И грянул гром

Элизабет

      Доббин входит в комнату в то самое мгновение, когда Элизабет уже решительно завязывает тесемки шерстяного плаща с лисьим мехом. За окном льет противный январский дождь, ветер играет на пустом поле индиго.       — Миссис Мортон, куда вы собрались?       — Я еду в Чарльстон, — бесстрастно отвечает Элизабет тоном, не терпящим возражений. На ней простое коричневое платье из сукна, в саквояже самый маленький набор личных вещей. — Агата осталась вдовой с шестью детьми, ей нужна моя помощь.       Доббин снимает шляпу и в отчаянии запускает ладонь в соломенные волосы. Они оба — в защитных от оспы масках, прикрывающих нос и рот и делающих их вечными участниками карнавала смерти.       — Миссис Мортон, но то, что вы говорите, невозможно осуществить. Разве вас выпустят из города? И потом, как вы в одиночку, в вашем положении доберетесь до Чарльстона сквозь вооруженных индейцев?       — Доберусь, поверьте мне, — произносит сквозь зубы Элизабет, поправляя шляпку. — И сам дьявол не посмеет помешать мне пробиться к этой несчастной женщине, положившей жизнь и здоровье на бестолкового мужчину. Взять, наплодить выводок утят, а после разрешить так нелепо себя убить, в западне — признаться, такой глупости от Сэмюэля Рэгга я совершенно не ожидала.       Доббин несколько секунд изучает свирепое выражение ее лица, потом, шумно выдохнув, заявляет:       — Я еду с вами, миссис Мортон. Я с ума сойду, если отпущу вас одну.       Элизабет смеривает его сомневающимся взглядом с ног до головы.       — Позвольте, Доббин, но я уезжаю сию минуту. Вы поедете прямо так, без белья, без бритвенных принадлежностей?       — Вы не оставляете мне выбора, мэм.       Элизабет, поколебавшись, звонит в колокольчик. Разумеется, присутствие рядом Доббина хоть и осложнит ее поездку необходимостью поддерживать разговор, но и несколько обезопасит ее, во всяком случае, до самой границы с Южной Каролиной.       — Принесите, пожалуйста, дорожный несессер моего мужа и белье Джонсона — чистое, разумеется. Все, что может понадобиться майору в непростой поездке, — многозначительно произносит Элизабет, и горничная, прекрасно уловив намек, тут же исчезает по ту сторону двери. — Придется вам потерпеть некоторые неудобства относительно размера, лакей пошире вас, Доббин, но, во всяком случае, вам не придется спать в мундире.       — Вы знаете, мэм, что ради вас я готов на что угодно.       Они выезжают в экипаже закоулками пустынного, замершего города: только на одной улочке им встречается военный пост, но Элизабет незаметно для Доббина вынимает палочку и накладывает на военных Конфундус — и те, приветственно приподняв шляпы, легко пропускают их через маленькую заставу.       Путь из Филадельфии в Южную Каролину занимает приблизительно пять дней: кучер, засидевшийся без работы, охотно и радостно подгоняет четверку вороных причмокивающими звуками, не трогая кнут, и колеса мягко катятся по гравию, время от времени погружаясь в глубокие вязкие лужи.       Городской пейзаж остается позади, сменившись видом полей и темной-зеленой полосы густого леса на горизонте.       — Расскажите мне о вашей жене, — просит Элизабет, трогая горло в очередном приступе тошноты. — Мне нехорошо, а ваш рассказ отвлечет меня от дурного самочувствия, ехать до Уилмингтона еще часа три, не меньше. Как вы ее встретили?       Ей отчего-то нравится сравнивать романтические истории, случившиеся у других пар, с совершенно меркантильной, животной связью между ней и Корвином. У всех есть иллюзии в начале брака, без этого невозможно, но ее иллюзии заключались лишь в том, что она считала Корвина менее извращенным и жестоким, чем он на самом деле оказался. Она считала, что приручила зверя, но дикость нельзя приручить, только сломать или убить.       Доббин собирается с духом, потом, неловко потерев ладони, скромно начинает рассказ.       — Жену свою я встретил возле военного училища, она приходила передавать какие-то вещи своему брату, хорошему малому, он потом, к сожалению, погиб на войне. Она показалась мне птичкой, такой легкой, веселой, но вместе с тем очень рассудительной. Я спросил ее имя, она сперва не отвечала, смутившись, затем наконец назвала фамилию. Завязался разговор о ее брате, на два года младше меня. Так я узнал, что у них из родителей только мать, отец умер от чахотки, живут они скромно, почти без прислуги, довольствуются малым. Иветт, несмотря на простоту своего облика по сравнению с другими столичными девушками, мне очень приглянулась. Она вела себя честно, без ужимок, которых я не терплю, занималась чтением и рукоделием, умела поддерживать серьезный разговор, никаких грандиозных планов не имела. Постепенно мы сблизились, я влюбился безумно и попросил ее руки. Тогда я еще был сержантом.       — Очевидно, я вам отдаленно напоминаю ее, — произносит Элизабет задумчиво, поглаживая рыжий мех на воротнике плаща. — Такие девушки в самом деле прелестны и превращаются в прекрасных трудолюбивых жен. Я порой завидую им, что лишена этого внутреннего спокойствия, мне нужна деятельность вне домашних стен, детей я люблю, но ограничивать свое существование ими не желаю. Мне всегда хотелось приносить пользу, потому что немногие "на верхах" знают о сиротках, зачастую и не хотят знать. Раз уж мне посчастливилось иметь несгибаемый характер и волю, то мой долг — заботиться о несчастных, а не только рожать и вышивать у огня, ожидая смиренно, когда муж вернется со службы. Я для этого не создана.       — Но успеваете ли вы уделить внимание любви к своему дитя?       — Нет, не успеваю, — произносит Элизабет, сердясь, что он это подметил, но тут же обреченно вздыхает. — Знаете, Франклин мне однажды сказал, что существует некий парадокс: тот, кто больше всего заботится о чужих, пренебрегает близкими; тот, кто публично борется с рабством, тайком прикупает себе раба; кто готов умереть за честь другой женщины, может поколотить свою жену, кто пишет о равенстве в газетах, не платит своей кухарке больше трех пенсов в день, и так далее. Вспомнить хотя бы писателей. Многие ли из них счастливы в семье, несмотря на то, какие глубокие мысли излагают на бумаге?       Доббин непонимающе почесывает нос.       — Хотите сказать, что и вы из их числа?       — Вероятно.       — Всегда можно попробовать все изменить, — произносит майор вполголоса. — Если вы понимаете, что Августу не хватает вашего внимания, то стоит убедить его, что вам интересна его жизнь. В конце концов, наши дети не должны страдать от нашего тщеславия, раз уж мы стали причиной их появления на свет. Вы говорите, что есть личности, которые важны для государства, этакие двигатели прогресса в разных областях. Но не лучше ли им тогда сосредоточиться на государственных интересах, оставив рожать и воспитывать детей тем, кто по-настоящему их любит?       Элизабет холодно пожимает плечами.       — Корвин желал наследника, пусть даже и утверждал, что мало в нем заинтересован. Все мужчины обуреваемы идеей передать свое наследство детям, пусть даже завещать можно ворох белья, старую клячу и ржавый пистолет.       Доббин приглушенно смеется.       — Полагаю, ближе к концу пути я узнаю вас очень хорошо, миссис Мортон. Слава богу, что я зашел к вам сегодня, иначе бы вы оказались одна на милость всех окружающих мужчин, а ведь и кучер ваш может оказаться порядочной свиньей.       Когда Филадельфия остается далеко позади, оба снимают маски и приоткрывают окно, глубоко вдыхая густой лесной воздух. Спустя два часа кучер останавливается напоить лошадей, и Элизабет с Доббином прохаживаются вдоль опушки, разминая затекшие ноги, греются под едва теплыми лучами январского солнца.       — Хотите что-нибудь перекусить?       Доббин отрицательно кивает, молча берет Элизабет за запястье и мягко привлекает к себе.       — Пожалуйста, не стоит, — протестует она шепотом, опустив голову. — Я не вынесу, если вы это сделаете, мы поссоримся. Прошу вас, поймите: нам разумнее остаться друзьями, так будет лучше для вас, по крайней мере.       — Я очень терпелив, — так же тихо отвечает Доббин, не настаивая на поцелуе. — Простите мне мой порыв: вы очень хороши сейчас, в солнечном свете, вы даже не подозреваете, насколько.       В Уилмингтоне их размещают в таверне на окраине города, в соседних комнатах. Элизабет плохо спит в эту ночь: после того как они с Корвином обрели свой дом, ей тяжело расслабиться в незнакомом месте, да и матрас кажется чересчур жестким и вонючим даже сквозь простыни.       От завтрака она напрочь отказывается, почувствовав, как к горлу подступает противная тошнота. Впрочем, с прошлой недели она становится послабее и, по словам доктора Грина, скоро совсем пройдет. Майор, напротив, с аппетитом поглощает подгоревшую яичницу с хлебом, с интересом разглядывая простенькую обстановку таверны.       — Друг мой, вас не накажут за самовольное отбытие? — Элизабет придвигает к себе чашку крепкого чая несмотря на то, что доктор Грин советует ей не злоупотреблять ни чаем, ни кофе. — Если возникнут неприятности, обратитесь за помощью к Франклину, он вытаскивает всех из неприятных ситуаций.       Доббин жизнерадостно улыбается.       — Миссис Мортон, чтобы полковник отправил меня на гауптвахту, мне еще должно посчастливиться вернуться в Филадельфию невредимым, в чем я несколько сомневаюсь. А уж вы меня поражаете своим безрассудным желанием спасать миссис Рэгг в таком состоянии. Я надеюсь образумить вас до того, как вы совершите непоправимое.       Элизабет только невозмутимо пригубляет чай. Раз ей необходимо пробиться к Агате, она пробьется к Агате, а возможность сама появится перед ней и ляжет в руку, подсказывая путь.       Если Уилмингтон еще сохраняет некоторые предосторожности, опасаясь оспы, то недалеко от границ Южной Каролины, в Ламбертоне, жизнь привычно кипит, и Элизабет с Доббином первые минуты удивляются шуму и суете, присущим даже небольшому городку. Мычат коровы, ржут лошади, истошно вопит осел, не желающий тащить корзины с грязным бельем в прачечную, горожане торопятся по своим делам, торговцы, сидя на телегах, велят другим убраться с дороги. Оспа удачно обошла этот край стороной.       Доббин приходит в невообразимый ужас, услышав о твердом намерении Элизабет оставить экипаж в Ламбертонских конюшнях и ехать в Чарльстон верхом, с небольшим количеством вещей.       — Миссис Мортон, вы не заставите меня стать свидетелем вашей смерти, — в отчаянии восклицает он, и все осознание своего бессилия против несгибаемой воли Элизабет отражается на его бледном лице. — Миссис Мортон, я вас на коленях умолять стану, не совершайте ошибку!       Элизабет выпивает немного подогретого вина.       — Я, возможно, не самый приятный и добрый человек на свете, майор, но я не позволю женщине с шестью детьми погибнуть только потому, что мужчины не в силах ее защитить. Чероки опасны, они покупают оружие у белых и сражаются не хуже вас, так что чем дольше длится противостояние, тем большее количество потерь окажется в конце по обе стороны. Это безумие, Доббин, вспыхнувшее из-за очередного самолюбия какого-нибудь белого самохвала. Если вы боитесь, вы можете не ехать, я никоим образом не заставляю вас рисковать своей жизнью.       К уговорам Доббина присоединяются и некоторые постояльцы гостиницы, а также сам хозяин, не понаслышке знающий характер чероки и понимающий, что они способны сделать с женщиной и ее спутником.       Элизабет лениво слушает их за ужином накануне отправления в Чарльстон, бесстрастно жуя жестковатого бекаса, вымоченного в пиве. Мужчины постоянно болтают, а сами утверждают, что болтают лишь женщины — как бы не так, только найди повод, они не успокоятся, пока не выскажут, все по очереди, свое невероятно ценное мнение.       — Господа, господа, — она наконец вытирает губы салфеткой и устало отклоняется назад, чувствуя расползающуюся по телу сытость. — Ведь я не прошу вас сопровождать меня, право слово. Вы так наседаете на меня, будто я решила ехать в гости к самим бесам.       Они наперебой заявляют, что чероки хуже дьявола, что у них новые ружья, что погода плохая для поездки верхом и лошадь может поскользнуться, — причины остаться в Ламбертоне сыпятся на ее голову одна за другой.       — Вот подождите, мэм, подожгут дикари Чарльстон, так и окажетесь в огне, — поддакивает хозяин из-за прилавка.       Мрачное лицо Доббина на следующее утро становится красноречивее любых слов, когда вороные кобылы бок о бок выходят из ворот таверны, а зеваки провожают их масляными от любопытства взглядами. Дорога в самом деле местами оказывается опасной для лошадей, и Элизабет едет неторопливым шагом, то и дело отпуская поводья, чтобы кобыла сама выбрала верный путь посреди грязи.       Насколько удалось разузнать среди болтунов в таверне, чероки поссорились с губернатором из-за покупки оружия: они решили, что их обманули, губернатор Рэгг обронил какую-то неуместную фразу, и через несколько мгновений упал мертвым вместе со своими помощниками. Одного из них отпустили, раненого, чтобы он принес дурное известие: чероки будут осаждать Литтлгтон, что недалеко от Чарльстона, и саму столицу, пока условия сделки не выполнятся. Новый губернатор Южной Каролины уже собирает силы, но исход будущей встречи никому неизвестен.       — Чероки убили женщин и детей, устроили настоящую резню, — замечает Доббин, постоянно оглядываясь. — Не понимаю, откуда у них такая жестокость?       — Они отвечают кровью за кровь, — резонно произносит Элизабет, пожав плечами. — Белые насилуют их женщин, если подвернется случай: в этих краях, да и в Вирджинии полно разных банд вроде головорезов Вудсона, которые не прочь удовлетворить свою похоть с красивой индианкой. Вспомните моего мужа — ведь та женщина, что родила ему дикаренка Точо, вряд ли охотно пришла к нему ночью.       Доббин отчего-то смущается.       — Вы говорите об этом так свободно, миссис Мортон, как мужчина. Женщины обычно обходят такие вопросы, но вы очень прямолинейны и не боитесь показаться грубой, мне нравится эта ваша черта.       Элизабет неожиданно приглушенно смеется.       — А вы, майор, хотели бы оказаться в объятиях краснокожей дикарочки?       Доббин с жаром крестится.       — Господь с вами, миссис Мортон, какие вы нехристианские вещи себе воображаете. Я ведь только дважды видел их женщин вблизи, уж больно свирепые, я, пожалуй, и не сел бы рядом.       Элизабет давно находит для себя притягательными некоторые стороны жизни индейцев: их любовь к простой жизни на природе, умение радоваться простым вещам вроде тепла солнца и прохлады дождя. Ей кажется, что жизнь их честнее, лишенная всех условностей цивилизованного общества.       Чероки приветствуют их выпущенной вверх предупреждающей стрелой. Она втыкается в землю перед замеревшей от страха кобылой Элизабет, черно-белое оперение дрожит на ветру.       — Скажите, что Дерзкая лисица желает поговорить с вождем, — произносит Элизабет на языке чероки, похлопывая кобылу по шее, чтобы та не встала на дыбы. Доббин распахивает глаза, глядя на нее с удивлением и каким-то благоговением. — Он знает, о ком идет речь. Чероки ничего не забывают.       То, что другим порой кажется неважным или бесполезным, Элизабет считает обязательным: так она учит два индейских языка, поухатанов, живущих рядом с Филадельфией, и чероки — просто потому, что три года назад в ее школе появились две девочки из этих племен. Никогда нельзя останавливаться в обучении, никогда нельзя недооценивать мир вокруг: все может пригодиться в любой момент.       Двое воинов остаются охранять Доббина, который, спешившись, держит под уздцы обеих ржущих от испуга кобыл и не без любопытства рассматривает пеструю одежду чероки.       Вождь сидит внутри вигвама, покуривая длинную трубку. С их короткой встречи, произошедшей восемь лет назад, он почти не изменился, только морщины вокруг глаз и губ залегли сильнее. Увидев Элизабет, он с молчаливой важностью кивает на большую подушку перед собой, приглашая ее присесть, но она продолжает стоять, глядя на него без всякого страха.       — Я помню тебя, Дерзкая лисица. Твое знание нашего языка несовершенно и смешно, а значит, чтобы не оскорблять его, я буду говорить с тобой на языке белых, — произносит вождь на английском, сильно растягивая гласные. — Чего ты хочешь?       — Вы убили мужа моей подруги, — спокойно отвечает Элизабет и кладет ладонь на живот, и от вождя не ускользает этот жест. — Ваше действие я не осуждаю, поскольку знаю, что губернатор не всегда держал данное слово. Но я и мой спутник всего лишь хотим навестить несчастную вдову, у нее шестеро детей. С нами больше никого нет, ваши войны нам не интересны.       Вождь хмурит кустистые брови, затягиваясь. Индейцы курят разные травы, некоторые — опасный опиум, покупаемый у белых, другие — табак.       — Я отправлю с тобой троих воинов, — наконец произносит вождь. — Рэгги не отдали нам еще десять ружей. Отдадут — твоя подруга и горожане останутся живы и целы. Нет — мы спалим город, мы настроены серьезно. Ты станешь посланником, Лисица с лисенком внутри.       — Мой второй. Первый родился дохлый, с кривыми ножками, болезный. Но еще борется за жизнь, учится понемногу.       Вождь криво улыбается, потом жестом подзывает ее подойти поближе и снимает со своей шеи украшение из длинного медвежьего клыка, подвешенного на коричневой нити.       — Не в последний раз видимся, Лисица, — произносит вождь мягко, улыбаясь ей. — Я угадываю в тебе лисью волю и силу, но тебе надобно беречь себя. Слышал я о твоем муже, злом духе во плоти, змее Уктена. Мы, чероки, не боимся злых духов, мы яростно сражаемся с ними, ты только попроси.       Вместе с тремя широкоплечими и разрисованными боевыми узорами чероки, вооруженными томагавками и ружьями, Элизабет и молчаливый Доббин направляются в сторону Чарльстона. Вороные кобылы с недоверием, горделиво всхрапывая, поглядывают на пятнистых, крепких индейских лошадок, невысоких, но очень выносливых.       До Чарльстона они добираются к вечеру третьего дня, дважды переночевав в индейских лагерях, расставленных на главной дороге. Доббин, постепенно отбрасывая неприязнь к незнакомой ему культуре и избавляясь от страха перед раскрашенными лицами индейцев, задает Элизабет самые разные вопросы и пытается жестами объясняться с сопровождающими. Те сперва тоже относятся к нему настороженно, но уже в конце пути предлагают обменяться какими-нибудь вещами на память об этой удивительной истории. Доббин отдает индейцу по имени Атоха свои серебряные часы на цепочке, подаренные погибшим другом из училища, а тот, в свою очередь, — ожерелье из голубых бусин своей умершей жены. Для каждого из них эти подарки являются своего рода прощанием с прошлым.       — Женщину встретить — подарить, — кивает Атоха, поглаживая бусины. — Твоя навек стать, любовь навек быть. Но не Лисице отдавать, не твоя быть. Лисица свободная стать.       Доббин ничего не отвечает, только с благодарностью закрепляет подарок на шее, под рубашкой.       В полумиле от Чарльстона дорогу им преграждает собравшееся ополчение из семи десятков солдат и примерно сорока местных жителей, спешно собирающихся сражаться за освобождение своей земли. Они ждут подкрепления из Северной Каролины и соседнего Саммервилля и готовы выступать уже к ночи, оставив две трети гарнизона в укрытии.       — Никому не стрелять! — громко произносит Элизабет, активно высылая кобылу вперед. — Со мной индейские парламентеры. Кто нарушит приказ, поплатится жизнью. Если пропустите нас и разрешите забрать индейцам то, что им причитается, никто больше не пострадает.       — Никто! — раздается насмешливый голос слева, в ряду солдат. — Они сожгли три поселения, разрушили форт, опустошили часть Чарльстона, пока мы не заставили их отступить. И все из-за какой...       Элизабет незаметно касается палочки в кармане, шепча заклинание немоты. Солдат замолкает, выпучивая глаза, и испуганно хватается за горло, открывая и закрывая рот.       — Еще желающие высказаться имеются? — осведомляется Элизабет ледяным тоном, будто спрашивает у учениц выпускного класса, где их хорошие манеры. Однажды она поймала двоих девушек за изучением содержимого сигары. — Нет? Кто из вас командующий? Как я вижу, капитана Уэсли нет?       — Помер он на днях, с лошади свалился да шею свернул. Держался несколько дней и отошел в мир иной. Я теперь вместо него, временно исполняю обязанности, сержант Чавес, — произносит высокий мужчина с небрежно перевязанной головой. — Знаю вас, мэм, встречал пару раз, вы, верно, меня не помните. Нужно пропустить вас, чтобы не было кровопролития? Пропустим. Лишних смертей никому из нас не надобно переживать.       Уже на подъезде к особняку Рэггов Элизабет чувствует, как силы понемногу начинают ее оставлять. Тошнота, отступившая в предыдущие дни, снова накатывает на нее удушливой волной, и несколько раз она спешивается с помощью Доббина, чтобы выпить воды и походить, опираясь на его руку.       Окраина Чарльстона сожжена, то здесь, то там встречаются наполовину обугленные дома, жители суетятся, возводя укрепления из телег. Агата, в голубом платье с пыльным подолом, наставляет на индейцев длинный ствол тяжелого ружья. Волосы ее убраны очень просто, голубые глаза выражают такую непоколебимую решимость, что Элизабет немедленно понимает: Агата не боится. Это теперь ее земля, на которой живут ее дети, стоит ее дом, и она готова ее защищать до последней капли крови.       Элизабет вспоминает то нежное, еще девичье личико Агаты в их первую встречу, ее еще чересчур стройную, юную фигуру, настороженность и излишнюю вежливость.       Вспоминает, как она всегда смотрела на Агату немножечко свысока, снисходительно относясь к ее возне с малышней. И только когда Агата стала попечительствовать новой школе в Чарльстоне, ее положение стало прочнее, Элизабет стала обращаться к ней с важными вопросами и делами, разъяснять сложности, воспринимая уже достаточно взрослой.       — Я убью краснокожих, если они сделают еще один шаг! — кричит Агата и поднимает ружье, с трудом упираясь прикладом в грудь. Солдаты возле нее повторяют ее движение. — Еще один шаг!       — Агата, это я, Лиззи! — Элизабет снимает капюшон и вскидывает руку. — Умоляю, не стреляй, они пришли с миром, даю тебе мое слово.       — Лиззи! — Агата ошеломленно опускает ружье и со стоном повторяет: — Лиззи, милая, неужели это в самом деле ты, как же ты нужна мне... Только ты и нужна мне теперь...       Элизабет обнимает ее крепко, впервые понимая, что наконец может назвать Агату своей единственной настоящей подругой, гладит ее по спине и без всякого раздражения слушает ее сбивчивое дыхание, переходящее в тихое рыдание. Они вместе — больше ничего дурного ни с одной из них не случится.       Майор только неловко переминается с ноги на ногу, наблюдая за трогательным зрелищем.       — Мой спутник, майор Уильям Доббин, — наконец произносит Элизабет, отстранившись от подруги. — Он помог мне добраться до Чарльстона.       Агата поднимает на Доббина свои покрасневшие от слез голубые глаза и с благодарностью улыбается ему.       — О, полагаю, вы успешно добрались бы и без моей помощи, — смеется майор, склоняясь к руке Агаты, затянутой в пыльную перчатку. — Ради вас, мэм, миссис Мортон была готова сражаться с самим дьяволом и залить ад святой водой.       Элизабет мрачно усмехается, поправляя сползшую шаль.       — Скорее, я спелась бы с дьяволом, чтобы поджечь адским пламенем уныло чистенький рай.       Агата несогласно качает головой.       — Ты всегда на себя наговариваешь, дорогая. Пойдем, поговорим с твоими индейцами: хоть я и ненавижу их всем сердцем, я хочу покончить с враждой раз и навсегда ради моих детей, а после наконец смогу оплакать моего бедного Сэмюэля.       Мелкий дождь, вторя ее словам, орошает увядшие розовые кусты.

Сибилла

      Их маленькая компания постепенно продвигается все дальше вглубь Османской империи, направляясь к юго-востоку страны, и с каждым днем воздух становится ощутимо теплее. Спутников помимо мужа и Юсуфа Сибилла знает лишь по именам, но практически не разговаривает с ними, а те делают вид, что ее не существует.       Гнедой жеребец Юсуфа все время шагает рядом с кобылой Сибиллы, поводя ушами из стороны в сторону. Эйвери же едет впереди, на расстоянии двух лошадей, не вмешиваясь в их разговор. Он становится все менее разговорчив, и по вечерам, у костра, в глазах его мелькает незнакомое Сибилле неопределенное выражение, но ей не хватает интуиции его распознать. Единственная перемена, которую она совершенно точно замечает, касается ее самой: с момента появления своего друга в компании Эйвери не притрагивается к ней и будто чего-то выжидает.       Юсуф отчаянно старается ничем не выдавать свою беспрестанно растущую привязанность и страсть к Сибилле, и даже когда их руки случайно встречаются, выражение его лица остается прежним, только в глубине глаз мерцают крошечные вспышки. Он рассказывает ей все сказки и легенды, которые знает, и Сибилла находит некоторые из них весьма интересными вопреки насмешкам Эйвери.       — Нравится вам Юсуф, признайтесь?       Вопрос звучит неожиданно в темноте очередной лачуги: они останавливаются на ночлег на окраине Анкары, небольшого древнего города.       — Он интересный собеседник, — сдержанно отвечает Сибилла, пытаясь уловить полутона в голосе мужа. — Благодаря ему я полюбила восточные легенды и песни. У него красивый голос, когда он негромко напевает затейливую мелодию.       — Он поет вам?       — Иногда. Вы не слышите, вы едете в стороне.       — Юсуф всегда славился своим красноречием. Природа и натура турков такова, что они умеют великолепно изъясняться, хорошо подбирают ключик к сердцу любой женщины, неустанно восхищаясь ее красотой и умениями. Они покоряют и принцесс, и нищенок.       Сибилла ловко снимает кафтан, оставаясь в одной рубашке и шароварах. На ночь она неизменно переодевается в свою итальянскую ночную сорочку из батиста, доходящую до щиколоток, и закутывается в теплую шаль.       — Меня никто никогда не любил, кроме Фрэнка, — тихо произносит она, опустив глаза на горящую печурку в углу комнаты. — Я не доверяю ничьим словам и ничьим комплиментам, они для меня безжизненны, как камни в пустыне. Я верю только в себя.       Эйвери, развязывавший тесемки рубашки, опускает руки, глядя на нее с непривычной серьезностью, но не произносит ни слова.       — Я ни от кого любви и не жду, поверьте, — добавляет Сибилла, положив кафтан на край старого кресла. — Я устала, Томас, давайте ложиться спать.       В комнатке, освещаемой только вспышками догорающего угля, становится совсем темно. Эйвери, помедлив, подходит к Сибилле близко и осторожно берет ее за руку.       — Ненавижу такую атмосферу интимности, — признается он насмешливо и одновременно нервно, — она вызывает отвратительное желание говорить сентиментальные глупости, о которых обязательно пожалеешь с утра. Я только скажу, что ваше поведение там, в толпе, поразило меня. Я не знаю, не понимаю, что со мной делается, когда я вспоминаю ваше лицо в те страшные мгновения, но оно до сих пор не выходит у меня из головы.       — Вы мой муж, и я лишь исполнила свой долг, — невозмутимо отвечает Сибилла, пытаясь отнять ладонь, но Эйвери не отпускает ее.       — Вы разве не были бы счастливы навсегда избавиться от меня? Если бы вам действительно дали выбор?       Глядя на его лицо с выжидающе поблескивающими глазами, Сибилла находит, что он прав относительно этой сближающей темноты. Сейчас он кажется ей почти что красивым, и она, вздрогнув, искренне отвечает:       — Послушайте, я вправду устала. Я бы хотела лечь. Не знаю, что говорят ваши греческие боги, но христианство учит нас по меньшей мере относиться к человеку так, как он относится к тебе, и стараться простить ему его прегрешения. Вы хотели изнасиловать меня там, на пляже, после бала, но вы сдержались, поставили мне условие, вы вынудили меня прийти к вам, но постарались не причинять боли — я оценила ваше желание быть настолько деликатным, насколько это возможно для вашей испорченной натуры. Я не держу на вас зла, но я прошу вас не задавать вопросы, на которые я не знаю однозначного ответа.       Эйвери отчего-то загадочно и безмолвно улыбается.       Они ложатся поближе к печке на циновки, покрытые тонким дорожным пледом. Эйвери накрывает Сибиллу найденным одеялом, сам же заворачивается в другой, колючий плед. Когда она уже почти засыпает, он шепотом произносит:       — Я видел сон, о нас с вами. В этом странном сне вы держали на коленях очаровательную девочку лет трех с темными кудрями, и у нее были мои глаза. Как считаете, пророческий сон вышел?       Сибилла смотрит на него сердито из-под полуопущенных ресниц.       — Боже мой, вы угомонитесь сегодня?       — Теперь мне любопытно, какое имя бы мы дали ей. Обязательно греческое, разумеется.       Сибилла вздыхает, погружаясь в сон. Снова эти странные разговоры, в которых она не до конца понимает, насмешничает над ней Эйвери или говорит серьезно.       Но и Юсуф не до конца откровенен с ней: Сибилла видит это отчетливо, наученная годами общения с господином Снейпом. Людям всегда что-нибудь от тебя нужно, говорил он, настоящие привязанности случаются весьма редко, и люди используют любые средства, чтобы добиться своей цели.       Впрочем, ей все же приятна его страстность, бурлящая, норовящая смести все преграды бурным горным потоком, его нескрываемая нежность ветерком овевает ее тело, призывает отозваться, не бояться довериться. Темные глаза Юсуфа следуют за ней, куда бы она ни пошла, и Сибилла не понимает, нравится ли ей такое внимание, или оно настораживает ее. Она неторопливо изучает его натуру, тем самым изучая природу турецкой любви.       — Миссис Эйвери, Томас, я могу войти?       Эйвери приоткрывает пыльную штору окна. Из-за секретности их экспедиции они продолжают ночевать в бедняцких домиках, зачастую заброшенных и не особенно чистых.       — Миссис Эйвери еще не одета, друг мой. Что-то срочное?       Юсуф, видимо, смущается, услышав эти слова.       — Я не хотел потревожить вашу жену, поверьте, но случай изумительный, — после короткой паузы произносит он, подходя ближе к окну. — Я нашел самый редкий цветок.       Сибилла, уже полностью одетая, вопросительно приподнимает брови. Зачем Эйвери понадобилось говорить, что она не одета? Подразнить Юсуфа? Но зачем? Ведь он так уверен в своем друге, как ни в ком другом, и эта непритворная уверенность удивляет Сибиллу.       Она выходит на крыльцо, оказываясь под холодными лучами восходящего солнца.       — Взгляните, взгляните, я сорвал ее для вас, госпожа, забрался на скалу. Как ее занесло в этот край? Ее родина намного южнее, и наша маленькая компания не прошла бы в тех краях.       В окровавленных ладонях Юсуфа лежит черная роза, ее лепестки подрагивают на прохладном ветру. Сибилла осторожно берет цветок из его рук, нечаянно касаясь ладони, и мягко произносит:       — Вы поранились. Не стоило так рисковать собой ради того, чтобы порадовать меня.       — Рисковать! — Юсуф смотрит на нее ласково, не пряча улыбку. Сибилла понимает, что Эйвери, вальяжно закуривая, наблюдает за ними из окна. — Что вы, миссис Эйвери, всего лишь ребяческая выходка ради прекрасной дамы — ни один турок не назовет себя мужчиной, если побоится пораниться, тем более так легко.       Сибилла разглядывает розу: теперь она видит, что лепестки не черные, а скорее темно-бордовые, но это нисколько не разочаровывает ее. В самом деле, изумительное творение природы! Она долго любуется цветком под пристальным взглядом Юсуфа, пока наконец муж не оказывается у нее за спиной.       — А, — произносит он коротко, но в голосе что-то неуловимо бурлит, — вы отважно добыли моей жене Карагюль, черную розу. Любопытно, откуда она взялась в этих краях. Вашу руку необходимо перевязать, друг мой, чтобы царапины заживали. У меня есть особая мазь, пойдемте, я вам помогу.       Сибилла, помедлив, заходит следом за ними, держа колючий стебель цветка. Пока Эйвери склоняется к мешку с лекарствами, захваченному с собой из Стамбула, Юсуф невольно задерживает взгляд на их импровизированной постели, да и в комнате еще витает атмосфера сна.       — Садитесь, — Сибилла усаживает Юсуфа на стул и приносит отрез белой ткани. — Томас, подайте мазь, я справлюсь с раненым куда ловчее вас. А вы пока что сходите к Дамиру, спросите, как скоро мы отправимся дальше и есть ли у нас время на завтрак.       Эйвери кривит губы, но не возражает, послушно оставляя их наедине.       — Я готов добыть вам хоть десяток таких роз, — горячим шепотом произносит Юсуф, приникая сухими губами к ее запястью. — Какая у вас нежная кожа, какая вы вся нежная несмотря на свою храбрость, и как вы нуждаетесь в любви, в настоящей любви, Сибилла, не в этих извращенных, отвратительных ласках вашего мужа. Когда я думаю о том, что он прикасается к вам, я скрежещу зубами. Вы так и не дали мне ответа: хотите ли вы избавиться от него? Одно только слово...       Сибилла качает головой, ничего не отвечая. Пылкость турка волнует ее, но она не знает, что делать с этим волнением, и какова его природа. То, что она сказала Эйвери, правда, во всяком случае, для нее самой: она не чувствовала, что кто-то помимо Фрэнка любил ее как родного человека, даже Блэки, и она не знает, чего ждать от любви. И уж тем более от любви восточной.       Эйвери, вернувшись, коротко сообщает, что им с Дамиром, Хасаном и Магометом придется на несколько часов уехать в центр Анкары, чтобы сбить со следа одного из преследователей или по меньшей мере попытаться его вычислить.       — А вы уверены, что за нами следят, друг? — Юсуф хмурит густые брови, поднимаясь со стула.       — Нет. Но у Магомета есть сомнения, а, следовательно, их правильнее развеять. Вас остается пятеро, в случае необходимости вы сможете отбиться, но за мою жену вы отвечаете головой, — с усмешкой отвечает Эйвери, взяв второй пистолет. — Если мы не вернемся к ночи, прошу вас позаботиться о ее возвращении домой.       Сибилла провожает его с беспокойным сердцем, впервые с их путешествия на корабле расставаясь с ним так надолго. День тянется бесконечно, и она бродит по маленькому лагерю в сопровождении Юсуфа, не находя себе места. Неизвестность раздражает и угнетает ее, усиливаемая безделием. Если бы только она могла рисовать, она бы на некоторое время забылась.       — Я все же нашел для вас бумагу и карандаш, завалялись на дне седельной сумки Мехмеда. Видите ли, он и я — мы иногда сочиняем поэзию — кажется, я говорил вам об этом, но я все еще не решаюсь прочесть строки о вас самой, они звучат гораздо хуже, чем я вижу вас, мое мастерство слова несовершенно, оно проигрывает реальности, — Юсуф садится рядом с ней у костра уже ближе к вечеру и разворачивает свои дары. — Вы желаете нарисовать мою розу?       Сибилла спешно берется за карандаш.       — Да.       Около часа проходит в кропотливой работе, в передаче тени на лепестках, в точном изображении формы. Жаль, что нет красок, но сетовать на их отсутствие совсем уж безбожно, раз ей выпала хотя бы маленькая возможность запечатлеть красоту необычного цветка.       — Скажите мне правду, Сибилла. Почему вы боитесь принять мою помощь и избавиться от своего мужа? Я хорошо знаю Томаса: он ненавидит женщин из-за своей матери, он сам однажды говорил мне об этом, он ненавидит их и пытается причинить им как можно больше боли, своего рода отомстить за свою боль. Мне жаль его сердечно, но он неисправим, сломан, опасен, он может совершать немыслимые по гнусности вещи, издеваться над вами. Не воображайте, будто вы для него — исключение. Я наблюдаю за ним и вижу, что к вам он относится совершенно иначе чем к другим, но это временно, уверяю вас.       Сибилла опускает карандаш и долгое время молчит, обдумывая его слова. Все врут, говорил господин аптекарь. Но что, если кто-то все же говорит правду? Как разрешить себе довериться хоть кому-то?       — Я благодарю вас за желание помочь мне, Юсуф. Но убивать своего мужа я не собираюсь — ни вашими, ни своими руками. У меня была возможность, как вы говорите, освободиться от него, и я не воспользовалась ей.       Юсуф с жаром возражает, взяв ее ладонь:       — Но рядом с вами не было человека, готового положить на плаху свою жизнь за вас. Сибилла, джаным, я ваш с головы до ног. Я старше вас, я многое в жизни видел, мои слова не простая услада для ушей, но чистая правда. Вас следует носить на руках...       — Позвольте. Я — христианка, и я от своей веры не откажусь.       — И очень зря! Вы не представляете, как оберегает женщину наш Аллах, как любит ее. Никто и пальцем ее не посмеет тронуть, а то, что вам говорят злые языки — не более чем гнусные сплетни. Отдайте мне свою судьбу, позвольте мне стать вашим мужем — и вам не придется принимать сложные решения или бояться будущего.       Сибилла приподнимает брови.       — Благодарю, но свою судьбу я предпочитаю держать в своих собственных руках. Роль покорной женщины мне абсолютно чужда. Вы наверное удивитесь, и мне самой было удивительно, но мой муж воспринимает меня равной себе.       Юсуф недоверчиво смеется.       — Вам создают иллюзию, джаным. Томас не тот человек, который позволит женщине быть равной себе. Вас изящно водят за ваш прелестный нос, а вы верите, но ведь со стороны все только и слышат: "Моя жена делает то, что я ей прикажу".       Сибилла задумчиво поводит плечом. В самом деле, Эйвери ужасно любит повторять эту фразу, но наедине никогда ей не следует. Наедине он спрашивает ее мнение, говорит с ней так, будто считает образованной не хуже себя, предлагает прочесть ту или иную книгу, если ее интересует какая-то незнакомая ей область знаний.       — Я говорил вам, что знал вашего брата, Фрэнка, но я не сказал вам главное: уезжая в колонии, Фрэнк попросил меня найти вас, если он не вернется, — Юсуф резко понижает голос. — Я справился о вас, узнал, что вы живете у Блэков, и со спокойной совестью вернулся в Стамбул. За эти годы со мной случилось многое, но я поразился, увидев вас рядом с Томасом, и немедленно захотел освободить вас от тирании мужа, чтобы предложить вам себя. Теперь вы понимаете, почему я не лгу, говоря о заботе о вас.       Сибилла выпрямляется, превращаясь в комок сосредоточенности.       — Каким образом вы стали настолько близки с Фрэнком? Брат никогда не имел отношений с теми людьми, которые не касались его работы.       Юсуф подбрасывает несколько дощечек в огонь.       — Моя бабка была англичанкой, турки взяли ее в плен во время морского путешествия, и она родила своему мужу мою мать, прекрасную Лейлу. На родине у нее оставалась сестра и брат, и однажды я из любопытства отправился к ним. С детства со мной происходили некоторые пугающие странности, но потом мне объяснили, что в мире существует магия, однако я не могу ей обладать, они назвали меня каким-то странным оскорбительным словом...       — Сквиб.       Юсуф обиженно сверкает глазами, но продолжает:       — Однако, мне захотелось непременно стать частью какого-нибудь важного дела, а поскольку мой двоюродный дед горячо симпатизировал колониям, то познакомил меня с людьми из "МАКУСА". Так я впервые встретился с Фрэнком и некоторое время служил для него ушами и глазами в Лондоне: меня принимали в лучших домах не только из-за положения моей родни, но и как экзотического восточного гостя, а всевозможные матушки и их дочери так и норовили оказаться поближе ко мне. Я не отрицаю, что моя чувственность несколько раз чуть не сыграла со мной злую шутку, но разум всякий раз одерживал верх, и в конце концов я уехал из Лондона с облегчением, посчитав, что сделал все что мог для вашего брата и его помощников. Члены сообщества не хотели меня отпускать, но я настоял — дав обещание, что вернусь при особых обстоятельствах. И вот теперь эти обстоятельства случились, они прямо передо мной.       Сердце Сибиллы бьется часто и болезненно.       — Так вы входите в МАКУСА, вы знаете всех...       — Положим, не всех, кроме того, за прошедшие годы многое наверняка изменилось, но да — я хорошо знаком с этим тайным обществом. Сейчас вы связаны мужем по рукам и ногам, но если бы вы доверились мне, я бы помог вам отомстить за брата.       Сибилла протягивает ступни к огню, пытаясь согреться.       — Томас обещал мне то же самое.       Губы Юсуфа растягиваются в странную улыбку.       — Томас не выполнит свое обещание, будьте уверены. Он держит вас так близко, потому что любит играть с людьми. Он искусно притворяется ради этой игры, но когда ваша роль будет сыграна, то избавится от вас как можно быстрее. Сейчас вы для него — ключ ко всем дверям, вы английская аристократка, а Восток трепещет от вашей красоты и недоступности, в ночных грезах видя вас в своих объятиях.       Сибилла не отрывая глаз смотрит на язычки пламени. Господин аптекарь говорил, что тому, кто замышляет скверное за спиной другого, либо нельзя доверять, либо всегда придется оставаться настороже, потому что такие люди просто так тебя не отпустят.       — Я верно понимаю, что за помощь я должна отдать вам себя?       — Только для того, чтобы я уберег вас от опасностей. Я и пальцем не прикоснусь к вам, Сибилла, против вашей воли, — уверяет ее Юсуф, поглаживая кончиками пальцев ладонь. — Турки не лгут, когда дают клятву, но крепко держат ее до последнего вздоха...       Сибилла уклоняется от поцелуя, с облегчением услышав приближающийся топот лошадиных копыт, и сразу поднимается на ноги. Эйвери возвращается раньше, чем ожидалось, кафтан его забрызган кровью, на губах его лошади в сумраке ночи видна пена.       Спрыгнув вниз, он внимательно переводит взгляд с Сибиллы на Юсуфа, будто пытается понять, чем они занимались и о чем говорили в его отсутствие, но лицо его по-прежнему остается бесстрастным.       — Вы ранены? — Сибилла подходит к нему торопливым шагом и бегло осматривает.       — Кровь не моя. — Томас небрежно поводит плечом, принимаясь расседлывать фыркающую и мотающую головой лошадь. — Я думал, вы уже легли.       — Я не смогу уснуть, не зная, где вы.       Он смотрит на нее испытующе.       — Правда?       — Не обольщайтесь. Рядом с вами я лишь чувствую себя защищенной от восточных глаз, не более. Неужели вы сочтете и эти слова за комплимент?       — С превеликим удовольствием. Я вам кое-что привез: разумеется, оно несравнимо с черной розой вашего друга Юсуфа, но, тем не менее, невероятно ценно. Я закончу с лошадью и сразу же приду, идите в нашу хижину.       Сибилла просит Юсуфа принести ведро горячей воды, нагретой в котелке на одном из костров, и смешивает ее в старой лохани с холодной, так чтобы можно было принять что-то наподобие ванны, только совсем мелкой. Ополоснув лицо и тело, она вытирается полотенцем и оставляет воду для мужа, понимая, что ему непременно захочется смыть с себя дорожную пыль. Делить одну воду им приходилось и на корабле, и в экспедиции, забывая о брезгливости, но Сибилла тихонечко вздыхает, вспомнив о просторном хамаме в их истанбульском доме. Как там поживает милая Фирузе и старушка Берибе?       — Я вижу, вы позаботились о том, чтобы не спать рядом с мужчиной, пахнущим навозом, конским потом и дорогой. Вы большая умница, что уложили целых три запасные рубашки... Возьмите, это сокровище для вас, я купил его на местном базаре: не смог пройти мимо, хотя Дамир чуть ли не силой увел меня оттуда. Торговец и сам не подозревал, что выложил на прилавок крайне ценную вещицу.       В ладони Сибиллы ложится небольшое золотое ожерелье весьма необычной формы: к толстой золотой проволоке прикреплены удивительные лепестки, напоминающие не то птиц, не то летящих человечков.       — Боже мой, какая невероятная красота, — она благоговейно разглядывает подарок. — Томас, но ведь это может оказаться какой-нибудь царской реликвией. Если торговец нашел ее на раскопках, то кому она принадлежала? Как вы думаете?       — Смею заявить, что самим хеттам, — Эйвери снимает рубашку и бросает на край стола, потом принимается за кушак на шароварах. — Других вариантов у меня пока что не найдется. Если я действительно прав, ожерелье бесценно, и оно ваше — только старайтесь не показывать его никому до того, как мы вернемся из экспедиции. Мы почистим его сперва песком, потом специальным зельем, и оно станет еще прекраснее.       Последнее белье исчезает с его тела, и Сибилла, на мгновение задержав взгляд на его обнаженной спине, все же смущенно отворачивается.       — Чем вы были заняты в мое отсутствие? — Эйвери ложится рядом с ней, подбросив гнилой древесины в печурку. — Полагаю, провели все время в компании Юсуфа?       — Он принес мне бумагу и карандаш, и я занималась срисовыванием розы, чтобы хоть чем-то занять себя в ваше отсутствие. Знаете, я подумала, что всю жизнь только копирую, но никогда не пробовала создать свою собственную картину, а они иногда появляются и роятся в моей голове.       Эйвери тут же поворачивается к ней на их тесном соломенном ложе.       — Я и сам, признаться, давно хотел спросить вас об этом, но каждый раз что-то отвлекало, и мысль уходила прочь. У вас хорошо поставлена рука, линии плавные, изящные, я уверен, что вы преуспеете в живописи. Во всяком случае, я бы с радостью приобрел у вас картину. Скажем, "Виды Неаполя"?       Сибилла слабо улыбается, взглянув на его неподдельно воодушевленное лицо.       — Я всю дорогу думал о том, что вы сказали мне вчера, дорогая. О том, что кроме брата вас никто не любил. Я редко испытываю человеческие чувства к окружающим, как вы говорите, христианские чувства, но ваши слова не покидают мои мысли, сам не знаю, отчего.       — Вы же знаете, что мои родители умерли очень рано, — негромко напоминает Сибилла, кутаясь в одеяло. — Я их совершенно не помню, разве что по портретам. Иногда я гадаю, какими они были, как сильно любили бы меня, останься они в живых.       Эйвери безжалостно усмехается.       — И вы, конечно, представляете себе их залитыми теплым солнечным светом, воображаете, что вы стали бы центром их жизни, и они бы пели вам дифирамбы, как греческому божеству? Возможно, как возможно и то, что они потеряли бы всякий интерес к вам, удачно выдав вас замуж. Мы ждем от родителей исключительно добра, а они частенько ждут от нас совершенно иного. Одни люди рожают детей, потому что хотят любить их, другие же — потому что так вышло и пути назад нет, третьи — чтобы то, что накопили и настроили, не досталось человеку с другой фамилией.       Сибилла взбивает жесткую подушку, постепенно начиная скучать по удобству самой обычной кровати.       — Мне жаль, что ваша мать и отец так обращались с вами, ни один ребенок не заслуживает зла, ведь он невинен. Я хочу, чтобы вы знали: если вам нужно поговорить со мной о чем угодно, я охотно вас выслушаю. И ваш подарок мне пришелся по душе больше, чем черная роза Юсуфа.       Эйвери сдавленно произносит:       — Лжете.       — Вовсе нет. В розе есть что мрачное, роковое, трагическое, что несознательно страшит меня. Почему вы думаете, что я лгу?       — Я давно знаю Юсуфа: я еще не отбил у него ни одной женщины, все до единой доставались ему. Вы и сами увлечены им, не отрицайте.       Сибилла мягко смеется, но Эйвери, приподнявшись, больно стискивает пальцами ее лицо, вынуждая замолчать и посмотреть ему в глаза.       — Не вздумайте играть со мной, дорогая.       Сибилла неторопливо кладет ладонь на его запястье, и Эйвери тут же ослабляет хватку.       — Перестаньте выпускать свои колючки, Томас, вы потом станете извиняться, так учитесь контролировать свои эмоции до того, как причините мне боль. Меня нисколько не интересует Юсуф — если вы в самом деле ревнуете, то знайте: не в моем характере изменять мужу. Я нахожу любую измену отвратительной. Даже если бы я искренне ненавидела вас, я бы не стала так унижаться.       Эйвери поглаживает ее по щеке тыльной стороной ладони, хмурясь.       — Вас подослал ваш христианский бог в наказание мне, и все боги Олимпа не в силах с вами совладать. Позвольте, дорогая, но я не поверю, что женщина предпочтет турку человека вроде меня. Все суки сходят с ума от их сладких речей.       Сибилла приближает к нему лицо, так что их губы почти соприкасаются. Эйвери издает тихий стон, ощущая запах ее пряных восточных духов: она все же взяла с собой маленький стеклянный флакончик и еще не успела его разбить.       — Вы опять говорите про каких-то неизвестных мне женщин, Томас, которые к несчастью попадались на вашем пути. Примите уже, наконец: я не исключение, каким вы меня пытаетесь выставить, я лишь обычная женщина, имеющая правильные моральные ценности. Сколько раз я должна повторить, что не всякая женщина мечтает о разврате? Перестаньте воображать всякую чепуху и поцелуйте меня.       — Нет. — К ее удивлению, Эйвери спешно отодвигается от нее. — Если я вас поцелую, я не остановлюсь, а меньше всего я хочу заниматься любовью среди турков, которые слышат любой звук. Кроме того, у меня всего лишь два пузырька с зельем, и я предпочитаю не рисковать: ваша беременность нам сейчас будет крайне неудобна.       Сибилла разочарованно вздыхает, но решает не настаивать. То, что она узнала о Юсуфе и его связи с МАКУСА, теперь гложет ее изнутри, тревожит открывшейся перед ней возможностью. Если бы она и сбежала от мужа с Юсуфом, то только ради отмщения за брата. Но Томас сам обещал ей помочь — и она все еще намерена верить его обещанию.       — Что случилось с преследователем? — интересуется она вслух, слушая, как шумит поднявшийся за окном ветер и ржут взволнованные лошади.       — Уничтожен, слава богам. Не стану описывать все детали, но Дамир — превосходная ищейка и бесшумный убийца, правда, не очень аккуратно вышло, капли крови попали на мой кафтан, но без свидетелей. Мы изменим наш путь: вместо того, чтобы продвинуться сперва ближе к востоку, мы свернем незаметными тропами на юго-восток. Я сразу предлагал этот путь, но он опаснее нынешнего из-за того, что часть его лежит через пустынные земли. Однако теперь у нас нет выбора, и, зная, что за нами следят, придется исчезнуть из вида. Подумайте хорошенько: может быть, вы останетесь в Анкаре?       — Нет.       — Вас приютят доверенные лица.       — Нет, — повторяет Сибилла упрямо. — Я знаю ваше умение попадать в неприятности, стоит вам оказаться вне дома и ваших археологических раскопок. И потом, вы обходитесь без близости уже добрых двенадцать дней, боюсь, вы не выдержите, присмотрите себе хорошенькую турчанку или персиянку, нарушите Обет и погибнете.       Эйвери отрицательно качает головой.       — Я не собираюсь нарушать Обет. Довольно я попробовал разных ягод с множества грядок в своей жизни, с меня хватит.       — Это вы сейчас так говорите. А потом все вернется на круги своя — я вам надоем. Рано или поздно любая страсть угасает, если не подпитывается любовью, а любовь, как вы знаете, нам обоим чужда.       Эйвери растягивается на матрасе и закладывает руки за голову.       — Следовательно, вы не верите мне, дорогая, а я — вам. Что же, над доверием нам обоим еще придется хорошенько потрудиться, но внутреннее чутье подсказывает мне, что мы на верном пути.       Сибилле плохо спится в эту темную южную ночь. Она пытается вызвать в памяти образ матери, сохранившийся лишь на старом портрете с треснутой овальной рамой, но тщетно. В детстве, оставшись дома одна, она иногда плакала, мечтая оказаться в маминых объятиях, услышать ее голос, ее прикосновение, ласку... Но неизменно вытирала слезы и умывала лицо холодной водой незадолго до возвращения Фрэнка, который предпочитал не говорить об ушедших родителях.       ...Утром, неловко повернувшись, Эйвери роняет со стола черную розу на скрипучие половицы пола и наступает на нее всей тяжестью своего сапога.

Филипп

      Фабиан прячется в тенях. О нем ничего не слышно, его лицо еще неизвестно никому кроме его сторонников, матери и сестры — как лицо человека, собравшегося изменить облик страны. Флоренс говорит, что он дважды появлялся в театре, но так и не решился приехать в Элторп, опасаясь, очевидно, встретиться там с Филиппом.       — Подозреваю, ты не успел прочесть утреннюю газету, — тетя Джинни протягивает ему свежие выпуски "Пророка" и маггловского "Таймс". — Я вытащила тебя из постели, бедняжку, своими переживаниями о Джошуа.       Филипп, сдержав зевок, пробегает глазами по крупному заголовку в "Пророке" и, перевернув страницу, читает: "За свадьбу с магглом полагается разовая выплата в сто галеонов и последующие выплаты в размере тридцати галеонов в течение трех лет, за рождение ребенка размер выплаты составит сто пятьдесят галеонов".       Джинни наблюдает за выражением его лица, потом кивком головы указывает на "Таймс". Первая же страница сообщает жирным шрифтом, что за заключение брака с волшебником будет предоставлено отдельное жилье и выплаты около пяти тысячи фунтов.       — Своеобразный инбридинг, — произносит Филипп недоумевающе. — Первая, вполне понятная стратегия Фабиана рассчитана на создание смешанных семей и рождение детей, что в конечном итоге приведет к увеличению количества волшебников. Процесс длительный, но с такими условиями он должен возыметь успех. Люди живут не слишком хорошо, лишние деньги никому не помешают, да и любопытство — один из решающих факторов: многим захочется стать частью нового мира. Шаг блестящий, ничего не скажешь.       Тетя Джинни сердито морщит нос. Выглядит она не очень здоровой и совсем не выспавшейся, хотя Молли и бабушка Филиппа всеми силами пытаются ей помочь, странным образом умудряясь не ссориться между собой.       — Не понимаю: ты сейчас одобряешь решение этого упыря-философа?       — Я признаю его тактическое мастерство, — Филипп пожимает плечами. — Как сказал бы Кингсли, он ходит с козырей, а раз так, значит, следующие реформы удивят нас еще сильнее. Следует готовиться к худшему.       Тетя Джинни громко фыркает. Филипп и не помнит, когда она последний раз распускала волосы, постоянно забирая их в хвост. Из-за этого лицо ее кажется уставшим и худым.       — Как будто я не знаю! — Она тянется за стопкой тарелок. — Куда Кикимер дел мои миски?.. Фабиан попробует запудрить всем головы своими якобы мягкими реформами, а потом нанесет несколько ударов. В основном, по тебе, милый, и по твоим болевым точкам, и я представляю одну из них. Черт возьми, когда же вернется Гарри? Я знаю, что нельзя торопить его лечение, но я медленно и верно теряю силы без опоры. Так что будем делать с малышом?       — Запишем на прием, Бейл возьмет вас в любое свободное время, — отвечает Филипп, не желая показывать, что желтушность кожи Джошуа несколько напрягает его, указывая на возможное увеличение печени. — Заодно проверим сердечный ритм. А с дядей Гарри все будет в порядке, поверьте, отец помогает ему не только из-за того, что когда-то любил его мать. А потому что чувствует себя обязанным вам, хоть это чувство ему и неприятно.       Тетя Джинни замирает с тарелкой в руках.       — Не припомню, чтобы я сделала что-то выдающееся...       — Вы помогали маме, не отвернулись от нее, возились со мной все время, пока она пропадала в Министерстве. Отец благодарен вам.       Тетя Джинни закатывает глаза.       — Настоящие подруги иначе себя и не ведут, но твоему отцу незнакомо чувство дружбы. Ладно, довольно нам разговаривать, позови мальчишек, пусть все спускаются завтракать. И бога ради, посиди с нами хотя бы недолго.       Но телефонный звонок вырывает Филиппа из теплой атмосферы семейного завтрака, где родные и неродные люди уже достаточно сблизились, чтобы поддерживать друг друга и помогать. Артур Уизли перебрался на Гриммо из Норы, чтобы присматривать за шалостями внуков, бывшая секретарша Кингсли занимается котами Грейнджеров, а уцелевшие мракоборцы совершают редкие вылазки под оборотным зельем, чтобы разведать обстановку.       — Не кладите трубку, мистер Принц, выслушайте меня одну минуту, — в телефоне раздается бархатный голос барона Дорсета. — Дело касается вашей жены. Предлагаю встретиться в "Розе Тюдоров" через час, надолго я вас не задержу, даю слово джентльмена.       Филипп неохотно соглашается. В больнице его ждут только к семи часам вечера, к началу смены, а до этого он практически свободен, разве что собирался прочесть несколько статей медицинского журнала перед началом нового проекта. Бейл предложил углубиться в сосудистые патологии для приобретения опыта, и Филипп подхватил идею как вполне увлекательную и важную для своего обучения.       Интерьер дорогой чайной, расположенной недалеко от Риджентс-стрит, почти не изменился за прошедшие двести пятьдесят лет, разве что столы и стулья заменены на более удобные, а обои переклеены на свежие, в мелкий зеленый цветочек на молочном фоне. По всему периметру помещения треть стены занимают белые деревянные панели, соприкасающиеся с плинтусом, и создают таким образом излюбленный английский интерьер.       Дорсет уже ждет его, покуривая толстую сигару. Официантка расставляет на столе голубой чайник с белыми розами и голубые чашечки из тонкого фарфора: Филипп сразу догадывается, что их стоимость напрямую влияет на итоговый чек.       — Я собираюсь жениться на вашей жене, как бы абсурдно это ни прозвучало, — Дорсет усмехается, в его глазах мелькают веселые огоньки. — Сегодня объявил маменьке. Какой был скандал! Приятно, не пресно, с огоньком.       Филипп скрещивает пальцы рук, сев напротив него.       — Вы собираетесь использовать Джемму как средство от скуки? Вы должны знать, что она не очень стабильна психологически и пережила сложные времена.       — Слышал от нее самой. Потеряла родителей и брата — тут самый стойкий рискует сойти с ума, — лениво отвечает Дорсет. — Слушайте, мне такая женщина и нужна. Бетти — типичная бойкая стерва, я ее уважаю, знаю с детства, мы были друг другу обещаны, но мне не нужна стерва, хваткая леди, которая незаметно прыгает от любовника к любовнику, попудрив носик. В Джемме, конечно, чувствуется призрачный стержень, но в ней есть и нечто, что вызывает желание заботиться. Мне неинтересны женщины, которые вытащат себя из болота за волосы.       Филипп молчит несколько секунд, обдумывая его слова, затем произносит:       — Джемма — волшебница.       Дорсет выпускает в воздух струйку дыма.       — О, я знаю, не беспокойтесь. Тем более удачно: мы выполним новый завет Парламента, не так ли?       Филипп с непонятной для него самого неприязнью будто различает в бароне нечто неуловимо гадливое, но никак не определится, что именно.       — Положим. Но что вы хотите от меня?       — Найдите ей замену — я имею в виду, работать сиделкой у миссис Малфой она больше не хочет. Ей тяжело одной в пустом унылом особняке, рядом с полуживой женщиной. Не думаю, что это оказывает положительное влияние на ее здоровье. Сиделок в нашей стране полно, я могу и сам найти прекрасную помощницу, предоставить вам несколько резюме, а вы выберете наиболее опытную и проведете собеседование.       Филипп неторопливо выпивает чашку чая. С одной стороны, Джемма наконец устроится, с другой — не опоила ли она барона амортенцией? Если так, то игра крайне опасна, но, в конце концов, не пора ли ему перестать волноваться за женщину, которая так стремится совершить ошибки, чтобы избавиться от любовного наваждения?       Дорсет следит за выражением его лица.       — Она любит вас, мистер Принц, но это больная любовь, не стоит женщине в ней гибнуть. Отпустите ее.       Филипп поджимает губы. Вся эта история отношений Джеммы с бароном—соломинкой не вызывает у него чувства уверенности, но и препятствовать ей он не собирается.       — Хорошо. Пришлите мне резюме на электронную почту, я рассмотрю кандидаток. Только дело о разводе еще не завершено, остались некоторые формальности, и они могут задержать процесс на две или три недели.       — Мы как раз подыщем замену. — Дорсет поблескивает глазами от удовольствия и протягивает ему холеную руку с отполированными ногтями. — Благодарю вас за понимание, мистер Принц, доброго дня.       Филипп оставляет десять фунтов за чай и, выйдя из кафе, решает побродить по центру Лондона, чтобы немного развеяться. Он направляется в сторону Блумсбери, к Британскому музею, и в окне одного из пабов на Ноэл-стрит вдруг замечает Драко. Тот сидит, сгорбившись, за длинной стойкой у окна, помешивая трубочкой оранжевый коктейль, и серебристо-серые глаза его полны пустоты и отрешенности, будто уже ничего не изменит то положение, в котором он оказался.       Филипп, помедлив, со вздохом тянет на себя дверь и окунается в запах пивных дрожжей, крепкого алкоголя и подгорелого мяса.       — Почему вы не в Парламенте, сэр? Утренние заседания еще не закончены.       Кислое лицо Драко говорит о том, что заседания его совершенно не интересуют, и он даже забыл об их существовании. На нем мятый серый пиджак и брюки, голубая рубашка заляпана пятнами кофе, и весь малфоевский шик исчез, уступив место небрежности.       — Обо мне никто не вспомнит. Филипп, дай мне какой-нибудь яд, пусть даже мучительный, я выпью его и усну навсегда. Так существовать, как я сейчас, невозможно. Скорпиус не желает меня видеть, Астория не отвечает на звонки... Я однажды пришел в Мэнор, но не осмелился зайти в ее комнату. Филипп, ты же обещал вылечить ее. Столько лет обещал!       Филипп ощущает запах рома в его дыхании.       — Если бы я все годы не поддерживал ее зельями, изобретенными лично мной и отцом, миссис Малфой давно бы умерла, не говоря о рождении ребенка, оно бы стало невозможным. Я сделал все, что мог, но иногда даже магия бессильна. То, что некоторые считали проклятием, на самом деле является лишь раком, а рак — сложная и коварная болезнь. В то мгновение, когда кажется, что ты победил, она поднимает голову.       Драко допивает коктейль и вытирает губы салфеткой. Вид у него жалкий, как у побитого уличного пса.       — Что мне теперь делать, Филипп? Я знаю, что я порядочная свинья, но я все осознал, клянусь, я бы хотел вымолить прощение у Астории.       Филипп не сдерживается:       — Если бы Мэрилин не указала вам на дверь, вы бы и не подумали раскаиваться. Жили бы себе с другой, бодрой и красивой женщиной, и оправдывали себя тем, что нельзя хоронить заживо того, кто вполне здоров. А сейчас вы стали никому не нужны.       Драко поворачивается и вскидывает на него глаза. В них виднеется отчетливое желание ударить.       — Какие жестокие вещи ты говоришь. Этому тебя учит ваша церковь — жестокосердию. Еще и жену мою туда же затащил... Нет, Мерлином клянусь, это у тебя от матери, она вечно любила напомнить всем в округе, какая она правильная, как она возвышается над другими... А Марианна Эджкомб по ее вине всю жизнь проводит уродиной и носит челку...       — В вас говорит алкоголь, сэр, — спокойно отвечает Филипп, закипая и тут же выдыхая. Потом, помолчав, добавляет: — Вы бы поехали в Мэнор, поговорили с женой. Я не думаю, что она захлопнет перед вами дверь, но на прощение не рассчитывайте. Предательство очень сложно простить даже человеку, уверовавшему в бога.       ...В больнице все идет своим чередом. После успешной защиты своего проекта по наблюдению за доброкачественной опухолью мозга Анны и процесса лечения ему звонили из клиники Кливленд, предлагая оплачиваемую стажировку. Филипп был приятно удивлен, но предложение отклонил, хотя Бейл предлагал ему немного изменить расписание, чтобы попробовать свои силы в новой обстановке. Филипп же, взглянув на рейтинг клиники, решил, что подождет предложений от более интересных организаций вроде Национальной больницы нейрохирургии.       Место Лео занимает новенький ординатор, переведшийся из университета Сент-Олбанс, невыразительный, коренастый молодой человек, достаточно замкнутый, чтобы попытаться завязать хоть какие-нибудь отношения с коллегами кроме своего руководителя.       Филипп уже тщательно, слегка нервно моет руки, готовясь погрузиться в ассистирование на одной из сложных операций мужчине, недавно попавшему в аварию, как из медальона доносится испуганный шепот Вероники.       — Маме плохо, она совсем слаба, поднялась с постели и упала в обморок. Вы можете сейчас посмотреть ее?       Филипп шепотом произносит, делая вид, что кусает губу:       — Я на операции, решается судьба человека, вопрос жизни и смерти, счет идет на минуты. Я загляну после, обещаю.       Вероника не отвечает, и Филипп погружается в напряженную работу с затаенным дыханием, сосредоточенно наблюдая за четкой работой доктора Гримлока. Они не сдаются почти четыре часа подряд, и смерть наконец медленно отступает, признавая свое поражение.       — Привезли бы на пять минут позже — даже начинать оперировать было бы бесполезно, — доктор Гримлок затягивается, стоя рядом с Филиппом на больничном крыльце. — Черт, ты хорош, парень, отработали слаженно. Видел, как я ставил зажимы?       — Да, сэр.       — На самом деле, каким бы опытным ты ни был, всегда есть ситуации, когда тебе просто везет. В этот раз нам повезло. Ты, по-моему, первый раз видел такое месиво. Не пойму, куда он смотрел, что угодил под грузовик?       Вопрос повисает в воздухе. И Филиппу, и Гримлоку сырой лондонский воздух кажется нектаром после замкнутого душноватого пространства операционной. Они стоят неподвижно — только рука Гримлока поднимается и опускается, поднося к губам сигарету. Почти все врачи курят и принимают "лекарство" — глоток коньяка в конце смены, а кто-то и то, и другое. Доктор Хокинс мрачно называет это "способом выживания" и утверждает, что все рано или поздно начинают прибегать к снятию напряжения любым образом — он сам очень много внимания уделяет медсестрам.       — Иди, отдохни, — Гримлок опускает глаза на наручные часы. — Час у тебя точно есть, дальше вызову, если опять привезут тяжелого.       Кивнув, Филипп направляется в уборную и, закрывшись в кабинке, сперва трансгрессирует домой, а после, переодевшись в рубашку и кюлоты, перемещается в восемнадцатый век. Горничная проводит его на второй этаж, сумбурно рассказывая, что барышня перевезла матушку на Гриммо еще дня три назад из-за ухудшения состояния и теперь разрывается между ней и детьми, потому что молодая леди Блэк уехала на воды.       Вероника сидит в кресле возле постели матери, закрыв глаза от усталости. На ней ее любимое серо-серебристое домашнее платье, волнистые волосы струятся по плечам, забранные только над висками двумя золотыми заколками.       Услышав шаги, она выпрямляется и поднимается навстречу Филиппу, и ему хватает одного взгляда на выражение ее лица, чтобы понять: она огорчена и, похоже, несколько сердита, хоть и пытается это скрыть.       — Что случилось?       — Я хотела обмыть ей шею и плечи, как она просила, приподняла с помощью Анны, и тут она вскрикнула и упала в обморок, забилась в судороге... Я попросила вас помочь, но вы не пришли. Тогда я срочно отправилась за вашим отцом, он почти что сразу принес настойку из мандрагоры, с тех пор мама спит.       Филипп садится рядом с пожилой леди и проверяет пульс, потом смотрит зрачки, дыхание, обращает внимание на безвольно лежащую левую руку и наконец произносит:       — У вашей матери случился инсульт. Отец все сделал правильно и, полагаю, вовремя. Больше приступов не случится, однако будьте готовы, что на фоне ухудшений памяти она теперь не вспомнит ни вас, ни себя, совсем перестанет вставать, за ней потребуется особый уход. Я принесу лекарства, но вам нужно тщательным образом их прятать. И, конечно, необходимо вернуть вашу сиделку, вы понимаете, что если она не сможет вставать, то...       Вероника бесстрастно и твердо возражает:       — Это моя мать, Филипп. Я не передам ее полностью чужому человеку в таком состоянии, я не чувствую отвращения к тому, что вижу, и что вполне естественно для лежачего человека. Анна помогает мне, а если понадобится физическая помощь, я позову лакея.       Филипп сначала собирается предостеречь ее от полноценного ухода за матерью: многие психологи советуют передавать хотя бы некоторую часть обязанностей специалистам, но потом, еще раз взглянув на леди Блэк, приходит к выводу, что она проживет недолго, самое большее — полгода. Болезнь на такой стадии развивается стремительно, а утомляет, скорее, длительный уход за близкими, длящийся больше года, двух, трех лет. Ему отчетливо вспоминается дочь одной престарелой пациентки, кричавшая на весь приемный покой, что она ненавидит эту "вонючую злобную тварь" и мечтает, чтобы та поскорее отправилась на тот свет.       Но Филипп ничего не говорит Веронике, предпочитая отложить до подходящего времени неприятный разговор, да и леди Блэк находится на Гриммо совсем немного дней, чтобы Вероника могла испытать на себе весь тот спектр отрицательных эмоций, что умеют вызывать подобные пациенты.       Вероника поправляет одеяло и тихо спрашивает:       — Если бы вы оказались здесь сразу, как я вас позвала, вы смогли бы предотвратить этот удар?       — Нет.       — Поэтому вы не пришли?       — Я все равно ничего бы не смог сделать, кроме оказания вам поддержки и наблюдения за состоянием леди Блэк. Но между спасением жизни и поддержкой выбор очевиден.       — Но ведь вы путешествуете во времени, разве не так? Вы могли бы вернуться в то же самое время уже после операции, зная о ее состоянии, и попробовать использовать лекарства, — губы ее вздрагивают, но глаза смотрят чересчур спокойно. — Разве не так?       Этот повторенный вопрос неумело скрывает ее чувства, но при этом обнажая их.       Филипп с сожалением качает головой.       — Я нарушаю все мыслимые и немыслимые правила, чтобы перемещаться в прошлое и возвращаться в будущее. Если я начну исправлять события, столкнусь сам с собой, то только усугублю ту ситуацию, которая и так недалека от взрыва, учитывая кипучую деятельность Фабиана. Поэтому я придерживаюсь одного-единственного правила: я не изменяю то, что случилось.       Вероника поводит плечом, ничего не отвечая. Глаза ее, на мгновение заполнившись слезами, задерживаются на пустой каминной полке. В спальне, видимо, долгое время никто не жил.       — Если вы сердитесь на меня, вы имеете право на эти чувства, но не держите их в себе, поговорите со мной, — тихо произносит Филипп, сделав к ней шаг. — Пожалуйста.       — Я не сержусь.       — Вы рассчитывали на меня, а я не пришел.       Она легко соглашается:       — Да.       — Иногда так будет происходить, Никки. Я врач, хирург, и выбрав профессию врача, не имею права бросать умирающего человека ни при каких обстоятельствах.       Вероника пытается улыбнуться, но улыбка гаснет, едва появившись.       — Следовательно, жена врача должна уметь заботиться о себе самостоятельно и решать любые сложности, потому что ее муж не принадлежит себе.       — Верно. Жена врача как и любого похожего специалиста — удивительное существо, Никки, сочетающее в себе понимание, прощение, смирение, различные умения, внутреннюю силу и спокойствие, хладнокровие, способность бороться с одиночеством и не теряться в жизненных сложностях, которые у любого возникают с завидной частотой. Не каждой женщине хватит душевной стойкости, чтобы справиться с осознанием того, что пациент для врача всегда занимает первое место, принять его и попытаться сделать так, чтобы ее муж чувствовал: дом — не менее важен, чем медицина.       Эту основополагающую для семьи врача мысль Филипп услышал от пожилого неонатолога, отметившего тридцатилетие со дня свадьбы со своей обожаемой женой Мюриэл. Бейл, давно находящийся в разводе, посмеиваясь, поинтересовался, что же помогло сохранить семейное благополучие, и тогда старичок Дастин бесхитростно ответил: "Жена врача должна хотеть сделать все возможное, чтобы ее муж почувствовал: кроме работы существует семейная жизнь, и эта жизнь на самом деле — основная. Да, да, дом — это основное, уверен. Когда есть дом, тогда и врач на работе хорошо с негативом справляется и домой его старается не принести, от чего не только родные, но и он сам выигрывает".       Вероника оборачивается к матери.       — С ней все будет хорошо?       — Точно сказать нельзя, посмотрим, как будет развиваться ее состояние в последующие дни.       Она берет его за руку и ведет за собой в библиотеку, куда Анна уже принесла чай. Каминные часы показывают почти полночь.       — Мне хватит сил, — произносит Вероника мягко, без тени улыбки. — Но я должна привыкнуть к тому, что вы станете уходить из дома тогда, когда нужны мне, что я никогда не смогу полностью рассчитывать на вас. Это неожиданная мысль, она мне до этого дня была незнакома.       Филипп привлекает ее к себе, обняв за талию, и шепчет:       — Никки, любимая, вы очень нужны мне. Вы не представляете, как тяжело порой приходить в пустой дом с ворчащим эльфом и мечтать, что однажды этот дом оживет, что в нем зазвучит ваш голос, смех наших детей. Я люблю вас как никого не любил, и я знаю, что всегда выберу вас, но есть ситуации, которые я не контролирую, и...       Она касается своими тонкими пальчиками его губ, прося замолчать.       — Молчите, я понимаю. Вам нет нужды оправдываться, Филипп. Простите мне мое нетерпение, мою досаду, я слишком долго росла в неведении реальности, я привыкла, что стоит только попросить — и все появится передо мной. Я только... Мне так жалко брата, и мне казалось, что их брак с Айрис... Словом...       Она умолкает, не зная, как точно выразить смутную мысль о том, что счастливое начало не всегда подразумевает счастливое продолжение, но ей не хочется показывать свои эмоции.       — Мы с вами ничуть не похожи на вашего брата и его жену, — Филипп целует ее ладонь, и щеки Вероники алеют в сумраке. — Если вас тревожит мое сходство с Кастором в том, что мы оба много работаем, не тревожьтесь. Усталый врач — бесполезный врач, я обязательно буду возвращаться домой вовремя.       Вероника смотрит на него укоризненно.       — И ничего смешного, Филипп. Я даже и не помню, когда смеялась последний раз. Мама почти ничего не помнит, теперь еще и не сможет вставать, брат пропадает в Министерстве, Айрис уехала в слезах, дети скучают по ней, и я пытаюсь везде успеть. Вы ведь вновь попросите меня о гедиотисе? Срок почти подошел, и Йозеф точно найдет для меня корни растения.       Филипп хмурится, размышляя, понадобится ли ему гедиотис для следующего зелья, формулу которого он вывел одной бессонной ночью в ординаторской.       — Думаю, иметь запас гедиотиса не будет лишним в любом случае. Что касается миссис Малфой — я не уверен, что гедиотис поможет ей, потому что до этого он хоть и оказывал воздействие, но не настолько сильное, насколько я изначально рассчитывал... Никки, мне нельзя долго задерживаться у вас, пора возвращаться в больницу.       Она разрешает ему поцеловать себя, но поцелуй впервые с их объяснения в любви на скалах Дувра кажется едва теплым, усталым, каким-то противоречивым. Вернувшись в кабинку туалета, Филипп потом сразу проходит в ординаторскую, поняв, что отсутствовал почти целый час. Слава богу, ничего серьезного в оставшееся время смены не случается: привозят девочку с подозрением на аппендицит, но Гримлок пока что отправляет ее на анализ крови, решив, что стадия не слишком острая. Пожилая леди с переломом руки жалуется на все подряд от погоды до правительства, и Филипп только усердно кивает, заполняя карточку болезни. Потом он проверяет результаты анализов у других пациентов и выписывает двоим из них новое назначение.       Больница кипит деятельностью, как огромный, вечно бодрствующий организм.       Вернувшись домой под утро, Филипп отказывается от завтрака и, с трудом раздевшись, падает на кровать и засыпает практически мгновенно.       ...Состояние миссис Малфой начинает резко ухудшаться уже к середине февраля. Сначала она перестает выходить в сад даже в сухую погоду, потом почти не встает с кровати. Бейл тщетно уговаривает ее вернуться в клинику, чтобы провести полный анализ, ведь случаев, когда пересадка костного мозга сперва ухудшала состояние, но потом организм набирал силы, достаточно.       Миссис Малфой наотрез отказывается от посещения клиники. Ее жизнерадостность, сперва придававшая ей желание жить после операции, исчезает, тает в зимнем воздухе. Она вызывает к себе католического священника и иногда просит отнести ее в отреставрированную часовню, где она долго молится у маленького алтаря. Она совсем исхудала и побледнела, появившийся румянец исчез, нос едва уловимо заострился.       — Филипп, милый, ты сделал самое важное, ты привел меня к богу, — произносит Астория тихо, когда он навещает ее вечером. — Не стоит изображать, будто ты удивлен всем этим результатам. Какое-то время я надеялась, что операция мне поможет, и знаешь, она действительно помогла: я гуляла, читала, играла с сыном несколько раз — без одышки, без боли — чудесные, волшебные моменты. Но предательство Драко меня подкосило, и я даже сама не ожидала, что оно разрушит меня так значительно. Я ведь всю себя отдала ему, я помогала ему оправиться от войны, потом найти гордость пойти в Министерство, я старалась быть сильной и здоровой ради него, я родила ему сына, а когда поняла, что противна ему, что все пошло прахом, я опустила руки — внутренне я, наверное, еще тогда умерла. Потом я узнала бога и поняла, что в смерти нет ничего страшного, а в жизни меня ничего не держит кроме Скорпиуса... Но Скорпиус справится с моим уходом, он окружен любовью. Благослови бог Джинни и ее семью! Благодаря ей я не переживаю за его будущее, с ним все будет хорошо.       Филипп с тяжелым вздохом убирает стетоскоп в сумку.       — Я вас попрошу сделать один очень христианский поступок. Если Драко захочет к вам прийти, не отказывайте ему во встрече, поговорите, хоть несколько минут. Это важно для него, не для вас, хотя, может быть, и для вас тоже. Прощение — очень сложная вещь.       Астория откидывается на подушки, тяжело дыша. Тело ее занято борьбой, ему сложно чрезмерно много думать, оно быстро устает.       — Хорошо, пусть приходит, если захочет. Я все пыталась объяснить Джемме, что ни один мужчина не стоит того, чтобы так страдать из-за него. Мужчины все равно никогда этого не оценят. Нельзя жить для другого, надо жить для себя, а других лишь уважать и ценить, но не превращать их в своих личных идолов. Драко и ты — вы оба идолы для двух разных женщин.       Филипп не спорит. В каком-то смысле миссис Малфой, разумеется, права, но он не помнит, чтобы Драко или он сам пытались выставить себя в некоем неземном свете. Собрав инструменты, он проходит в соседнюю комнату, где Джемма читает у огня "Макбета" — одну из любимых ею книг.       — Ты нашел мне замену? — интересуется она негромко, глядя на него поверх переплета. — Жорж говорил, тебе потребуется недели две, а они уже прошли.       — Ты опоила его?       Слова, унизительные и холодные, вырываются сами по себе.       Голубые глаза Джеммы наполняются гневом. Захлопнув книгу, она резко произносит:       — Считаешь, иначе я бы не смогла привлечь его внимание? Это жестоко, Филипп, неужели ты думаешь, что я всерьез смогла бы обманывать человека ради того, чтобы он женился на мне? Я не настолько отчаялась.       Он смотрит на нее, пытаясь вспомнить те чувства, что когда-то охватывали его при одном взгляде на ее стройную точеную фигуру и благородный овал лица. Нет, угасли, угасли безвозвратно. Но Дорсета можно понять и без всякой Амортенции: рядом с классической английской красотой Бетти итальянские черты внешности и характера Джеммы горят ярким огнем.       — Прости, — тихо произносит Филипп, — у меня не было намерения тебя обидеть. Я выбрал сиделку, но я бы хотел попросить тебя остаться, Джемма.       Она раздраженно приподнимает брови, покачнувшись в кресле.       — С какой стати? Я задыхаюсь в этом проклятом пустом доме, где из всех углов пахнет плесенью и смертью...       — Иногда надо выполнить христианский долг перед умирающим, — напористо произносит Филипп, глядя на нее с призывом услышать его. — Даже если тебе сложно. Миссис Малфой будет тяжело привыкнуть к новой сиделке, а тебя она знает. Ей не так много отведено, неужели тебе не хватает милосердия остаться с ней?       По лицу Джеммы пробегает болезненная судорога, оно становится некрасивым и злым.       — Я повторяю: с какой стати я обязана проявлять какие-то чувства, когда никто не проявляет их ко мне?       — Вот и корень твоей беды, Джемма, — Филипп вдруг теряет терпение, повышая голос. — Ты всегда хочешь, чтобы все получалось по-твоему, чтобы все потакали твоим прихотям. Ты эгоистка, ты любишь только себя, никого другого, тебе плевать на других, и знаешь, я жалею, искренне жалею, что любил тебя, что рисковал жизнью ради женщины, которого этого недостойна. Я тебя боготворил! Дрожал над твоим медальоном после твоей смерти... А ты черства что винная пробка, забытая в подземелье.       Джемма с бешенством скрещивает руки на груди.       — Наконец-то! Думала, ты святым родился и святым умрешь — нет, поглядите-ка, сквозь маску херувима проглядывает твой чертов папенька!       Сожалеешь, значит? Что же, прекрасно. Мне проще ненавидеть тебя, чем любить, потому что ты недостоин моей выстраданной любви к тебе, моих семи лет ада... Я немедленно собираю вещи и убираюсь вон из этого омерзительного дома! Читай проповеди кому-нибудь другому, я сыта по горло твоим ореолом возвышенности над простыми смертными, над теми, кто совершает ошибки, и да, я их совершила немало, но ты — ты копия своего папеньки, ты никогда их мне не простишь. Считаешь, раз ты мужчина, все крутится вокруг тебя, а женщина — так молчи, стой у плиты да встречай тебя с работы с улыбочкой на лице. Что же, если твоя мисс Блэк способна лишь на это и не имеет иных желаний, я за вас обоих невероятно рада.       Филипп перебирается в Мэнор после того, как Джемма, собрав свой скудный багаж, поместившийся в один саквояж, уезжает с Дорсетом, оставив после себя возмущенные вихри воздуха. В доме в самом деле одиноко и холодно, и первым делом Филипп хорошенько протапливает камин. Джинни, оставив детей на попечение Молли, вместе с Джошуа размещается в соседней от Филиппа спальне, чтобы сменить его во время дежурств в больнице. И с огромным наслаждением долгое время блуждает по просторному саду, вдыхая морозный воздух. На Гриммо совсем некуда выйти кроме узкой полоски земли позади дома, и там практически невозможно развернуться с коляской. Когда у Филиппа выдается свободное время, они втроем находятся в спальне миссис Малфой, разговаривая на самые различные темы, чтобы отвлечь ее от дурных мыслей. Маленький Джошуа с желтоватой кожей сопит в старой колыбельке Скорпиуса, а в камине уютно горит огонь.       — Мне жаль Джемму, — говорит Астория тоскливо, посматривая на серую пелену дождя за окном. — Погубит она себя, если бросится яростно жить и наверстывать упущенное. А я ведь не пыталась ее поучать, только предупредить, но все мои слова оказались слишком неприятными...       — И черт с ней, — тетя Джинни заправляет прядь волос за ухо. — Меня больше волнует судьба Тедди, никаких вестей от него давно не слышно. Флоренс тоже ничего не смогла разузнать, так что подозреваю, ты прав, Филипп, мальчик, к сожалению, примкнул к Шарму. Но мои руки связаны, я ничем не смогу ему помочь.       Драко приходит через неделю с огромным букетом белых роз, перевязанных голубой лентой, как раз после того, как бледного и почти плачущего Скорпиуса отправили домой на Гриммо через камин в нижней гостиной.       Филипп относит розы в спальню миссис Малфой и спрашивает, есть ли у нее настроение увидеться с мужем.       — Позови его, — отзывается она шепотом на выдохе и утыкается лицом в розы, обнимая букет. — Я бы предпочла убежать, но прикована к кровати. Наверное, это наша последняя встреча. Я попробую... попробую его простить. Ведь ему нужно жить дальше, ради Скорпиуса.       Миссис Малфой уходит одним февральским утром, когда солнечные лучи проглядывают сквозь свинцовые тучи. Джинни, заглянувшая к ней после ночного сна, находит ее неподвижной, с открытыми глазами, держащей в руках маленький томик Библии.       — Наша дорогая Астория больше не с нами, — произносит тетя Джинни упавшим и скорбным голосом. По лицу ее текут слезы. — Она в лучшем мире и уже гуляет среди райских роз, как и мечтала.       Филипп не находится со словами и только молча объявляет время смерти.