссис, да никак вам в самом деле нездоровится? — горничная хмурится, встряхивая коричневое платье из теплого сукна. — Не ездили бы вы сегодня никуда, оспа — не шутка, захвораете еще. Слыхали, что в городе творится? Позакрывали все, даже лавки, не пущают лишний раз.       — Я ненадолго, Марта, — произносит Элизабет негромко, раздумывая над словами служанки. — Не ввести ли нам собственный карантин? Нет, не получится — мне все равно выезжать придется, так или иначе. Вот как мы поступим: ты собери вещи и игрушки Августа, отправим его сегодня же к моему отцу. Университет не работает, так что им обоим будет приятно провести время взаперти, пока оспа нас не минует.       — А что с дикаренком прикажете делать?       Марта продолжала называть его как угодно кроме "маленький мастер" — так она обращается только к Августу и тем подчеркивает разницу между ними, конечно, не в присутствии Корвина.       Элизабет останавливается у окна, взглянув на туманное поле табака с разукрашенным пугалом посередине, и несколько секунд размышляет над вопросом. Точо, конечно, лучше бы оставить под ее присмотром, чем отправлять вместе с Августом, но она не находит внутри себя однозначный ответ и решает подумать.       — Определюсь, когда вернусь домой, — спокойно отвечает она и подходит к горничной. — Я ненадолго, Марта, к обеду обязательно буду и явно проголодаюсь. Попроси приготовить перепелов, пожалуйста.       — А как же завтрак, миссис? — Марта умело укладывает волосы в скромный пучок, помогает зашнуровать платье и подает плащ и муфту. Зелень за окном тронута первым инеем. — Вы уж совсем бледненькая, хоть бы чашку кофея выпили.       Но Элизабет уже не слышит ее последних слов, завязывая атласные ленты коричневой шляпки. Равнодушно кивнув, она выходит из спальни в коридор. Слуги, заметно повеселевшие после отъезда Корвина, с двойным рвением выполняют домашние дела: натирают паркет и мебель, готовят, подрезают ветви деревьев и кустарник в саду.       Элизабет забирается в экипаж и прячет ладони в муфту из меха бобра, купленную месяц назад на городской ярмарке. Тот ее долгий и реалистичный сон о Корвине неожиданно подтолкнул ее к осознанию очень важной вещи: она больше не намерена жить с ним ни на каких условиях, потому что рано или поздно он убьет ее, сперва превратив в беспомощную куклу и лишив возможности защищаться. Они дали друг другу все, что могли дать — и теперь только начнут уничтожать, а в этой борьбе Элизабет не имеет никакого шанса выиграть, только если не отравит мужа. Но тогда ее свобода окажется под угрозой — и все достижения, все стремления рухнут. Нет, она совершенно точно подаст обращение в суд и откроет дело, наймет хорошего адвоката, не какого-нибудь женоненавистника, а настоящего сторонника женских прав.       Августа она, скорее всего, потеряет — во всяком случае, на какое-то время. Но после, когда он достаточно подрастет для того, чтобы самостоятельно сделать выбор — возможно, тогда и наступит день триумфа. Но от нее здоровой и сохранившей здравый рассудок всем будет больше пользы и толка, чем от обезумевшей от побоев. Корвин поднял на нее руку — и теперь не остановится, почувствовав свое превосходство и запах крови. Теперь она для него — баба, а не женщина, и она помешает ему воспитать мальчиков так, как ему угодно, то есть в страхе и ненависти.       Однажды только она почувствовала слабый проблеск человеческих чувств в его звериной, медвежьей натуре: когда приехала спасать его в крепость после войны. То были короткие дни счастья, позолоченные солнечным светом, искренним обожанием, заботой, они вспыхнули и безвозвратно сгорели. Но тогда Корвин был слаб, а ласка приятна даже раненому льву.       — Как хорошо, что вы у себя, мистер Франклин, — Элизабет уверенным шагом входит в его рабочий кабинет, пройдя по пустым галереям университета. Бенджамин тут же забавно подскакивает на месте и помогает ей снять тяжелый шерстяной плащ. — У меня к вам серьезное дело, и нет, оно не подождет до окончания карантина.       — Боитесь, что я умру слишком быстро, чтобы успеть вам помочь? Разумно, разумно, ничего не скажешь, рассудительность всегда была вашим главным качеством. Присаживайтесь, прошу.       Элизабет, вздохнув, кладет муфту на край стола и коротко произносит:       — Я желаю подать на развод. Но поскольку бракоразводный процесс у нас невероятно долог и беспощаден к женщинам, я бы хотела попросить вас обставить дело как можно деликатнее, у вас ведь имеется опыт участия в подобных процессах.       Франклин смотрит на нее оценивающе несколько секунд, потом, достав портсигар, долго выбирает жертву и наконец закуривает, поднеся сигару к горящим на канделябре свечам.       — Я ни с кем не разводился, миссис Мортон.       — Однако защищали свою честь и той дамы, которой вы подарили парочку детей, вашей любовницы.       Франклин невесело усмехается, и Элизабет некстати вспоминает его заметки, опубликованные анонимно года два назад в "Филадельфия таймс", где утверждалось, что юношам предпочтительнее иметь отношения с женщинами постарше, ведь с ними не только есть о чем поговорить, но и хлопот они доставляют меньше, так как в силу возраста всячески стараются угодить юному любовнику. Все эти замечания, однако, не помешали самому Франклину жениться на юной деве на два года младше его и выбирать хорошеньких любовниц, не похожих на старух.       — Черт возьми, клянусь вам, я ожидал от вас таких слов со дня на день. И я рад, что наконец услышал их. Я невероятно ценю вашего мужа как человека с уникальным чутьем, он мне полезен, я легко посмеюсь над его пошлыми, отвратительными шутками, но он — дрянь, настоящая дрянь.       — Так вы поможете мне найти адвоката? — уточняет Элизабет. Эмоции Франклина нисколько ее не интересуют, как и эмоции всех мужчин на свете, она им не верит, презирая. — Вы лучше всех знаете, к кому стоит обратиться, вы со всей Филадельфией на короткой ноге.       В коридоре раздается гулкое эхо шагов, и в дверь осторожно стучат. Элизабет, отклонившись на спинку стула, ощущает неприятную усталость и тошноту, какую чувствовала и в прошлую беременность до обеда. И сейчас ее резкое решение подать на развод отняло у нее все оставшиеся силы.       — Войдите, — легким, жизнерадостным тоном отзывается Франклин, поднимаясь, и тут же широко улыбается, мгновенно узнав вошедшего. — А! Доббин, мой славный малый, кой черт вас сюда занес?       Доббин, лучезарно взглянув на Элизабет и коротко поклонившись ей, протягивает Бенджамину толстую кожаную папку с бумагами.       — Так ведь проект закончил, по городскому укреплению, вы же сами утверждали: чем быстрее мы его завершим, тем скорее к делу приступим. Тем более, оспа нас жалеть не собирается, у нас в роте уже пятеро на тот свет отправились только за сегодняшнее утро. Не беспокойтесь, я отдельно живу и только получаю известия, с зараженными я не встречался.       Франклин кладет папку на правый край стола и одобрительно отвечает:       — Замечательно. Я обязательно ознакомлюсь с вашими идеями ближе к вечеру, пошлю ответ с нарочным или сам заеду в вашу холостяцкую берлогу. Миссис Мортон, я предельно точно понял вашу просьбу и, поверьте, уже практически определился с выбором помощника, пока мы беседовали. Я вам напишу.       Элизабет берет муфту и позволяет Доббину накинуть плащ на плечи. Голова немного кружится, и ей приходится невольно опереться о его руку, чтобы не запутаться в подоле платья.       — Что с вами? — тихо спрашивает он, заботливо поддерживая ее. Светлые вихри его привычно торчат в разные стороны.       — Нездоровится, но это пустяки, — отвечает Элизабет тихо и, поколебавшись, просит: — Пожалуйста, не могли бы вы проводить меня до экипажа, раз у вас нет больше дел к господину Франклину?       Они выходят из кабинета и направляются к выходу, находящемуся в другой стороне опустевшего здания. Вопреки враждебному настрою ко всем мужчинам, рядом с Доббином Элизабет вновь настигает приятное чувство умиротворения, но она с негодованием гонит его прочь. Господи, убереги ее от проклятых мужчин, пусть они существуют вне круга ее интересов и держатся от нее подальше!       С каждым шагом ей становится все хуже: тошнота предательски подступает к горлу противной волной, сдержать ее Элизабет оказывается не в силах. Со стоном ей приходится броситься, краснея от стыда, в первый попавшийся класс и склониться над пустой миской для воды. Как хорошо, что она еще не успела основательно позавтракать.       — Боже мой, миссис Мортон, что с вами, неужели оспа? — бледный как полотно Доббин спешно протягивает ей свой платок, когда Элизабет чуть приподнимает голову, тяжело дыша.       — Я в положении, — с раздраженным отчаянием выпаливает она, но платок берет и с ожесточением вытирает губы. Она сейчас одновременно ненавидит Доббина за то, что он видит ее такой беспомощной, жалкой и в то же время хочет рассказать ему все, что кипит внутри нее, потому что он внушает ей доверие. И оно сердит ее еще сильнее. — Хотите знать, что сделал мой муж дважды, до того как уехал? Изнасиловал меня, смакуя процесс, а я даже притворялась, что мне хорошо, потому что я не желаю, чтобы он подумал, будто я... Будто я его боюсь!       Доббин становится еще бледнее, ладони его сами собой сжимаются в кулаки.       — Миссис Мортон...       — И вы — чем вы лучше? Что вы там себе выдумали обо мне? — почти кричит Элизабет, опираясь о спинку преподавательского стула. — Вас, как и прочих, как всех мужчин, влечет мое тело, вы хотите им овладеть, его захватить, насладиться им, и все это овеяно романтическим ореолом... А потом, получив что вам хочется, вы со временем так же охладеете ко мне, потому что я — не та женщина, которую любят. Да и признаться, я не нуждаюсь ни в чьей любви. Без нее, знаете ли, гораздо легче жить.       Но Доббин, приблизившись, горячо восклицает, грустно взглянув на нее:       — Миссис Мортон... Элизабет, послушайте, вы напрасно видите во мне очередного охотника — подобная игра мне противна, я уважаю всякую женщину, а не думаю лишь о том, чтобы связать ее с собой плотской близостью. Вы женщина необычайно умная, деловая, но все же вы женщина, и вам, напротив, чрезвычайно необходима любовь — вы ее никогда не знали. Я понимаю, что мое чувство кажется вам жалким...       — Неправда. Я не считаю его жалким, я вижу в нем лишь самообман, в первую очередь с вашей стороны. И я не верю ему — со своей, — Элизабет вытирает тем же платком выступившие слезы и решительно произносит: — Мне теперь лучше, вы забудьте, что я вам наговорила в сердцах, прошу. Женщина в положении порой не владеет собой. Помогите мне добраться до доктора Грина, мне назначено на одиннадцать.       Доббин взволнованно подставляет ей согнутую в локте руку; он бы сказал еще очень многое, но видит, что сейчас неподходящий момент, и что Элизабет полностью ушла в себя, обдумывая следующий, важный шаг. Франклин, бесспорно, найдет ей адвоката, и дело тронется даже в отсутствие Корвина, но бракоразводный процесс затянется надолго, и для этого ей нужны все силы. Как она сможет всерьез противостоять медведю, будучи беременной? Конечно, если бы родилась девочка — ее девочка, только ее, возможно, это помогло бы зарубцеваться некоторым ранам, но рисковать собой и ребенком... И потом, она ведь родит очередного Мракса, словно мир и так недостаточно пострадал от их дьявольской натуры. Вдруг она не сможет его полюбить?       За неплотной шторкой окна мимо проплывает разноцветная Филадельфия: непривычно пустая и тихая, и даже на главных улицах почти не видно жителей. По распоряжению губернатора передвижение разрешается только в случае крайней необходимости, въезд и выезд из города закрыт, торговцы стараются продавать товары на расстоянии, не приближаясь к покупателям, в руках у всех видны платки, пропитанные масляным отваром, чтобы помешать болезни проникнуть в нос и легкие. Сейчас, если верить утреннему выпуску газеты, в городе около сотни заразившихся, но их количество постепенно и неумолимо увеличивается. Элизабет, как начальница школ, пока что перемещается по городу беспрепятственно, но ситуация может измениться в любой момент.       — Хотя бы одной обузой станет меньше, да и думать нечего тут, — цинично бормочет она себе под нос, когда майор помогает ей выйти из экипажа на мостовую, выложенную мелким булыжником. Циничной остаться проще, чем допустить даже секундную мысль, что она сможет всем сердцем полюбить плод насилия.       — О чем вы говорите? — Доббин подозрительно хмурится. Всю недолгую дорогу в экипаже выражения его лица сменяли друг друга, будто он вел какую-то сложную внутреннюю борьбу. Ужасная догадка вдруг вспыхивает в его глазах. — Элизабет, мэм... Неужели вы собираетесь избавиться от ребенка?       — Именно.       — Боже мой, но ведь это бесчеловечно, в вас живет маленькая жизнь, это страшный грех — убивать ее, — восклицает он недоуменно и невольно стискивает ее запястье.       — Господин майор, я давно не верю в бога и всяческие наказания за прегрешения, пожалуй, с тех самых пор, как осознала себя, сиротку в ледяном голодном приюте. Я еще сильнее убедилась в своей правоте, когда узнала, что в приют меня отправила моя собственная мать: она таким образом спасала меня, но я бы на тот момент предпочла смерть. Взывать к моей совести или страху совершить грех — бесполезное занятие, я насквозь черства, я делаю то, что выгодно мне, что поможет мне выжить. Надеюсь, мой ореол романтичности растает теперь как утренний туман, и вы увидите меня в истинном свете, майор. Отпустите меня, пожалуйста, доктор Грин уже ждет.       Но Доббин яростно качает головой:       — Миссис Мортон, послушайте меня, прошу: когда моя жена, моя чудесная Иветт, умерла в родах, я долгое время буквально не выносил Роуз. По глупости и невежеству мне казалось, что ребенок стал причиной моего несчастья, что из-за него я обречен на одиночество. Так прошло полгода, потом год, после я вернулся домой в отпуск, неохотно отправился в детскую — и вдруг увидел в маленьком личике мою умершую жену. Господи! Какой стыд я тогда испытал — я сам едва не лишил малышку отца, мысленно пытался отречься от нее, не слушал никакие увещевания моей матушки. Дети — благословение, миссис Мортон, кто знает, к чему приведет появление на свет этого ребенка, но я уверен, что вы ни на мгновение не пожалеете, увидев ее крошечные пальчики и носик, услышав первый плач. Вы хотите получить развод — я случайно услышал об этом, перед тем как войти к господину Франклину, и я готов вас поддержать. Я без колебаний готов предложить вам себя после — как верного мужа, чтобы вы не остались одинокой матерью. Я даю вам слово, что ничего, абсолютно ничего не потребую взамен.       Элизабет не находится с ответом: горящая в его глазах честность и бескорыстие обескураживают ее, слова о ребенке нежным эхом отзываются в сердце, а его невероятно сложно тронуть. Во всяком случае, еще хоть один человек помимо ее отца и Франклина останется на ее стороне, когда все другие отвернутся — приятно это осознавать.       — Вы делаете мне предложение? — глухим, с оттенком вымученной насмешки интересуется она, подняв на него удивленный взгляд. Никто не должен видеть, что ее застали врасплох.       — Да, — он сам краснеет от неловкости и неожиданности такого поворота. — Но вы не обязаны отвечать мне немедленно, я ни к чему не желаю вас принуждать, только обещаю свою безграничную поддержку.       Элизабет устало прислоняется к его груди, не заботясь, что на них с любопытством смотрит кучер с козлов, покачивая бичом. В безлюдном переулке нет других зевак, так что она позволяет себе еще одну минуту слабости. Иногда ей нестерпимо тяжело нести все бремя ответственности одной, но у нее нет другого выхода, да и доверять другим она так и не научилась.       На крыльце двухэтажного каменного дома появляется полноватая ассистентка доктора Грина, и Элизабет, быстро отстранившись от Доббина, проходит вслед за ней в холл, отдает лакею плащ, а после входит в смотровую с бьющимся сердцем.       Доктор Грин, с покрытыми мыльной пеной руками, широким кивком указывает на кушетку справа от себя.       — Миссис Чарльстон, помогите даме раздеться и лечь, нам предстоит небольшая и недолгая, но не очень приятная операция. Миссис Мортон, как вы себя чувствуете?       Не отвечая, Элизабет развязывает ленты шляпки и проводит рукой по волосам. Колебание ей обычно неведомо, оно ее нервирует и раздражает, но сейчас решается судьба двоих, а не одного. Слова Доббина звенят в ее ушах, и слабая надежда зарождается в ее сердце. Конечно, за Доббина она не пойдет — незачем ему портить себе жизнь, но если представить, что она освободится от лап Корвина, уедет к отцу или купит маленький домик неподалеку с небольшим садом, наймет двух или трех слуг, начнет дышать полной грудью — и воспитывать своего ребенка так, как ей захочется... Другой вопрос, как на это отреагируют тетушки из образовательного комитета, но об этом можно подумать и завтра. Она найдет выход, всегда находила, тем более что она явно умнее их всех вместе взятых.       — Доктор, как вы считаете, есть ли хотя бы небольшая вероятность, что я выношу второго ребенка? Только бога ради, ответьте честно.       Доктор Грин замирает над столом с разложенными на нем блестящими, начищенными инструментами и поворачивается к ней.       — Учитывая вашу предыдущую историю, мэм, шанс, разумеется, имеется. Я бы сказал, что даже есть достаточно высокий процент положительного исхода, судя по нашему первичному осмотру. Однако я не могу сказать наверняка, родится ли ребенок здоровым или болезненным, но я не могу утверждать подобное даже относительно здоровых женщин после вторых и третьих родов, каждый случай уникален, решение при любом раскладе остается за вами. Кроме того, если мы прооперируем вас сейчас, то другого шанса родить ребенка у вас не останется, вот в этом можете быть однозначно уверены.       Элизабет медленно переводит взгляд на стол, рассматривая крючки, щипцы и прочие хирургические принадлежности. Как загадочно, мистически возникает жизнь внутри женщины, и как хладнокровно, механически-безжалостно извлекают ее на смерть из чрева сталью и крепкой врачебной рукой. И извлеченная жизнь мертвым сгустком падает в медный таз. Все внутри Элизабет восстает против этой неестественности, как некогда жажда жизни внутри ее души восставала против ледяных, призрачных лап смерти, отсекая их невидимым кинжалом. В приюте за одну зиму умирало примерно десять девочек — они замерзали в своих постелях насмерть, а недоедание и чахотка только ускоряли мучительный процесс.       — Тогда я отказываюсь от операции, — дрожащим голосом произносит Элизабет, положив ладонь на живот. Доктор переглядывается с ассистенткой, и та только недовольно поводит плечами. Мало ли капризных мадам она повидала за годы карьеры. — Однако я попрошу вас выписать мне какие-нибудь снадобья от утренней тошноты: мне необходимо продолжать работать.       — Конечно, конечно, — доктор Грин поспешно надевает на длинный нос пенсне и бросается к столу, чтобы выписать назначение. Учитывая риски кровотечения после операции, он всегда поддерживает женщин, выбравших жизнь. Исход же родов от него все равно не зависит, он как и многие другие врачи приписывает его божьей воле. — Одну минуточку, миссис Мортон.       Майор Доббин нервно ожидает ее внутри экипажа, потирая эфес шпаги.       — Домой, — коротко бросает Элизабет, и кучер, вежливо поклонившись и захлопнув дверцу, проворно взбирается на козлы. — Я оставила ребенка, не волнуйтесь. Подумала, что вы правы, майор, что для всего в жизни есть причина.       — Святые небеса, благодарю тебя, Господи, — тот крестится и мягко улыбается. — Я почему-то чувствовал, что вы сделаете верный выбор. Мы никогда не знаем свою судьбу наперед, но мы вольны решать здесь и сейчас, вот что самое главное. Кто знает, может быть, я умру от оспы, но умирая, буду знать, что сохранил другую жизнь.       Элизабет чуть расправляет сжатые плечи. Сомнения еще одолевают ее, но уверенность, что она все же поступила правильно, по-прежнему перевешивает. Сторонницей избавления от детей она никогда не была, не из-за боязни божественной кары, но из-за стойкого убеждения, что любой человеческий поступок имеет свои последствия. До встречи с Доббином прерывание беременности казалось ей мудростью и тактическим ходом в будущей борьбе с мужем, но после она уступила той женщине, что изредка появлялась внутри нее.       — Раз уж вы дерзко взялись оберегать меня, — произносит Элизабет сдержанно, нарочно скрывая радость и изумление от собственной храбрости, — так будьте добры, не отказывайтесь от своих слов. Я страстно хочу засахаренных фруктов, подите купите и пришлите мне. Ну, ступайте!       И она требовательно дергает колокольчик, останавливая экипаж напротив лавки торговца сладостями, господина Жербе. Окна в ней открыты, значит, покупателя обслужат.       Доббин, засмеявшись, пожимает ее дрожащую руку, лежащую поверх муфты, и на ходу спрыгивает с подножки экипажа.

Филипп

      Джемма прижимается лбом к прохладному стеклу, по ту сторону которого бегут стремительные капли дождя. Примроуз-Хилл кажется размытой, как на полотнах импрессионистов, лица людей спрятаны разноцветными куполами зонтов, уличные фонари крупными желтыми пятнами мерцают в ряд.       — Как здесь все изменилось, в библиотеке, я помню ее совсем другой, — тихо произносит Джемма, глядя вниз. Около часа назад она встала с диванчика, куда ее принес Филипп, трансгрессировав из лаборатории барона. — И Лондон совершенно другой, бурлящий. Знаешь, первое время я ужасно боялась машин, электричества, звонков телефонов — словом, всего, но постепенно привыкла. Селвина я ненавидела, но и выбраться из плена было невозможно: от бездействия и отчаяния я постепенно начала слушать то, что он рассказывал мне об этом мире будущего. Я научилась носить эту странную одежду и обувь — и честно нахожу их удобными, но безвкусными. Разве можно сравнить эти тряпки с шелками и парчой нашего времени? А волосы — я никогда и представить не могла, что женщины начнут носить на голове такое безобразие — и без всяких шляп. Но хуже всего было то, что я каждый день находилась так близко от тебя — и так далеко. Я жадно впитывала любое слово о тебе, произнесенное Селвином, я жила мыслью, что однажды увижу тебя вновь, что мое мучение закончится, и мы снова будем вместе, любимый. И ведь так и случилось, правда?       Слушая ее сбивчивый рассказ, Филипп сразу понимает, что нервы ее расшатаны до предела, как когда-то давно, после его несостоявшейся казни, и в таком состоянии ее ни в коем случае нельзя сильно волновать. Но и давать надежду было бы крайне жестоко. Он сам уже выпил две сердечные таблетки подряд, но пульс все равно учащен, и в висках тяжело стучит кровь.       Врать самому себе бесполезно: возвращение Джеммы в его жизнь сильно пошатнуло его и без того хрупкое равновесие, наступившее после ночного шепота Вероники из медальона о том, что родители все же смогли повернуть историю в изначальную точку и теперь им ничто не угрожает. Временно не угрожает. Вероника, конечно, попросила его о встрече, но Филипп не отправится в прошлое до тех пор, пока не разберется со своими чувствами в настоящем. Джемма, разумеется, занимает особенное место в его сердце и всегда будет занимать, но...       — Правда? — переспрашивает Джемма, подходя к нему, и кладет ладони ему на плечи. Нежный овал ее лица белеет в полумраке библиотеки, где в камине еще не потухли поленья. — Ты так страшно молчишь, Филипп.       — Джемма, ты была мертва семь долгих лет.       Ее брови приподнимаются.       — Мертва?       — То, что целители Шарма делают с магией, вызывает, так скажем, побочные эффекты. Ты погибла в доме барона Селвина, и я долгое время оплакивал тебя, ненавидел и презирал себя — ведь ты принесла себя в жертву ради меня. А теперь то событие оказывается измененным, но только для тебя. Понимаешь?       Джемма неуверенно отзывается:       — Наверное.       — Семь лет подряд я учился жить без тебя, жить с непрекращающимся чувством вины...       — Глупости! — она порывисто подается ему навстречу, ее дыхание касается его лица. — Я умерла за тебя, как ты говоришь, потому что хотела спасти, чтобы ты жил дальше, а не мучил себя. Но все в прошлом — я жива, и судьба милостиво дает нам второй шанс, и ведь это такое счастье, правда? Я знаю, я была ужасной женой, я поняла за все годы, как отвратительно я вела себя порой — но это испытание и было послано нам, чтобы мы теперь иначе взглянули друг на друга. Филипп, что же ты снова молчишь? Разве ты не счастлив, что я здесь, рядом с тобой?       Забытые, но знакомые ноты ее голоса больно бьют по его раненому сердцу, а знакомое выражение глаз — выражение прежней Джеммы, на секунды проступившее в них, заставляет Филиппа глухо застонать и невольно отступить на шаг назад.       — Что такое? — она смотрит на него растерянно. — Ты даже не поцелуешь меня, любимый? Я так мечтала об этом дне...       — Думаю, сегодня ни о чем не стоит говорить, мы оба не в себе, — уклончиво отвечает Филипп, и его тело охватывает дрожь. — Пойдем, я провожу тебя в спальню, Тиа уже наверняка все постелила.       Но Джемма не сдвигается с места, оторопело повторяя:       — Разве мы не останемся вместе на ночь?       — Нет.       — Филипп, я ведь здесь, и я живая, вот, прикоснись, — настоящая плоть и кровь, видишь? Ты не сошел с ума, я действительно существую.       — Чтобы окончательно не сойти с ума, мне необходимо побыть одному хотя бы до утра. Пожалуйста, Джемма, не настаивай, я потом все обязательно объясню, — произносит он твердо. Голова беспощадно кружится. — Ты же видишь, что я потрясен не меньше тебя. Пойдем, пойдем, я провожу тебя: со времен жизни моей тетки здесь все действительно переменилось, некоторые комнаты изменили свое назначение, былая роскошь исчезла, уступив удобству.       Тиа, терпеливо ожидающая их в коридоре, возглавляет маленькую процессию, сообщив, что привела угловую комнату в порядок и подготовила постель и ночное белье, оставшееся от миссис Малфой. Она явно недовольна внезапным вторжением Джеммы и настроена весьма враждебно, хотя это и заметно только Филиппу, знающему эльфийку долгие годы.       — Спокойной ночи, — произносит Джемма, обернувшись на пороге, и слабо улыбается. Филиппу остается только догадываться, каких усилий ей стоит эта улыбка. — Что бы ни происходило, я буду горячо благодарить господа за то, что снова провожу ночь под одной крышей со своим мужем.       Тиа сердито подталкивает Филиппа к его комнате и, войдя в нее вместе с ним, неумолимо заявляет, взмахнув тощими ручонками:       — Давайте-ка я вас раздену, хозяин. По лицу вижу, рухнете сейчас в чем есть на кровать, кто же так спит? Микробов своих нанесете, мне про них вечно говорите, а сами своим правилам не следуете. Ну, повернитесь.       Филипп настолько выпадает из реальности, что даже не замечает, как оказывается в постели, переодетый в красную клетчатую пижаму, подаренную тетей Джинни на прошлое Рождество. Усталость придавливает его тяжелой глыбой, но сон не идет, потому что уснуть с таким роем мыслей в голове просто не представляется возможным. Они как мотыльки, жужжа и сталкиваясь, мечутся в его сознании. Мучительно проворочавшись на одном месте, Филипп от безысходности набирает Лео.       — Ты не занят?       — Скука смертная. Промыл глаз любительнице экспериментировать с сосудосуживающими каплями, другой наложил повязку, после вызвал полицию — муж от души приложил ее об угол дивана. Ты чего полуночничаешь? На часах два уже, я бы и сам подремал, но чертово дежурство...       — Помнишь, я рассказывал тебе о Джемме?       — Клянусь, если ты решил дать заднюю со свадьбой по какой-то религиозной причине...       — Магия изменила некоторые факты моей жизненной истории, Лео. Джемма жива, ее держал в плену человек, пытавшийся меня заполучить сегодня вечером. Сейчас она находится в моем доме, в двух комнатах от меня. Я не шучу и не пьян, я сейчас с ума сойду от происходящего. Тиа уложила меня спать, да я и сам себя уложил, но ты же понимаешь, что дело абсолютно бесполезное.       В трубке повисает долгая изумленная тишина, наконец Лео сиплым голосом произносит:       — Где у тебя аптечка?       — На кухне.       — Шлепай туда и прими нитразепам. Я помню, что его прописывали миссис Малфой, иди и выпей сразу две таблетки, только водой запей, двумя стаканами. У тебя завтра выходной, даже если проспишь будильник, апокалипсиса не случится. И никаких разговоров больше, тебе надо успокоиться, я загляну завтра ближе к вечеру и удовлетворю свое любопытство, пока вот просто держу челюсть левой рукой.       Двойная доза нитразепама, конечно, делает то, что ей предписано: погружает Филиппа в глубокий сон, расслабляет мышцы и изгоняет из головы все лишние мысли. Но стоит ему проснуться, как они мгновенно возвращаются с удвоенной силой. Сегодня ему необходимо закончить одну из практических глав проекта, чтобы показать завтра доктору Гримлоку, но садиться за учебу разбитым нельзя, обязательно упустишь что-нибудь важное. И нужно как можно скорее увидеть отца — но если он отправится в прошлое, то непременно уступит искушению встретиться с Вероникой. Что он ей скажет, господи помилуй?       К удивлению Филиппа, бронзовые часы на каминной полке, купленные в антикварной лавке за углом, показывают всего лишь десять утра, хотя внутренние ощущения твердили, что он проспал целую вечность.       Джемма, бледная и хрупкая, тоскливо ждет его в библиотеке, листая сборник стихотворений Суиндона. На ней все та же юбка и джемпер, и от бедности и некоторой смиренности ее вида у Филиппа болезненно сжимается сердце. Темные волосы ее лежат блестящими волнами. Раньше они были гораздо длиннее, и она подолгу укладывала их у зеркала в сложную прическу, теперь же их хватает только чтобы закрыть плечи.       — О, ты проснулся, — заметив его, она бросается к нему и обвивает его шею руками. — Ты бы знал, любимый, как я скучала по тебе, по твоей ласке...       Филипп неловко уклоняется от поцелуя. Буря смешанных эмоций и чувств снова захватывает его, едва не сбивает с ног: да, он любит другую женщину, но Джемма — его жена, его законная жена, и она несчастна, она ждет от него нежности, она совсем потеряна, невозможно ведь ее оставить в таком состоянии на произвол судьбы, отречься от нее, когда она страдала ради него эти годы.       — Я не понимаю, — Джемма огорченно разжимает руки, по-прежнему пристально глядя ему в глаза. — Я чем-то провинилась перед тобой? Почему ты не хочешь меня поцеловать?       Филипп шумно выдыхает. Утаить правду — значит, изводить ее, сказать — причинить боль. Плохо будет в обоих случаях, выбора у него никакого нет, рано или поздно придется признаться, наверное, лучше сделать это прямо сейчас.       — Джемма, я помолвлен.       — По... Помолвлен? — трагическим шепотом переспрашивает она и делает шаг назад, чтобы сесть обратно в кресло. — Как же так, Филипп? Ведь мы — муж и жена.       — Вновь — со вчерашнего вечера. А семь лет до этого вечера ты была мертва, и я наконец начал жить, я позволил себе жить — так правильнее сказать. Совсем недавно, месяца два назад.       Новость душит Джемму: она беспомощно касается рукой шеи и сдавленно интересуется:       — И кто же твоя невеста?       — Неважно.       — Еще как важно, — вспыхивает она, и румянец заливает ее щеки гневными пятнами. — Я все эти годы жаждала тебя увидеть, а ты — помолвлен, нет, нет, понимаю, ты действительно думал, что я погибла... Но я желаю знать, кто эта женщина.       Требовательные интонации прежней Джеммы сквозят в ее голосе, и Филипп невольно вздыхает, разом вспомнив их жизнь в маленьком домике в Аппер-Фледжи, вспомнив их нелепые ссоры, их недопонимания, все плохое, что было между ними — все ожило в прозвучавшей интонации и тут же растворилось в воздухе.       — Вероника Блэк.       Бескровные губы Джеммы недоверчиво кривятся.       — Как, этот бесенок?       — Ей уже девятнадцать.       — Но Блэки! — Джемма обескураженно одергивает старенький джемпер. — Никогда бы не подумала, что ты способен увлечься такой натурой. Ты — из всех мужчин.       — Благодаря ей я остался жив.       — А, вторая женщина спасла тебе жизнь — ты прекрасно устроился.       — Я искренне надеюсь, что мы обойдемся без сцен, — Филипп осторожно старается выстроить между ними хоть какую-нибудь невидимую стену, чтобы обозначить границы. Джемма хоть и слаба, но не обессилена, огонь в ней еще горит. — Нам обоим сейчас сложно, мы оба шокированы, а подобный стресс ничем хорошим не заканчивается. Предлагаю начать с самого простого, поскольку мы оба пока не знаем что делать: купить тебе вещи. Те, что на тебе, никуда не годятся. Ты знаешь, как пользоваться картой? Или мобильным телефоном? Да, телефон тоже приобретем, тебе точно нужен способ связи со мной: сегодня у меня выходной, но завтра я должен пойти в больницу, у меня лекции и практика.       Джемма пытается справиться с собой и сдавленно отвечает:       — Только теоретически: барон рассказывал мне, как устроен современный мир, но я почти никогда не была вне стен его лаборатории, только смотрела на все из окна, за исключением редких прогулок в его сопровождении. Поощряя и одобряя мою помощь, он включал мне телевизор: я смотрела новости и фильмы, если же его что-то раздражало в моих действиях, он просто морил меня голодом день или два. Знаешь, барон был просто тобой одержим: это единственное, что нас с ним связывало, потому что со временем вся моя жизнь свелась к одному самому простому, но навязчивому желанию: увидеть тебя.       Филипп протягивает ей ладонь.       — Пойдем завтракать. Тиа очень вкусно готовит, между прочим. Ты совсем худая, Джемма, это очень вредно для организма.       Она улыбается, но потом взгляд ее случайно падает на фотографию Вероники, стоящую в позолоченной раме на столике возле камина. Филипп сделал ее на одной из верховых прогулок, где Вероника была одета в свой любимый красный жакет и темно-красную шляпку с белым пером.       По лицу ее проходит болезненная судорога. Взяв фотографию, она с пристрастием рассматривает ее долгие секунды, потом небрежно возвращает на место.       — В самом деле, хороша, — произносит она задумчиво, сдвинув брови. — Но не настолько хороша, как я. Мама всегда говорила, что ни одна женщина не сравнится со мной.       Филипп невольно соглашается с дерзким утверждением, но соглашается безотносительно своих сердечных привязанностей. Для него Вероника красивее прочих, потому что в ее красоте проступает ее личность, ее доброта, нежность, ее пока что не до конца развившаяся страстность. Джемма же прекрасна своей холодностью, ее красота для окружающих всегда напоминала красоту мраморной Венеры, и только близкие люди знают, что внутри горит испепеляющий огонь.       — Все, как мы мечтали, — произносит Джемма, прислоняясь виском к его плечу, когда они идут в столовую. — Большой дом, эльф, и ты работаешь хирургом, тебя высоко ценят — барон узнавал о тебе всю информацию и всегда рассказывал мне.       — Не совсем верно, — отзывается Филипп. — Я учусь в ординатуре, пока что на первой ступени программы, но прохожу разные практики и работаю ассистентом нейрохирурга. Чтобы начать работать самостоятельно, потребуется еще как минимум три или четыре года отдельной программы углубленной специализации, после которой меня примут на работу как полноценного врача, а не ассистента. Но и ассистенту достойно платят, мне лично на все хватает.       — Чудесно, — Джемма прижимается к нему. — Помнишь, я говорила, что ты станешь выдающимся врачом? Ведь я оказалась права. Барон говорил, что таких быстрых успехов невозможно добиться без врожденного таланта, и твоя особенная магия только усиливает его. Представляешь, каких успехов ты добьешься в скором времени? Я очень рада, что моя вера в тебя оказалась не просто верой влюбленной женщины, но всегда имела под собой веские основания.       Филипп смотрит на нее искоса, и по спине у него пробегает холодок: барон легко надавил на самую больную точку Джеммы и раскрутил ее до высшей степени: стремление к успеху. Наверное, оно появилось после того, как она пережила тот страшный период заключения Филиппа в Тауэре. Ей, вероятно, хотелось как-то восполнить тот страшный удар, который она нанесла ему своей политической игрой, и это желание превратилось в навязчивость, а теперь еще и усугубилось годами воспевания его талантов. Это своего рода психическая болезнь, и ей надо немедленно заняться, пока она не ухудшилась.       Тиа, расставив тарелки на широком столе, демонстративно уходит в свою комнатку, тем самым выражая отношение к Джемме: она уже свыклась с мыслью, что в холостяцкой берлоге появится хозяйка, и, кроме того, хозяйку она встречала два с лишним столетия назад и помнит, что та пришлась ей по душе. Вторжение же другой женщины, претендующей на место Вероники, возмутило ее до глубины души.       — Она привыкнет, — нарочито равнодушно замечает Джемма, явно уязвленная таким отношением. — Она эльф, и я не считаю нужным переживать, что ей что-то не нравится.       — Зато я считаю, — возражает Филипп, обрывая ее. — Тиа — моя незаменимая помощница и мой друг, я и так доставляю ей хлопот, так что, пожалуйста, проявляй уважение. Это мой дом, и я устанавливаю в нем свои правила.       Джемма пожимает плечами, принимаясь за завтрак, и спустя несколько минут признает, что омлет приготовлен великолепно, а поджаренный хлеб с домашним маслом необычно вкусный. Филипп же с трудом заставляет себя доесть свою порцию, раздражаясь от ситуации и ужасаясь от того, что он не представляет, как ее разрешить. Но больше всего его смущает и стыдит это странное раздражение: разве не должен он быть счастлив, видя перед собой живую Джемму? Женщину, ради которой он готов был умереть без раздумий, ради которой пережил все пытки?       Рядом с Вероникой он никогда не испытывал подобных чувств, рядом с ней ему легко и спокойно, будто они — одно целое, и мысли одного отражаются в сознании другого. Возможно, они просто не ссорились потому, что все ссоры еще впереди, но ведь его отношения с Джеммой изначально были чертовски сложными. Насмешка, недоверие к его чувствам, нелепая ревность к Агате, потом — выходка ему назло, согласие на брак с Кастором, обоюдные терзания... Разве такой должна быть настоящая любовь? Разве любить означает мучиться?       Запихнув в себя остатки омлета, Филипп уходит в кабинет под предлогом того, что ему нужно быстрее закончить главу проекта. Буквы сперва немилосердно пляшут перед глазами, но затем он всецело погружается в описание последних результатов анализов, назначенных после трехнедельной терапии.       Его возвращает в реальность робкий стук в дверь.       — Кажется, твои друзья пришли, Тиа их проводила в гостиную, — голос Джеммы раздается по ту сторону. — Можно войти?       Филипп закрывает ноутбук и отставляет на край стола. Слава богу, он успел выполнить основную часть задания для завтрашнего семинара у доктора Гримлока, теперь можно вернуться к настоящему.       — Очень уютно, — замечает Джемма, оглядывая комнату с любопытством. — Я иначе ее представляла, воображала, что здесь у тебя стоит человеческий скелет, чтобы повторять все кости.       — Я и без скелета их все перечислю, — хмыкает Филипп, задвинув стул на место. — Ты боишься встретиться с моими друзьями без меня?       — Я выгляжу не лучшим образом, — Джемма сразу смущается. — И потом, я совсем не умею разговаривать с людьми этой эпохи. Они решат, что я сумасшедшая.       Стоит им появиться в гостиной, как Люси радостно вскрикивает:       — Взгляни, Фил, что у меня на пальце!       — Новый маникюр? — нарочно поддевает он ее, и Лео весело фыркает.       — Да нет же, бестолковый, кольцо! Мы женимся, этой весной! Ты будешь шафером, согласен?       — Я уже не уверен, что свадьба состоится, — Лео сердито надувает щеки. — Представь, она позволяет какому-то идиоту из отдела доставки дарить ей цветы.       Люси вспыхивает.       — Я ведь тысячу раз повторила, что я ему отказала...       — А веники свои он до сих пор таскает...       — Моя жена, Джемма, — поймав крошечную паузу в этой страстной перепалке, коротко вставляет Филипп. В гостиной разом повисает тишина. — Джемма, знакомься, это Лео, мой однокурсник и теперь коллега, и его девушка... невеста Люси.       Люси, лишенная по своей натуре такта, обходит Джемму со всех сторон, со знанием дела покачивая головой. Теперь, когда она уже почти месяц работает в бутике дизайнером, она сама одевается гораздо шикарнее, чем раньше, и ее идеи начинают приобретать популярность, пока что в кругах компании — разумеется, благодаря протекции Флоренс.       — Куколка, прелесть, другого и не скажешь, — заявляет она бесцеремонно, но с долей искреннего восхищения. — Как средневековая дева из фильмов о Ромео и Джульетте, которые усыпляют Лео лучше всяких снотворных. Никогда раньше не встречала такой утонченности, богом клянусь... Ты принял ислам, Фил?       Филипп опешивает.       — Ислам?       Люси корчит рожицу, не обращая внимания на тщетные попытки Лео заставить ее замолчать.       — Аллах разрешает иметь нескольких жен, бестолковый.       Джемма вымученно улыбается, но спокойно отвечает:       — О, нет, у Филиппа нет в этом надобности. Долгие годы он считал меня погибшей, но теперь мы снова будем счастливы вместе... У вас очень красивая брошь, янтарная стрекоза. Можно я рассмотрю ее поближе?       Лео обнимает Филиппа за плечи, похлопав по спине, и незаметно подталкивает в сторону коридора. Оставив женщин наедине, они закрывают за собой дверь и отходят на несколько шагов к окну с видом на осенний Примроуз-хилл.       Лео складывает руки на груди и понижает голос до шепота:       — Знаешь, я тебя не осуждаю — ради такой можно и голову на плахе сложить, и семь лет монахом жить, потому что когда попробуешь коньяк высокой выдержки, к дедушкиной наливке уже не притронешься.       — Я почти и сложил, — Филипп мрачно опускает ладони в карманы домашнего кардигана из зеленого кашемира, подарок Астории на день рождения. — Я никогда не рассказывал, но я принял ее вину на себя, меня почти казнили как сторонника Чарли Стюарта, якобита. Но мало кому захочется вспоминать, как его жгли каленым железом и ломали суставы.       Лео закусывает губу и смотрит на него неожиданно серьезно, исподлобья.       — Не врешь?       Филипп в ответ задирает кардиган вместе с надетой под него рубашкой. Тот самый рубец от ожога, который он просил отца сохранить, все еще красуется на своем месте. Лео трогает его пальцем, потом качает головой.       — Отчаянный ты человек, друг мой. Ради женщины — к палачам. Сильно ты ее любил, видимо, я прошу тебя простить меня за глупые шутки. После того, что в больнице увидишь, вера в людей порой пропадает. Бабку помнишь, которая внука чуть на органы не продала? А тут — на пытки из-за любви. Но послушай, я, как и ты, хоть не психиатр, но невооруженным глазом вижу, что у нее нервы ни к черту, кроме того она явно помешана на идее восстановления счастливой семьи. Ей нужен отдых и лечение, антидепрессанты или релаксанты, ты отведи ее к Бромбергу, он осмотрит ее и подскажет, какие шаги предпринять.       Филипп оглядывается на неплотно прикрытую дверь и отвечает:       — У Джеммы нет ни страховки, ни паспорта. Что я скажу Бромбергу?       — Используй свою абракадабру, делов-то. В конце концов, один раз можно и воспользоваться связями в вашем Министерстве, никто тебя не осудит, ты святой человек. Или попроси Флоренс — за деньги она приведет тебе врача, который сохранит конфиденциальность до самой смерти.       Филипп собирается возразить, что уж Флоренс он совершенно точно не намерен вмешивать в происходящее, как из-за двери появляется головка Люси.       — Что у вас за тайны? — строго интересуется она. — Фил, почему твоя жена выглядит так, будто скиталась месяцами в одной и той же одежде?       — Я как раз хотел попросить тебя об одной услуге: не могла бы ты помочь ей приобрести одежду и обувь? — Он протягивает ей банковскую карту. — Умоляю, только не Шанель, обычные вещи хорошего качества отлично подойдут.       — Перевожу с мужского: своди ее в масс-маркет, — Люси смеется, обнажая крупноватые передние зубы. — Хорошо, хорошо, я поняла свою задачу. Не волнуйся, к вечеру у нее будет полный комплект самого необходимого, обещаю.       Филипп замечает, что Джемму немного тяготит общество Люси, и что она очень боится покидать дом, но делает вид, что все в порядке. Сам он абсолютно не разбирается в женской моде и вкусах, и чтобы не усугублять ситуацию, решает, что женщина в любом случае поймет другую женщину лучше любого мужчины.       — И что ты собираешься делать? — Лео садится в кресло в гостиной и с благодарностью кивает Тиа, принесшей разные закуски и большой чайник чая. — М-м-м, вкусно! Это медовый соус для сыра, потрясающе... Давненько я у тебя не был, успел забыть о твоей маленькой помощнице.       Филипп сосредоточенно разливает чай. Вопрос, который задал Лео, он и сам задал себе уже десяток раз.       — Не знаю. Я не могу выставить Джемму за дверь, она страдала, растеряна, ей некуда идти, ни документов, ни денег. В прошлое ее тоже не вернуть: ее брат — мерзавец, дядя в монастыре, родители давно мертвы, там она точно погибнет. И не забывай, что она по-прежнему — моя жена.       — Есть свидетельство о браке?       Филипп молча указывает на палец с обручальным кольцом и добавляет:       — Я ей муж перед богом, без всяких лишних свидетельств. Мы были обвенчаны, Лео, так просто от этого отказаться невозможно. Для меня — невозможно. Я христианин, и я верю в свое слово и обещания, данные Господу у алтаря. "Что Бог сочетал, человек да не разлучает", понимаешь?       Лео морщится.       — И ты готов положить на алтарь свою любовь к Веронике ради христианского долга? Если так, то ты полный идиот и тебе самому надо к Бромбергу.       — И что ты предлагаешь делать?       — Назначить лечение, сделать документы, найти ей работу в вашем Министерстве или где угодно — бумажки каждый дурак умеет перебирать — и развестись. Это все и так займет уйму времени, Фил, начинать надо сегодня. Кто-то же сделал твои документы? Значит, проворачиваем аферу заново.       Филипп молчит. То, что предлагает Лео — абсолютно логично, но только при условии, что Джемма не решит всеми силами пытаться вернуть их счастливую семью, и ему кажется, что она уже это решила.       — Выбери себя, я тебя очень прошу, — Лео зачерпывает пригоршню орешков. — Кстати, как там дела у миссис Малфой?       — Через три недели назначена пересадка, послезавтра ей нужно сдать анализы, но я уверен, что они покажут положительный результат, я брал образец крови. Меня больше беспокоит Анна, показатели не улучшаются. А что с твоей миссис Хьюз? Той, что сходила в бассейн вопреки запрету?       — Воспаление и довольно серьезное, пришлось антибиотики выписать. Действительно, откуда она могла знать, что в бассейне можно подхватить инфекцию! — Лео закатывает глаза. — Воистину, дураки учатся на своих ошибках, но ей уже пятьдесят — где ее мудрость? Правильно Бейл говорит: иногда с возрастом приходит только возраст. Слушай, так ты согласен стать моим шафером? Мы на неделе подадим заявление, Люси хочет красивую дату, а я хочу надеяться, что после торжества мне не придется искать вторую работу.       — Я несомненно приду, друг мой, — Филипп улыбается ему. — Такое событие невозможно пропустить. Только пожалуйста, скажи заранее, какой подарок будет наиболее ожидаемым.       — Бабушкин сервиз, — Лео закидывает орешки в рот. — Ты знаешь, сколько он стоит?       Джемма и Люси возвращаются ближе к вечеру с ворохом шуршащих пакетов разного размера, цвета и фактуры.       — Уложились в пятьсот фунтов, — Люси игривым жестом возвращает ему карту. — И то потому, что в нескольких местах я намекнула, что на короткой ноге с леди Флоренс Спенсер, так что нам сделали хорошенькие скидки за обещание порекомендовать ей магазинчик. И я порекомендую — я женщина честная. Самое основное мы приобрели, без излишеств. Скажу тебе честно, что твоя мадемуазель — весьма сложная в общении девушка. Высшие круги, да?       — Джемма — племянница архиепископа.       Люси поджимает губы.       — Тут и тысячу фунтов не жалко. Где твое христианское сострадание? Ладно, выше нос, ты достаточно хорошо получаешь, чтобы денег хватило на вторую жену.       Филипп вздыхает, вспомнив, что на свое приданое Вероника способна самостоятельно купить приличный дом со всей мебелью и шикарную машину.       — Она только о тебе и говорит, — Люси понижает голос, нотки иронии сменяются неподдельным сочувствием. — Очень, очень жаль ее. Говорит, какой-то барон держал ее годы взаперти, и она ждала вашей встречи как одержимая. Фил, женщине в наше время никак нельзя быть одержимой мужчиной, будь он хоть самим принцем Уэльским. У женщины непременно должны быть свои интересы, подруги и работа. У нее должно остаться что-то свое, когда ее бросят.       От ужина Лео отказывается под предлогом, что они с Люси хотели успеть в кино на вечерний сеанс, и Филипп с Джеммой вновь остаются один на один в гостиной, осторожно поглядывая друг на друга.       — У Люси хороший вкус, — наконец произносит он, рассмотрев домашнее синее платье из трикотажа с серебряной каймой на рукавах и подоле, в которое переоделась Джемма после ухода гостей. — Тебе очень идет, правда.       Джемма несмело улыбается. Она то находит в себе силы верить в лучшее, то разом теряет их и сама теряется.       — Чем ты занимаешься, когда не нужно идти на работу или в университет?       — Читаю, гуляю, хожу на фехтование, посещаю музеи, — Филипп садится в кресло и, расстегнув кардиган, вешает его на спинку позади себя. Тиа уж слишком жарко натопила камин. — Мы можем сходить в Национальную галерею в мой следующий выходной, это через пять дней. Надо только посмотреть, нет ли у меня ночного дежурства.       — С удовольствием, — глаза Джеммы светлеют. — Люси помогла мне выбрать платье на выход, она хорошая девушка, хотя, конечно, немного бесцеремонна. В этом времени мне многое кажется бесцеремонным: манера речи, одежда, отношения между людьми — то, что я смогла уловить из телевизора. Все как-то слишком быстро и просто, ты так не думаешь?       — Согласен, — Филипп вытягивает ноги вперед. — Именно это-то и шокировало меня первое время, если, конечно, опустить вопрос коротких юбок и купальников. Честное слово: то, как одеваются здесь на пляже, не одевались даже в салоне мадам Валансьен.       — А ты там был? — Джемма недоверчиво приподнимает брови.       Филипп кашляет, вспомнив, как пьяный отправился в бордель, чтобы хоть как-то утолить свою печаль, но просто уснул к всеобщему веселью.       — Однажды.       — Бесстыдник, другого слова и не найдешь.       — Ну, я же не сказал, зачем я там оказался.       — Наверное, чтобы собрать точные сведения о том, чем чаще болеют дамы: сифилисом или какой другой гадостью, — смеется Джемма, стыдя его, а потом с горечью произносит: — А я так разочаровалась в Чарльзе! Барон принес мне тяжелые тома всемирной истории, чтобы немного занять, и я первым делом бросилась читать о судьбе якобитов. Чарльз даже не решился организовать еще одну попытку противостоять Георгу, просто трусливо сбежал. И хуже всего то, что ради него я рисковала твоей жизнью. Я все вспоминала, сотни раз вспоминала ту сцену в саду, когда я постригала розы, а ты признался мне в любви — боже мой, боже мой, если бы я только поступила иначе! Но нет — я бросилась за щит, потому что боялась, что твое увлечение мимолетно, что пострадает моя собственная любовь, мое сердце. Если бы я в ту минуту отреклась от Чарльза и отдалась в твою власть — как бы иначе все сложилось...       — Люди совершают ошибки.       — Некоторые из них слишком дорого стоят.       — Все уже свершилось и давно в прошлом, в прямом и переносном смысле, — замечает Филипп успокаивающе. Нельзя разрешать ей распалять и волновать себя лишний раз. — Вот, посмотри, что последнее время меня увлекает: творчество прерафаэлитов. Что думаешь?       Джемма погружается в разглядывание цветных иллюстраций, иногда поворачивая книгу то в одну сторону, то в другую.       — В женских лицах так много трагического, и я бы сказала, они сильно пропитаны чувственностью, — негромко замечает она, задержавшись на развороте с "Волшебницей из Шалот". — Сочетание красок очень впечатляющее. Картины можно увидеть в музее?       — Конечно. В Галерее Тейт, на другой стороне Темзы, — Филипп подается вперед, чтобы перелистнуть страницу. — Вот, "Душа Розы" сейчас одна из моих любимых. Ты права насчет чувственности, но это и не удивительно: многие художники имели любовные связи со своими натурщицами.       Из незастегнутого до конца воротника рубашки, как из тайника, выскальзывает и покачивается подарок Вероники — серебряный медальон с гусеницей.       — От нее? — разом бледнея, спрашивает Джемма, захлопнув книгу.       — Да. — Филипп выпрямляется и торопливо прячет медальон. — Уже поздно, мне рано вставать. Если будет скучно одной, в библиотеке есть телевизор, Тиа включит хороший фильм. Не обращай внимание, если она надует губы, у нее непростой характер, она долго привыкает к незнакомым людям.       Но Джемма не дает ему уйти, преграждая путь, худенькая в своем новом платье.       — Поцелуй меня, пожалуйста. Всего лишь один поцелуй, прошу.       Филипп колеблется. От того, что она мучается, ему и самому ужасно больно, хотя кроме сострадания и сочувствия в его душе не осталось никаких чувств, и сейчас он осознает это особенно остро. Любовь к Джемме, когда-то такая бурлящая, страстная, беспокойная, на грани с отчаянием, мучительная своей сладостью и горечью осталась в его душе засохшим бутоном розы, благодарностью за дни счастья. Джемма должна была воскреснуть, чтобы он понял это так отчетливо, так ясно, понял, что все семь лет его монашества прошли, закончились, все сомнения исчезли бесследно, и теперь настало время двигаться дальше.       Филипп неохотно наклоняется к ее ждущим губам, осторожно касается их. Джемма, застонав, льнет к нему всем телом, дрожа от волнения.       — Ты ведь любишь меня, правда? Твоя любовь не могла умереть, ради меня ты столько страдал, и я страдала — такое чувство невозможно приглушить, пусть пройдет хоть сотня лет...       Ему вдруг вспоминаются слова отца, о том, что они начали свой путь с того, что уступили страсти. Джемма без всякого смущения искушала его, и он противостоял этому искушению так долго, что наконец не выдержал тогда ночью в аптеке, после того как они спасли Айрис от кантареллы. Он любил ее, без сомнения, любил, но в чем была природа его любви? В страсти. Да, в страсти — Джемма возбудила в нем подсознательное желание любого мужчины овладеть сильной, храброй, воинственной женщиной-амазонкой, а он принял его за любовь, потому что настоящей любви тогда не знал. Он хотел ее, с ума сходил от любого прикосновения, и только его воспитанные в религиозной среде совесть и честность были преградой для того, чтобы он не поддался искушению с самого начала. Ведь ничего подобного он не испытывает к Веронике: ее близость волнует его, она приятна своим обещанием будущих наслаждений, но она не затмевает его разум, не бросает в бесконечный жар, ему хорошо, умиротворенно рядом с ней, ему хочется говорить с ней, слышать ее голос, видеть ее глаза — но внутри него не кипит нестерпимый огонь неутолимой жажды. "Люди прыгают в петлю и ради страсти" — сказал тогда отец, и он был прав. Но страсть редко бывает основой для прочных отношений, и они с Джеммой хорошенько прочувствовали это на себе. Они оба были друг другом разочарованы, только боялись в этом признаться и пытались всеми способами склеить то, что склеить невозможно. В их родном времени развод был невозможен, они бы только измучили друг друга до грани, где страсть уже ничего не спасет, постепенно перерастая в неприязнь.       Филипп мягко отстраняется, взяв Джемму за запястья.       — Пожалуйста, давай не будем сейчас говорить о любви, нам обоим надо понять, что делать с той ситуацией, в которой мы оказались.       — Хорошо, ты прав, — с усилием отвечает она, высвобождая руки. — Иди спать, тебе завтра нужна свежая голова в больнице. Я еще немного почитаю здесь?       — Конечно. Доброй ночи.       ...Припарковавшись на стоянке больницы около восьми утра, Филипп настороженно отвечает на звонок с незнакомого номера.       — Вы уже приехали на работу? Великолепно, — низковатый, бархатный голос Мэрилин звучит в трубке. — Я жду вас в пабе "Ронни Скот" напротив главного входа, знаете, где это? Я вас не задержу.       Филипп узнает Мэрилин только потому, что в пабе нет других женщин: она одета в черное кожаное пальто, на голове — короткое карэ светлых волос, явно парик, в ушах — крупные длинные серьги-кольца, на носу — большие черные очки.       — Садитесь, — властно кивает она на стул и делает жест официанту. — Еще один кофе, пожалуйста.       — Я не пью кофе до работы, он влияет на сердечную деятельность.       — Значит, посидите с чашкой и сделаете вид, что вкус отвратительный, что недалеко от правды. — Мэрилин заправляет прядь волос за ухо. — Я принесла вам документы для вашей жены: паспорт, выписка для покупки необходимых лекарств, страховку и свидетельство о браке. Вы же сами понимаете, что ей надо пройти курс медикаментозного лечения, чтобы привести нервы в порядок. Как она?       — Плохо. Истощена физически и морально.       — Неудивительно. Барон хорошенько промыл ей мозги относительно вашей гениальности, остерегайтесь гиперфиксации на вашей личности. С другой стороны, в остальном ее ум не пострадал, она сохранила способность мыслить и функционировать как здоровый человек. Если вы решите от нее избавиться, дайте мне знать. Я свяжусь с вами очень скоро, нам надо встретиться в штабе ордена и обсудить детали. Все гораздо сложнее, чем вы предполагаете.       Филипп не успевает даже открыть рот в ответ на возмутительное предположение об избавлении от Джеммы, как Мэрилин сурово произносит:       — Пробуйте ваш кофе, изображайте разочарование и уходите. Я все оплачу.       Убрав документы в сумку, он молча добирается до больницы, размышляя о том, что Джемма только что стала реальным гражданином современной Великобритании, и лишь появление в ординаторской доктора Гримлока возвращает его к реальности.       День в больнице пролетает одновременно стремительно и в то же время медленно. Утренний семинар, занявший два часа, заканчивается советом Гримлока ввести Анне новые препараты и проследить за динамикой, при этом он отмечает, что Филипп отлично проанализировал текущее состояние пациентки.       — Вечером ассистируешь мне на операции по удалению нейрофибромы у мистера Джексона, сразу после обхода, не забудь.       — Я уже увидел операцию в расписании, благодарю, доктор Гримлок, — кивает Филипп радостно. Он давно хотел посмотреть, как наставник выполняет такую сложную процедуру. — Новые препараты рекомендуете дать Анне уже сегодня?       Доктор Гримлок вытягивает губы уточкой, размышляя над вопросом, потом отрицательно качает головой.       — Начнем завтра, сегодня просто отменим вечерние капельницы. Честное слово, не думал, что все так затянется, чертов Шеридан значительно испортил динамику выздоровления. Как дела у миссис Малфой?       — Хорошо, сэр. Настолько, насколько это возможно, — твердо отвечает Филипп, выдерживая проницательный взгляд Гримлока. — Доктор Бейл мониторит ситуацию, все пока что под контролем. Вы сомневаетесь в успехе операции?       Доктор Гримлок удостоверяется, что в ординаторской больше никого нет и поспешно произносит:       — Я обнаружил, что кое-что о тебе не знаю, Филлип, но сложив два и два по следам недавних происшествий, понял: ты из волшебников. Только этим можно объяснить усиленный процесс подготовки миссис Малфой к операции. Ты даешь ей особые настойки, верно?       Филипп переминается с ноги на ногу. Несмотря на то, что члены парламента уже на две трети состоят из магов, он бы не хотел выдавать свою тайну. Но и врать наставнику не имеет смысла.       — Да, сэр.       Доктор Гримлок почесывает затылок.       — Не подумай, я ничего не имею против. Наоборот, возможно, мы начнем применять такие настойки и в больнице?       — Для этого потребуется проводить клинические исследования, чтобы лекарство прошло путь сертификации, вы знаете правила не хуже меня, сэр, и это займет долгие годы. А применять их нелегально запрещено, даже ради спасения жизни. Нас же первых и отправят под суд.       — Ты прав, конечно. Чертовы формальности! — он топает ногой и скептически улыбается. — Что же, встретимся на операции, смотри, не опоздай, иначе возьму Лессинга, понял?       ...В один из рабочих дней недели две спустя появления Джеммы в его жизни, во время недолгого обеденного перерыва, Филипп встречается с Флоренс в кафе "Морж", в пяти минутах ходьбы от больницы. На улице так холодает, что со свинцового неба падают одинокие снежинки, тающие на лице, и ледяной ветер пронизывает до костей, налетая резкими беспощадными порывами.       Флоренс едва отрывает глаза от книги, которую держит одной рукой, а другой изящно, как только она умеет, помешивает ложечкой горячий латте.       — Ужасно увлекательно — мода в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Я с трудом отыскала книгу в букинистическом магазине, а мне ведь нужно срочно сшить платье для нашего следующего путешествия во времени. Персиваль обещал мне вечер танцев в пабе "Трехногая лисица", я ни за что такое не пропущу.       Филипп делает глубокий выдох.       — Сумасшествие какое-то: то, во что вы играете с Альбусом, не говоря уже и о безумии, что происходит у меня дома.       Флоренс аккуратно закрывает книгу, заложив салфеткой, и недоумевающе пожимает плечами. Одета она слишком шикарно для обстановки кафе, и ее блестящий красный свитер с люрексом безмолвно кричит о том, что стоит дороже любой позиции в меню. Ее обучение магии идет довольно успешно, и Альбус считает, что за десять занятий они усвоят программу первого года Хогвартса.       — И ничуть не сумасшествие. Я не виновата, что вы оттолкнули мою лодку так сильно, что она унеслась прочь и села на мель Годриковой впадины.       — Женщины живут одной фантазией, — отчаянно произносит Филипп, просматривая меню. — Вы только вообразите, что вам придется жить в маленьком домике без прислуги. Вы хоть умеете кашу варить?       — Бог мой! Опять из вас лезет сплошной сексизм и радикально патриархальные настроения, мистер динозавр. С чего вы взяли, что Персиваль любит кашу? И потом, научиться готовить — дело нехитрое при сильном желании.       — Где-то я это уже слышал, мол, все преодолеем, лишь бы любовь горела жарко, — с горечью отзывается Филипп. Подошедший официант услужливо записывает заказ: стакан яблочного сока и куриное филе с картофелем. — Говорю же, у женщин в голове сплошные фантазии.       — Вы всех женщин по одной не меряйте, — оскорбленно отвечает Флоренс и указывает на его телефон. — И ваша мадемуазель не выглядит так, будто умрет от необходимости сварить овсянку, есть в ее лице что-то этакое, что дает всем понять: она за вами хоть в Афганистан уедет. Слушайте, я вас таким никогда еще не видела: вы как неправильно натянутая струна, вот-вот лопнете. Ваша жена доставляет много хлопот?       — Я не обсуждаю свои личные дела, вы прекрасно знаете, — Филипп нервно сворачивает и разворачивает салфетку. Флоренс, слегка наклонив голову, ждет откровений, угадывая его состояние. В ее медовых волосах притаилась заколка — золотая бабочка с сапфировыми глазами. — Господь милосердный! Моя жена считает, что я по-прежнему ее люблю.       — А вы, разумеется, уже закрыли для себя эту дверь. Но вам стыдно признаться, что вы больше не можете отвечать ей взаимностью, и кроме того, с вашими религиозными ценностями вы даже заикнуться не смеете о разводе.       Филипп выдерживает паузу, пока официант ставит перед ним стакан сока и заказанное блюдо. В "Морже" кормят не особенно изысканно, но всегда сытно и вкусно, и главное, отравиться здесь невозможно: близость к больнице вынуждает заведения придерживаться строгих правил приготовления пищи.       — Слушайте, мы, возможно, живем в гораздо худшем мире, чем тот, в котором вы выросли, — лицо Флоренс выражает несвойственную ему серьезность. — Женщины расхаживают с голыми лодыжками, заводят романы без обязательств, а мужчины женятся по пять раз подряд, лесбиянки целуются у Букингемского дворца, сплошной содом и гоморра, но зато человек имеет право выбирать — выбирать свои чувства, он теперь имеет на них право. Вы сейчас исходите из понятия: моя жена — моя ответственность, мой долг перед богом, я не имею права от нее отречься, так? Не отвечайте и не отрицайте, я все вижу. Я вас изучила, и я вас в каком-то смысле боготворю — вот, как несложно вырвать из меня признание. Однако вас очень сложно любить, Филипп, и та, которая действительно вас любит, будет жертвовать, но ей дастся это легко. Женщина, которая вас любит, обязательно понимает и принимает вашу суть, и вот это принятие — оно не для меня и не для вашей жены, оно — для той мадемуазель на фотографии. Цепляясь за свой долг, вы делаете несчастным не только себя и другого человека, но и третьего, в далеком прошлом. Дайте вашей жене возможность существовать без вас, найдите ей занятость, жилье — я помогу, если понадобится. Но я вас уверяю, что вы не в том положении, чтобы ставить долг выше любви.       Филипп молча принимается за обед. Флоренс, которой такой длинный поток откровения очевидно дался с трудом, вновь закрывается книгой, на пожелтевшей обложке которой изображены несколько дам в вечерних нарядах давно отгремевшей эпохи.       — Я вас позвала совершенно по иной причине, но ваш жалкий вид вымирающего диплодока спутал все мои мысли, — внезапно замечает Флоренс, уронив книгу на скатерть. Латте в чашке слабо вздрагивает. — Моя мать вчера встречалась с одним из оборотней. Я пришла на полчаса раньше, чем следовало, и в гостиной сидел какой-то высокий, мощный человек с темными глазами, мне показалось, что они полны красных огоньков. Мать ничего не сказала, но явно собиралась утаить встречу, а я явилась невовремя.       Филипп потирает переносицу, вспомнив недавний разговор с Кингсли о том, что сообщество оборотней пришло в движение: мракоборцы все чаще встречают их на улицах и в Лютном переулке, но в преступлениях они пока что не замечены.       — Ваша мать им покровительствует, она долгое время была другом одного очень опасного, но преданного ей оборотня.       — Моя мать — вампир, как бы странно это не прозвучало. Разве они не сторонятся оборотней? — Флоренс делает несколько задумчивых глотков кофе. — Видимо, они создают некую коалицию несмотря на взаимную неприязнь. Ваши мракоборцы об этом ничего не знают? Ужасно не хочется оказаться по ту сторону баррикад. Боюсь, моя мать намерена поддержать Фабиана, если тот вернется... А, вот что произошло, забудьте об остальном... Я слышала его голос в своей голове, низковатый, бархатный голос, полный обещаний. Он просто назвал меня по имени, а я уже вся затрепетала, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже вздохнуть. Лица не было видно, только голос, исходивший из черного замка на высокой скале — такие рисуют на обложках к "Спящей красавице".       Филипп кладет вилку на край тарелки и взволнованно переспрашивает:       — Черный замок? С башнями? Чем-то похожий на немецкий замок Эльц?       — О, да, вы абсолютно правы, вылитый Эльц, — подхватывает Флоренс, на секунду задумавшись. — Вам он тоже снился?       — Да. Несколько раз, пока я не начал пить зелье сна без сновидений.       — И Фабиан находится в замке?       — Вопрос скорее в том, где именно находится сам замок, — многозначительно уточняет Филипп. — Видите ли, в нашу последнюю встречу я захотел, чтобы ваш брат исчез — и он исчез, но куда я его отправил — неизвестно.       В голубых глазах Флоренс мелькает изумление.       — Вы заставили его исчезнуть? Следовательно, ваша магия невероятно сильная, и Персиваль не шутил, что вы его превосходите, только пока не знаете, как превзойти. Что, если замок находится в междумирье? Знаете, как у Льюиса в "Хрониках Нарнии": Лес-между-мирами. Где-то и одновременно нигде. И он пытается оттуда выбраться, с помощью своей магии связываясь с вами и со мной.       Филипп отодвигает пустую тарелку, и официант тут же предупредительно уносит ее.       — Любопытная мысль. Я обсужу ее с Кингсли. То, что нам с вами снится один и тот же сон, без сомнения указывает на желание Фабиана вернуться, и он нащупывает подходящий способ. Мне не нравится то, как его слова повлияли на вас, Флоренс, в следующий раз попробуйте сопротивляться его чарам.       — Пока что я только научилась левитировать предметы по воздуху, что очень удобно, — с детской радостью отвечает она, допивая остывший кофе. — Чуть не разбила столетнюю японскую вазу, но никто бы и не заметил: отца почти не бывает дома со всеми этими перипетиями в Парламенте... Боже! У меня ведь назначена запись в ателье в Сити через двадцать минут... Я надеюсь, вам хватит средств оплатить мой кофе? Оревуар!       Филипп некоторое время смотрит на пустой стеклянный бокал для латте, на стенках которого остается только светло-коричневая пенка. Плевать на Фабиана. Самое главное, что он обязан немедленно сделать, как вернется домой, это увидеться с Вероникой и надеяться, что она поймет, почему он не отвечал на ее просьбу о встрече целых три недели, будто последний трус. Три недели!..       — Принести счет? — вежливо спрашивает официант, убирая со стола. — Наличные или по карте?       — Наличные, пожалуйста.       ...В библиотеке особняка Блэков царит полусумрак, пламя свечей на двух больших бронзовых канделябрах чуть колышется от дуновения воздуха, проникающего из чуть приоткрытого окна. Вероника, в шелковом серо-серебристом платье, стоит у камина, прямая и непоколебимая, не сводя взгляда с огня. Вся ее стройная фигура — олицетворение сдержанного достоинства.       — Вы абсолютно справедливо на меня сердитесь, — произносит Филипп негромко, наблюдая за выражением ее лица. Ореховые глаза ее наполнены затаенной печалью.       — Я не сержусь. — Тон ее голоса не оставляет сомнений в правдивости ее слов. — Вы бы обязательно поняли, если бы я сердилась.       Пожалуйста, вот и знаменитый блэковский характер: спокойно сообщить, что если уж она разгневается, то он ощутит все последствия сполна и надолго их запомнит.       Вероника тем временем продолжает:       — Я видела вас в ужасном состоянии, меня до сих пор бросает в дрожь, я хотела... Хотела как можно скорее убедиться, что вы невредимы, но вас не было три недели, Филипп. Чем я заслужила такое длительное ожидание? Ваш отец и мать тоже волнуются, мы пережили ужасное приключение во времени, где вы почти мертвы, где вас держат как источник питания и власти. Я дважды просила вас о встрече, неужели вы не слышали?       — Слышал.       Вероника медленно переводит на него глаза.       — Тогда в чем же дело?       — Магия изменила одно событие в моей жизни, очень значимое событие. Я теперь женат, Вероника, моя жена вернулась ко мне живой, и я до сегодняшнего дня не нашел в себе силы прийти к вам или к отцу, потому что не знал, что со мной происходит.       Она смотрит на него со смесью ужаса и боли, но не сдвигается с места.       — Джемма? И где же она была все прошедшие годы?       — В плену у барона Селвина, если вы помните такого человека, — Филипп старается говорить ровно, но дыхание сбивается. — Он вынюхивал меня много лет, а потом напал и увез в свою лабораторию. Агенты разведки убили его, заодно и рассказали, что в лаборатории находится молодая женщина, его помощница — моя жена. Честно говоря, я думал, у меня сердце не выдержит, все это обрушилось на меня как ледяная лавина.       Вероника касается кольца на безымянном пальце. Грудь ее под расшитым серебряными лилиями корсетом вздымается, но ни одна черточка лица не выдает эту судорожную горечь.       — Значит, наша помолвка разорвана. Вы женаты, Филипп. Невозможно быть мужем и женихом одновременно. Я... за вас очень счастлива, вы ведь так страдали, когда потеряли вашу дорогую Джемму, и я теперь понимаю, что мешало вам прийти. К вам вернулся любимый человек, такое кого угодно собьет с толку и закружит в водовороте потерянного и обретенного счастья. Я сейчас же верну вам кольцо, и мы останемся с хорошими друзьями.       Филипп был готов ко всему, кроме этого: к сцене ревности, гневу, упрекам или по крайней мере слезам, но такое самообладание и незатейливое пожелание счастья повергает его в шок. Как, она так просто вернет ему слово?       — Не смейте этого делать! — его голос сам собой переходит в крик, и Вероника ошеломленно замирает, едва прикоснувшись к кольцу. — Я вам запрещаю, слышите? Я... Делайте со мной, что хотите, я вас люблю и вас одну! Я ради вас на что угодно готов... Неужели вы думаете, что эти недели я выбирал между ней и вами? Боги, как я устал!..       Вероника меняется в лице и делает несколько шагов к нему, но Филипп отступает назад, глядя на нее измученно и не разрешая приблизиться.       — И вы готовы были так легко отказаться от меня?       — Легко? — в ее вибрирующем голосе слышны слезы. — Легко? Вы ничего не понимаете в женских чувствах, ничего. Я лишь хочу, чтобы вы были счастливы, и я думала, что вы вновь обрели свое счастье с женщиной, которую так сильно любили.       — Я никого в своей жизни не любил кроме вас, — мягко отвечает Филипп, наконец привлекая ее к себе. Сердечко ее бьется чересчур часто. — Но порой человеку надо многое осознать, чтобы понять, что настоящая любовь — это не про танец на острие шпаги, а совсем про другое, про то, что вы сейчас намеревались сделать, а я не догадался сразу, вдруг решил, что вы вот так просто... Я уже схожу с ума.       Вероника приподнимается и обвивает его шею руками, гладит по волосам, но не тянется за поцелуем, и Филипп сам не решается ее поцеловать.       — И как же вы собираетесь продолжить помолвку, будучи женатым? Ваша жена живет с вами?       — Да, но вы не подумайте, что...       — Я даже не разрешу вам закончить эту возмутительную фразу, потому что всецело верю в вашу честность.       — Джемма сейчас эмоционально нестабильна, вот в чем самая большая проблема, хотя препараты снизили уровень тревоги и помогли преодолеть страхи, — со вздохом произносит Филипп, с наслаждением вдыхая аромат фиалковой воды. — Тем не менее, она настроена воинственно, и не стану скрывать, убеждена, будто я преуспею в жизни исключительно рядом с ней. Вы понимаете, что мой долг как супруга обеспечить ей безбедное существование, так что я каким-то образом должен донести до нее мысль, что мы движемся к разводу, но я не могу сказать точно, как быстро он случится.       — Бедняжка! — замечает Вероника с сочувствием. — Мне жаль ее, искренне жаль теперь, и в то же время я считаю, что господь все видит, и он видел, как она играла вами, заставляя передавать письма якобитам, как рисковала вашей жизнью и репутацией. Вы думаете, я не расспросила обо всем брата? О, я прекрасно знаю, что представляла из себя Джемма. Господь справедлив, но и милосерден: он послал ей испытания за причиненные вам страдания, но дает надежду, опять же в вашем лице, на возможность прожить оставшуюся жизнь достойно. Я, возможно, беру на себя грех осуждения, но я не могу не испытывать к ней крошечную толику отвращения, как испытывает всякая влюбленная женщина к той, что причиняла боль ее любимому.       Филипп понимает, что согласен с утверждением, прозвучавшим раньше: он ничего не понимает в женщинах. Внутренняя скрытая сила, исходящая от Вероники, удивляет и вдохновляет его. Они еще долго разговаривают в тишине обо всем, что случилось, у угасающего камина, и только часы, пробившие полночь, напоминают им о наступившей ночи. Но Вероника все же не позволяет поцеловать себя на прощание, утверждая, что неприлично было бы воспитанной девушке разрешать себе вольности с женатым человеком, какой бы формальностью ни был его брак.       Вернувшись на Примроуз-хилл, Филипп замечает, что в гостиной открыта дверь, но Джеммы внутри нет, только лампа освещает комнату теплым уютным светом.       Потянувшись к выключателю, он обнаруживает, что на столике нет портрета Вероники и быстро осматривается, но не находит его нигде.       — Я вытащила его из камина полчаса назад, — мрачно произносит Тиа, семеня своими ножками по ковру.       На ладони у нее лежит обугленный портрет. — Мадам поняла, что вы отправились в прошлое, с ней случилась истерика, я насилу ее успокоила. Она спит.       Филипп устало проводит рукой по лицу.