Мой токсичный язва-ангелочек

Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься

о камень ногою твоею.

Псалом 90 (11-12)

Му Цин уже много веков работал ангелом-хранителем — и каждый раз поражался людской тупости. Она была бездонной, как космос, и такой же пугающей. Он твердо был уверен, что терпеть не может людей. Наверное поэтому (или потому что) каждое тысячелетие небожители выдавали ему самых безнадёжных подопечных — тех, кого другие ангелы уже списали со счетов. Каких-то придурков, которые словно специально искали смерти. Последний, правда, был симпатичный придурок. Он работал пожарным, балансировал по краю жизни и смерти так легко, будто это был не риск, а любимый аттракцион. И Му Цину не раз приходилось вытаскивать его из опасных ситуаций на работе — подхватывать за шкирку в последнюю секунду, отводить падающую балку, незаметно подталкивать к выходу из горящего здания. За исключением этого, подопечный влипал в истории не настолько часто, чтобы хотелось его убить собственноручно. И вообще был правильный и скучный. Вел здоровый образ жизни в свои двадцать пять, по бабам не шлялся (Му Цин проверил — ни одной подозрительной ночёвки, ни одного томного взгляда в сторону женщин). Постоянно тренировался, раскачавшись до приятных глазу рельефов. Видимо, ему хватало драйва на работе, поэтому в нерабочее время он предпочитал благопристойный образ жизни — книги, прогулки, редкие встречи с друзьями. Му Цин, сложив руки на груди и сделав недовольное лицо (так, будто его заставили смотреть что-то неприличное, хотя на самом деле он был совсем не против), часто зависал над зрелищем тренирующегося в зале подопечного. Тот был в мокрой от пота футболке, которая облепляла широкие плечи и грудь, открывая каждый миллиметр упругих мышц. Или смотрел, как тот ловко и умело вытаскивает пострадавших из горящих зданий — движения отточенные, быстрые, ни одного лишнего жеста. Или как держит брандспойт, заливая водой огонь — мощные струи воды послушно изгибались под его контролем, а мышцы рук перекатывались под формой, как тугие канаты. Было на что посмотреть, да. И Му Цин смотрел. Может быть, даже слишком часто. Иногда подопечный встречался со своими друзьями. Они или приходили к нему домой, или все вместе ходили в бар, играли в бильярд или боулинг. Му Цину иногда тоже хотелось поиграть. Просто так сидеть рядом и смотреть, как это делают другие, было скучно до зубовного скрежета. Его подопечный почти всегда выигрывал — броски были мощные, точные, словно он чувствовал шар как продолжение собственного тела. Он искренне радовался, когда выбивал страйк, и шутливо поигрывал бицепсами под узкой футболкой. В эти моменты его глаза загорались, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку. Му Цин не признавался в этом даже себе, но ему нравились эти бицепсы. Как и всё остальное, скрывающееся под одеждой. И плечи — широкие, сильные. И шея — с выступающими сухожилиями, когда Фэн Синь напрягался. И торс, который Му Цин иногда видел, когда подопечный снимал футболку после тренировки. Да, Му Цин порой не стеснялся подглядывать за подопечным в душе. И его натурально бросало в жар, когда он видел, как по загорелой коже стекают струйки воды, поблёскивая в тусклом свете душевой кабины. Как играют мышцы при каждом движении — стоит Фэн Синю поднять руку, чтобы потереть шею, или наклонить голову, подставляя лицо под поток воды. Как скользит мыльная пена по рельефному телу, собираясь в ложбинках мышц и медленно сползая ниже по животу. Тогда он чувствовал внутри себя неясное томление — тянущее, сладкое, пугающее. Пожалуй, это был первый подопечный, кто вызвал у него такую реакцию. Прежде Му Цин был холоден и безразличен к своим подопечным, что не мешало ему хорошо выполнять свою работу — профессионально, чётко, без лишних эмоций. Он считал их всех одинаково никчёмными и глупыми. Но этот... этот был другим. Не понимая, что с ним такое происходит, Му Цин немного беспокоился. Но меньше подглядывать не стал. Пожалуй, ему даже нравилась собственная реакция на обнажённого парня — то, как кровь приливала к лицу, как дыхание сбивалось, как в груди появлялось это странное, щемящее тепло. Это было, хотя и непонятно, но... приятно. В своих мыслях он вряд ли осмеливался пойти дальше и подумать, а что будет, если его потрогать. Провести пальцами по этой гладкой, влажной коже, ощутить под подушечками каждый бугорок мышц, каждый шрам — напоминание о спасённых жизнях. Он тщательно отгонял такие мысли, едва они появлялись — отмахивался от них, но они возвращались снова и снова, особенно по ночам. Одно из правил кодекса ангелов-хранителей гласило о недопустимости вступления в связь с подопечными. Нельзя показываться, говорить, общаться любым другим способом. И уж конечно нельзя о них фантазировать и ложиться в постель. Категорически. Это было чревато увольнением и временной ссылкой на нижние райские планеты — те самые места, где вместо цветущих садов — вечные сумерки, вместо нектара — пресная вода, а вместо пения херувимов — завывания ветра на пустошах. Му Цин правила знал, все до единого, выучил их наизусть ещё в первую сотню лет службы, и нарушать не собирался. Он считал, что никто не достоин того, чтобы из-за него оказаться в ссылке. Хотя за многие сотни лет видел разные случаи со своими коллегами — ангелами, которые влюбились в своих подопечных и, после краткого мига любовной горячки, отправились мести пыль на нижние планеты. Кто-то из них уже вернулся, отбыв срок, кто-то нет. И некоторые по секрету сообщали, что оно того стоило — ради одного поцелуя, одной ночи, одного взгляда, полного обожания, можно вытерпеть и не такое. Другие же наоборот сокрушались, что ошиблись и не стоило принимать опрометчивых решений, что страсть прошла, а наказание осталось. Так что Му Цин, выслушав обе стороны, решил, что ему это нафиг не сдалось. Он только посмотрит — и всё. И ничего более! Кстати, запрета на касания не было. Потому что приходилось подопечных трогать, брать, поднимать, нести из опасного места в безопасное. Но так, чтобы для подопечного оставалось тайной, кто это сделал. Можно трогать — но не чувствовать. Можно касаться — но не наслаждаться. Му Цину тоже приходилось несколько раз вытаскивать подопечного из пожара, когда тот, вынеся всех людей, оказывался под завалом обгоревшей крыши. Но тот был при полном обмундировании — тяжёлый, как чёрт, неуклюжий, в этом громоздком костюме. Единственное, что Му Цин при этом чувствовал — это раздражение. И усталость. И злость на этого бестолкового героя. Пару раз, правда, сердце как-то странно ёкало, когда подопечного откачивали, и на приборах на пару секунд появлялась вместо кардиограммы горизонтальная полоса — та самая прямая, от которой у всех, кто смотрит, перехватывает дыхание. В эти секунды Му Цин забывал, как дышать. А тот ещё и лез, как нарочно, всегда в самое пекло, в самые опасные места. Словно чувствовал, что кто-то его бережёт, а значит, самому беречься нет необходимости. Словно у него был невидимый щит, который выдержит всё. Словно жизнь — это игра, где всегда есть запасная попытка. *** В этот раз горел жилой дом — неисправность проводки, обычное дело для старого коттеджа в пригороде. Когда приехала бригада, двухэтажное здание полыхало, как огромный костёр. Огонь пожирал деревянные стены с аппетитом голодного зверя, облизывая их длинными оранжевыми языками. Оба этажа были объяты пламенем. С треском лопались оконные стёкла, рассыпаясь тысячами осколков на мокрый асфальт. Пожарные метнулись в здание и вытащили оттуда двух взрослых — мужчину и женщину, оба были без сознания, надышавшись угарным газом. Их лица — серые, как пепел, глаза закатились, губы посинели. Темноту ночи разрывали мигалки пожарной бригады и скорой помощи — красные и синие вспышки пульсировали в такт сиренам, отбрасывая жуткие тени на лица людей. Пахло гарью, мокрой золой и чем-то сладковатым — горелым пластиком. Где-то вдалеке плакал ребёнок, но голос быстро стих — то ли унесли, то ли... Му Цин не хотел думать. Фэн Синь поднялся на второй этаж. Му Цин шёл перед ним, готовый защищать от всех опасностей — он чувствовал каждую доску под ногами подопечного, каждую трещину в балках, каждый сантиметр потолка, который мог рухнуть в любую секунду. Икры сыпались с потолка, горячие, обжигающие — даже сквозь защитный костюм Фэн Синь наверняка чувствовал этот жар. Огонь дышал в лицо, как огромный дракон, выпускающий из пасти раскалённый воздух. Фэн Синь был в специальном костюме — но Му Цин всё равно боялся. Это чувство было ему незнакомо: липкий, холодный страх, который селился где-то в солнечном сплетении и тянул оттуда тонкие нити во все концы тела. Фэн Синь вытащил из-под кровати ребёнка — маленькую девочку лет пяти, забившуюся в угол, как испуганный зверёк — и бросился к выходу. На него упала потолочная балка. Тяжёлая, массивная, горящая — она летела прямо на голову подопечного. Му Цин замешкался. Всего на секунду. На одно нелепое, непростительное мгновение. Он увидел, как Фэн Синь прижимает к груди ребёнка, как его глаза расширяются от осознания, что он не успевает, — и в этот миг ангел потерял контроль. Он не успел отвести балку. Она рухнула прямо на Фэн Синя, погребая его под собой вместе с девочкой. — Помоги мне, Господи Боже, — пробормотал Му Цин короткую молитву, чувствуя, как в тело вливается дополнительная сила — горячая, как расплавленный металл, она разлилась по венам, заставляя мышцы напрячься до предела. Он откинул балку — она отлетела в сторону, как спичка, ударившись о стену с глухим грохотом. Взвалил на себя Фэн Синя и ребёнка — тяжесть была нечеловеческой, но сейчас это не имело значения. Потащил обоих к выходу. Оставил на пороге — буквально вывалил их наружу, на холодный ночной воздух, сам остался стоять в дверях, тяжело дыша, хотя ангелам не нужен воздух. Пэй Мин, коллега Фэн Синя, заметил, что тот лежит возле дверей без движения, и кинулся вытаскивать на улицу. Его крик: "Фэн Синь! Фэн Синь, твою мать, не смей умирать!" — потонул в шуме сирен и треске огня. *** Му Цин нахмурившись стоял в операционной. Свет был ослепительно-белым, стерильным, безжалостным. Его руки были сложены на груди, и пальцами правой он постукивал по сгибу левой — нервно, быстро, словно отбивал какой-то безумный ритм. Запах антисептиков, крови, озона — всё это смешивалось в тошнотворный коктейль. Врачи в зелёных халатах метались вокруг стола, как муравьи вокруг разрушенного муравейника. Их голоса были резкими, отрывистыми: — Разряд! Ещё разряд! Мы его теряем! Тело Фэн Синя на столе дёрнулось от электрического разряда — и снова замерло. Монитор издавал ужасный, пронзительный писк, который резал слух хуже сирены. Му Цин прикусил губу. До крови. Солёный вкус разлился по языку — странно, у ангелов не бывает крови, но сейчас она была. Хреново дело. Он не справился? Или время пришло? Он не всегда улавливал этот момент — когда нужно бороться за чужую жизнь, а когда бесполезно. Где та невидимая черта, за которой даже ангельское вмешательство бессильно? Сейчас надо что-то делать. Но что? Он мог только стоять и смотреть. И чувствовать, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Его сердце — если у ангелов есть сердце — колотилось где-то в горле. Господи, помоги. Господи Боже, в чём Твой план? Должен ли он умереть сегодня или нет? Что мне делать, Господь? Му Цин никогда не был особенно набожным — для ангела это звучит странно, но так и было. Он исполнял приказы, но не молился. Сейчас он молился. Шептал слова, которые не произносил века. Его губы двигались беззвучно, а в голове была только одна мысль: только не он, только не сейчас, только не так. — Кома! — объявил главный врач, отбрасывая перчатки в утилизатор. Кома? Кома! Му Цин вздохнул с облегчением — таким глубоким, что чуть не задохнулся. Значит, ещё есть шанс. Не всё потеряно. Он не умер. Ещё нет. Фэн Синя перевели в отделение интенсивной терапии. Там было тише, темнее, спокойнее. Только мерное попискивание аппаратов, мягкий свет ночных ламп, шелест чьих-то шагов в коридоре. Он лежал под всеми этими трубками и датчиками, которые заставляли его грудь вздыматься в искусственном ритме — не его собственном, а навязанном, механическом. Му Цин уселся рядом на край кровати. Простыни были холодными и гладкими под его ладонью. Он смотрел на бледное лицо подопечного — без привычного румянца, без той живой, тёплой энергии, которая всегда исходила от Фэн Синя. Сейчас он выглядел... пустым. Как кукла. — Ну ты и придурок, — процедил Му Цин сквозь зубы, чувствуя, как внутри клубится злость — горячая, иррациональная, почти человеческая. — Зачем всегда ты лезешь в самые опасные места? — Чтобы спасать людей. Му Цин вздрогнул. Он резко обернулся — так, что длинные волосы хлестнули по воздуху. За его спиной стоял Фэн Синь — но не тот, что лежал на кровати. Этот был одет в больничную рубашку, босой, лохматый. Он выглядел... растерянным. Как человек, который только что проснулся и не понимает, где находится. Он подошёл к постели, потрогал свою собственную безвольно лежащую руку — пальцы прошли сквозь плоть, не встретив сопротивления. Тонкое тело не могло касаться физического. Фэн Синь вздрогнул от этого ощущения — или от его отсутствия. — Я умер? — спросил он тихо, почти шёпотом. В его голосе не было страха — только недоумение. — Ещё нет, — сухо ответил Му Цин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Твоя судьба решается. — Решается? Кем? — Богом. Куда тебя отправить — в ад, рай или оставить на земле. Я не знаю. — А ты кто? Му Цин промолчал. Он не знал, что сказать. Правила запрещали представляться. Но правила уже были нарушены — он говорил с подопечным. Смотрел на него. Был видимым. — Ты пришёл за мной? — снова спросил Фэн Синь. — Нет. Я... охраняю тебя здесь. — Охраняешь? Как это? Му Цин сделал глубокий вдох — бесполезный жест, но он помогал собраться с мыслями. — Я — твой ангел-хранитель. Сказал. Сказал вслух. И мир не рухнул. Небеса не разверзлись. Но внутри что-то щёлкнуло — как замок, который захлопнулся. — Ого! — глаза Фэн Синя забавно увеличились в размере. В них появился живой интерес — такой яркий, такой настоящий, что у Му Цина перехватило дыхание. — А у тебя есть имя? — Меня зовут Му Цин. — Приятно познакомиться, я — Фэн Синь. Парень протянул руку — прозрачную, светящуюся в тусклом свете палаты. Жест был таким естественным, таким человеческим, что Му Цин едва не потянулся в ответ. Но не потянулся. Демонстративно проигнорировал. — Не могу сказать того же. И я знаю, как тебя зовут. Я с тобой с рождения. — О, так ты всё про меня знаешь? — смущённо спросил Фэн Синь. Наверное, если бы у него было физическое тело, он бы покраснел до корней волос. Но сейчас смущение выдавал только голос — чуть более высокий, чем обычно, и то, как он отвёл взгляд. — Знаю, — не стал отрицать Му Цин. — Всё знаю. Всё видел. — О, — Фэн Синь смутился ещё больше, опустил голову и снова потрогал свою руку — безрезультатно. — Всё? — Всё. — Чего ты смущаешься? — удивился Му Цин, хотя прекрасно понимал, почему. Но ему нравилось смущать этого обычно такого уверенного в себе человека. — Ты же жил как святоша. Тебе нечего стыдиться. Ты даже ни разу с женщиной не спал. — Не спал, — согласился Фэн Синь, и в его голосе проскользнула нотка... гордости? Или сожаления? — Я их не понимаю. — Я вообще людей не понимаю. Вы такие странные. Вроде разумные, но такие нелогичные. Глупые, со своими нелепыми чувствами. Фэн Синь, казалось, был уязвлён такими резкими словами. Его плечи опустились, взгляд стал чуть обиженным. — Ну да, люди — они такие. Странные и нелогичные. Ну и что? — Да ничего. Бесите. А ты... чего лезешь, где опасно? — Спасаю людей, — Фэн Синь пожал плечами. Этот жест был таким привычным, таким живым, что на секунду Му Цин забыл, что перед ним — душа, отделённая от тела. Парень присел на кровать рядом с Му Цином — между ними оставалось всего несколько сантиметров — и уставился ему прямо в лицо, с любопытством разглядывая каждую черту. — А ты почему такой злой? Ты же ангел. — И что с того? Ангелы не могут злиться? — Му Цин разозлился ещё больше — от этого пристального взгляда, от этой близости, от того, как легко Фэн Синь нарушал его привычный холод. Он поднялся с кровати резко, почти грубо, и подошёл к окну. За окном была зима. Самая унылая пора — снег никак не мог выпасть нормально, падал и таял, превращаясь в серую кашу под ногами прохожих. Небо висело низкое, свинцовое, давящее. Фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт, и в этих кругах кружились редкие снежинки — обречённые, тающие ещё на лету. Му Цин правда не ходил по земле, перемещаясь в нескольких цунях над ней, но вот эта серая, грязная картина удручала. Она отражала его настроение: слякотно, холодно, мерзко. Он чувствовал злость на этого дурацкого Фэн Синя с отбитым инстинктом самосохранения. На эту противную погоду. На то, что приходится сидеть в больнице среди этих специфических запахов — лекарств, дезинфекции, чужой боли. И на себя. На себя — больше всего. — Не знаю, — тихо сказал Фэн Синь, глядя на спину своего персонального ангела. Его голос был мягким, примирительным. — Мне ещё не приходилось встречать ангелов. — Тогда захлопнись. — Ладно. Фэн Синь замолчал, но хватило его ненадолго. Молчание тянулось минуту, другую, а потом он снова позвал: — Му Цин... — неуверенно, почти робко. — Что? — тот сердито обернулся, взмахнув чёрным хвостом длинных волос — они стекли по спине, как черный ручей. — А что там? — Фэн Синь кивнул куда-то вверх, но глаза его смотрели в сторону — он сам не знал, куда именно. — Где? — Ну... там... — он повёл рукой, изображая что-то неопределённое. — После. — В аду страшно, в раю приятно. Но я думаю, тебя не пошлют в ад. Ты слишком хорошо себя вёл. Весь такой правильный мальчик Фэн Синь. Тот криво улыбнулся — уголки губ поползли вниз, в улыбке было больше горечи, чем веселья. — Ты так говоришь, будто осуждаешь. — Вовсе нет. Ещё не хватало смотреть, как ты блюёшь после попойки или трахаешь какую-нибудь бабу. — Не думал, что ангелы могут так грубо выражаться. — Я могу. — Ты какой-то неправильный ангел. Му Цин закатил глаза — так выразительно, что это было видно даже в полумраке палаты. — Бери, что дают. — Так я возьму, — усмехнулся Фэн Синь, и в этой усмешке вдруг проявился тот самый живой, дерзкий парень, который рисковал жизнью на каждом пожаре. — А ты дашь? — А ты сможешь? — Если сомневаешься — проверь. Му Цин скептически задрал бровь. Этот вызов — такой бесцеремонный, такой наглый — задел его за живое. Но он не собирался поддаваться. — Не хочу. Ты мне не нравишься. — Как я могу тебе не нравиться? Я же твой подопечный. — Вот поэтому и не нравишься. Связи ангелов со своими подопечными запрещены. И с чужими. И вообще, никаких связей. Ангелы — существа чистые. Нам не до ваших этих... — он поднял руку и покрутил кистью, изображая что-то неопределённое и явно пренебрежительное, — глупостей. — Совсем-совсем нельзя? — грустно спросил Фэн Синь. И этот тон — почти жалобный — заставил сердце Му Цина пропустить удар. — Зачем тебе? — Ты красивый. Му Цин закатил глаза с такой силой, что они едва не ушли в затылок. — Самый стрёмный подкат, что я видел. — Ну да, я не умею флиртовать, — признался Фэн Синь с такой искренней печалью, что это было почти смешно. — Так это ты флиртовать пытался? — Му Цин фыркнул и снова закатил глаза. — Господь всемогущий, на пороге смерти находится, а сам думает о каких-то непотребствах. Лучше бы о душе подумал. — А что не так с моей душой? — Когда ты последний раз в храм ходил? Когда молился в последний раз? Когда читал священные писания? Фэн Синь задумался. Между бровей прорезалась морщинка — он сосредоточенно перебирал в памяти годы, месяцы, дни. И чем дольше думал, тем заметнее становилось его смущение. — Ты прав, давно. Всё не до того было, какие-то другие важные дела находились. — Ну конечно, — раздражённо сказал Му Цин, хотя в глубине души его тронуло это честное признание. — Пойдём. Дай руку! Он подошёл к кровати и схватил Фэн Синя за руку. Пальцы его были теплыми — неожиданно тёплыми для тонкого тела — и шершавыми, с мозолями от постоянных тренировок и работы. Му Цин вздрогнул. Первый раз он трогал своего подопечного за голое тело, пусть это была всего лишь рука. Прикосновение было... приятным. Слишком приятным. От него по коже побежали мурашки, а по позвоночнику — холодок. Фэн Синь с любопытством смотрел на него. Выражение его лица было чистым и открытым — как у ребёнка или у человека, который никогда не умел лгать. Все эмоции отражались на нём ещё до того, как он успевал выразить их словом или делом. А интересно, мелькнула мысль (и Му Цин тут же попытался её задушить), а в физическом теле он такой же мускулистый? Такой же тёплый? Но он тут же отогнал эту мысль и, крепче взявшись за ладонь Фэн Синя, перенёс их обоих в храм. *** Это был маленький храм — где-то в горах, вдалеке от города. Му Цин любил его за тишину и за то, что сюда редко заходили люди. Здесь курились палочки сандала, их дым тонкими струйками поднимался к потолку, смешиваясь с тихими песнопениями, которые доносились откуда-то из глубины — может, их пели монахи, а может, сам воздух храма был пропитан молитвами. Му Цин потянул Фэн Синя за собой ближе к алтарю. Пол был каменным, холодным, но когда Му Цин опустился на колени, он не почувствовал холода. Он заставил Фэн Синя сделать то же самое, отпустил чужую руку, сложил свои ладони перед грудью, закрыл глаза и начал молиться. Голос его был тихим, но твёрдым: — О Господи всемогущий, всё, о чём я прошу Тебя — будь милостив к этому человеку. Он слишком хороший, чтобы умереть просто так. Он спасает людей. Пожалуйста, спаси его. Если это не противоречит Твоему плану. Фэн Синь удивлённо смотрел на красивого юношу рядом с собой. В полумраке храма, в золотом сиянии лампад, Му Цин выглядел как настоящее божество — длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, белоснежные одежды (когда он успел их надеть? Фэн Синь был готов поклясться, что минуту назад на ангеле была другая одежда) мягко светились в полумраке, а лицо — такое сосредоточенное, такое одухотворённое — казалось сошедшим со страниц священных писаний. Он сразу поверил, что это его ангел-хранитель. Да и как тут будешь сомневаться, если видишь на больничной койке собственное тело, подключённое к аппаратам? Фэн Синь тоже сложил ладони, закрыл глаза и зашептал — сначала неуверенно, потом всё громче: — Господь, я не знаю, о чём Тебя просить. Да и нужно ли это делать. Я никогда не молился. Я не умею этого делать. Прости меня, я был хреновым верующим. Ты дал мне мою жизнь. Я благодарен Тебе. Что бы ни произошло дальше — это Твоя воля. Умру ли я или выживу — это неважно. Когда он открыл глаза, Му Цин смотрел на него чёрными, как обсидиан, глазами. В них было что-то новое — что-то, чего Фэн Синь не видел раньше. Может быть, удивление? Или... восхищение? — Что? — смутился Фэн Синь и отвёл взгляд. Ему стало неловко под этим пристальным, изучающим взглядом. — Ничего. Пойдём. Му Цин снова взял его за руку, и они вернулись в палату, где мирно пикал прибор жизнеобеспечения, показывая редкий, но стабильный пульс. Зелёная линия бежала по экрану ровными зубчиками — жить будет. — Долго нам тут сидеть? — спросил Фэн Синь. — Сие мне неведомо. — Может, прогуляемся ещё куда-нибудь? Нам можно отсюда выйти? — Можно. Куда ты хочешь? — Не знаю. Куда-нибудь, где красиво. Му Цин снова взял его за руку — на этот раз осторожнее, стараясь касаться только ладони, не переплетать пальцы, не думать о том, как это приятно. И перенёс их на высокую гору. *** Отсюда открывался роскошный вид на море — бескрайнее, тёмное, мощное. Волны бились в отвесную скалу, рассыпая бриллиантовые брызги, которые сверкали в первых лучах восходящего солнца. Небо на востоке пылало оранжевым и розовым, облака казались расплавленным золотом. Из моря медленно, величественно поднималось солнце — огромный огненный шар, который окрашивал воду в кроваво-красный цвет. — Ого! Просто потрясающе! Что это за место? — Это где-то... я не знаю, — признался Му Цин. — Мне нравится тут бывать. Смотреть, как встаёт и садится солнце. Как неистовствует океан. Тут страшно. И пленительно. — Верно. Страшно, но пленительно. Фэн Синь бросил на Му Цина быстрый взгляд — украдкой, как мальчишка, который боится, что его застукают. И снова уставился на восход. Ветер трепал его волосы, раздувал больничную рубашку, и в этом свете, на фоне океана, он выглядел почти как живой. Они полюбовались зрелищем — молча, каждый о чём-то своём. А потом Му Цин спросил: — Неужели тебе не страшно умирать? — Не знаю. Нет, наверное. Мне пока не понятно, что это значит. Ведь я не перестану существовать. Просто у меня будет другое тело, так ведь? — Так. — Тогда чего бояться? — Фэн Синь улыбнулся — светло, беззаботно, как будто они говорили не о смерти, а о переезде в новую квартиру. Он присел на край скалы, свесив ноги вниз, над пропастью. Ветер играл с подолом его рубашки, и казалось, ещё секунда — и он сорвётся вниз. Му Цин было дернулся его оттащить — инстинкт сработал быстрее мысли. Но потом вспомнил, что сейчас тому никакое падение не страшно. Бесплотная душа в тонком теле не разобьётся о скалы. Но в голову закралась шальная мысль. Опасная. Запретная. Такая, от которой кровь прилила к лицу. Он подошёл поближе. Присел за спиной. И с силой толкнул вперёд. Фэн Синь с воплем сверзился со скалы — его крик разорвал тишину утра, полный ужаса и восторга одновременно. А Му Цин прыгнул следом, в падении распахивая за спиной большие белоснежные крылья. Перья блеснули на солнце — ослепительно белые, словно свежевыпавший снег. Он подхватил Фэн Синя за талию — крепко, властно — и прижал к себе. Их лица оказались очень близко: Му Цин видел каждую ресницу, каждую веснушку на носу, каждый отблеск солнца в медных глазах. Му Цин развязно усмехнулся в чужое шокированное лицо — так, как усмехаются только те, кто знает, что делает что-то запретное и получает от этого удовольствие. И хлопнул крыльями, поднимаясь ввысь. Фэн Синь, преодолев первоначальный шок, вцепился в Му Цина, как в последнее спасение — пальцы крепко обхватили талию. Но потом ужас прошёл, и на его лице появилось восхищение — чистое, детское, всепоглощающее. Он заозирался по сторонам — на море внизу, на скалы, на облака, которые теперь были рядом. — Вау, Му Цин, это так круто! — выдохнул он. В его голосе не было ни капли страха — только восторг. Му Цин был с ним согласен. Много сотен лет он всё ещё считал полёт увлекательным занятием и часто летал просто так, чтобы себя порадовать, над разными красивыми местами Земли. Над горами, над океанами, над пустынями и лесами. Но всегда — один. Всегда — в одиночестве. И ему очень хотелось, чтобы кто-то смог разделить его восторг. Фэн Синь смог. Му Цину стало приятно — тепло, сладко, щемяще — что тот оценил красоту и великолепие полёта. Что он не испугался. Что он смотрит на мир с такой же жадностью, с такой же благодарностью. Му Цин взлетал то очень высоко — туда, где воздух становился холодным и разреженным, а солнце ослепительно сияло на тёмно-синем небе. То стремительно падал вниз, к самой воде, чтобы скользнуть почти у кромки волн и зацепить крылом гребень волны — тогда брызги бриллиантовым блеском рассыпались по их одежде и волосам, холодные, солёные, живые. Ветер задорно свистел у них в ушах, трепал волосы, заставлял щуриться и смеяться. Фэн Синь радостно верещал — как ребёнок на американских горках. Его глаза блестели словно те самые бриллианты — влажные, сияющие, полные жизни. Он сжимал талию Му Цина так сильно, что наверняка оставил бы синяки, будь у ангела физическое тело. Му Цина неожиданно повело. От скорости. От чужого восторга. От ощущения тугих потоков воздуха под крыльями. От того, как их тела соприкасались — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Они обнимали друг друга, словно любовники. Словно давно потерянные половинки, которые наконец-то нашли друг друга. — Разожми руки, — сказал Му Цин. Голос его звучал хрипло, непривычно. В голове было странное состояние — будто опьянение. Будто он выпил слишком много нектара, и теперь мир плывёт, кружится, переливается всеми цветами. Фэн Синь послушно перестал держать его за талию. Его руки упали вниз, и он повис в воздухе — но только на секунду. Му Цин, заглянув в шалые медные глаза, разжал свои. Фэн Синь с высоты многих чжанов, вопя матом так, что, наверное, было слышно на соседнем континенте, рухнул вниз, прямо в воду. Но он успел сгруппироваться — тренировки не прошли даром — и вошёл в воду рыбкой, ничего себе не отбив при ударе. Вода сомкнулась над ним с глухим всплеском, скрыв из виду. Му Цин стремительно бросился за ним, сложив крылья на спине — так, чтобы не зацепить воду. Он вошёл в океанскую пучину как нож в масло — без брызг, без шума. Вода была холодной — обжигающе холодной, такой, что перехватывает дыхание. Но он не чувствовал холода. Он видел только темноту вокруг и серебристый силуэт Фэн Синя, который уже начал подниматься к поверхности. Му Цин поймал его недалеко от поверхности, когда тот выгибался в последнем рывке. Схватил за талию, притянул к себе. Фэн Синь дёрнулся, почувствовав, что кто-то схватил его. Выпустил изо рта столб пузырьков — воздух закончился, лёгкие горели. Его глаза расширились от паники. Му Цин прижался ртом к его губам — мягко, но настойчиво. Разжал их языком, впуская воздух. Делясь тем, что было у него — ангелам не нужен воздух, но они могут им дышать. Фэн Синь от удивления выпучил глаза — они стали огромными, как две монеты. А потом... потом он обхватил руками за талию Му Цина, вжал в себя — сильно, почти больно — и перехватил инициативу. Их рты соединились. Языки сплелись в чувственном танце — то нежном, то жадном, то игривом. Холодная вода вокруг ничуть не сбавляла накала страстей — наоборот, казалось, она разжигала их ещё сильнее. Вкус соли на губах, вкус друг друга, вкус этого безумного, невозможного поцелуя под водой — Му Цин знал, что запомнит его навсегда. Му Цин рванулся вверх — и они пулей вылетели из океанских бурных волн, жадно целуясь в полёте. Вода стекала с них ручьями, волосы облепили лица, одежда прилипла к телу. Но они не замечали ничего, кроме друг друга. Му Цин распахнул крылья — белоснежные перья засияли на солнце, отряхиваясь от воды, как огромная птица. Ветер подхватил их, покачивая на своих воздушных потоках, унося всё выше и выше. Постепенно жадные поцелуи стали спокойнее — глубже, медленнее, нежнее. Языки больше не сражались, а ласкали. Губы больше не кусали, а гладили. Это было уже не безумие — это было что-то другое. Что-то, чему Му Цин пока не мог подобрать названия. Он первым разорвал поцелуй. Фэн Синь растерянно спросил, всё ещё тяжело дыша: — Му Цин, но ты же сказал, ты не... — Заткнись! — голос Му Цина дрожал — от гнева или от чего-то другого, он и сам не понял. — Или снова брошу тебя в океан и уже не буду вытаскивать. — Ладно. Молчу. Фэн Синь послушно замолчал, но в его глазах плясали чёртики. А на губах — едва заметная, счастливая улыбка. Му Цин и сам не мог сказать, что на него нашло. Просто... ну... просто... Он не знал. Не понимал. Не хотел понимать. Он вернулся на скалу, поставил Фэн Синя на земную твердь — осторожно, словно тот был сделан из хрусталя — и отлетел на несколько шагов. Отвернулся. Сложил крылья — перья легли одно к одному, исчезая за спиной. Невидяще уставился перед собой. На море. На солнце. На облака. Но ничего не видел. Он пытался понять, что он сейчас сделал. Он. Нарушил. Правила. Сразу несколько. Позволил себя увидеть. Позволил к себе прикоснуться. Поцеловал. Поцеловал! Его губы всё ещё горели — от чужого рта, от солёной воды, от этого безумия. Он провёл по ним пальцами — они были влажными, припухшими, чувствительными. Му Цин ошеломлённо потрогал свои губы. Они ещё горели от того неистового соединения их... плоти? Душ? Он не знал. Он никогда раньше не целовался. Ни разу за все сотни лет. И вот — первый поцелуй. С подопечным. С тем, кого он должен охранять, а не... — Му Цин! — голос Фэн Синя был тихим, осторожным, словно тот подходил к раненому зверю. — Я сделал что-то не так? Почему ты ушёл? На плечи легли тёплые ладони. Му Цин рванулся, оборачиваясь. Крикнул резко, громко, почти истерично: — Не трогай меня! Фэн Синь поднял руки ладонями вперёд — в примирительном жесте, в жесте капитуляции. И улыбнулся — той самой улыбкой, обезоруживающей, тёплой, которая всегда срабатывала на испуганных людях. — Хорошо-хорошо. Только не злись. — Я не злюсь! Отвали! — Оно и видно. Скажи, что не так? Му Цин помолчал. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом закрыл глаза, считая до десяти. Беря себя в руки. — Этого нельзя было делать, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, устало. — Почему? — Я уже сказал. Нам запрещено заводить отношения с подопечными. — Чем это грозит? — Увольнением и ссылкой на нижние райские планеты. — О. — Фэн Синь замолчал. Его лицо стало серьёзным — он явно обдумывал услышанное. — Тогда да, лучше не надо. Я не хочу, чтобы тебя сослали из-за меня. — Я тоже не хочу. Из-за тебя или нет. Просто не хочу. — Хорошо. Больше не буду тебя целовать. И трогать не буду. Му Цин кивнул. Но от этого обещания легче не стало. Внутри что-то давило и жгло так, что дышать было трудно. Как будто он проглотил раскалённый уголь, и тот застрял в груди. — Пойдём ещё куда-нибудь? — предложил Фэн Синь, нарушая тяжёлое молчание. — Да. Му Цин взялся за рукав его рубахи, опасаясь касаться тела напрямую. Теперь это делать было опасно. На этого человека он реагировал слишком остро — как оголённый провод на воду. И переместил их в город. *** Они сидели на крыше многоэтажки, свесив ноги вниз, и смотрели на город, простирающийся вокруг. Была глубокая ночь — или уже предрассветный час, когда город затихает перед новым днём. Внизу, насколько хватало глаз, мерцали огни: жёлтые точки уличных фонарей, белые вспышки автомобильных фар, красные огоньки вышек связи на соседних крышах. Город дышал — ровно, тяжело, как огромный спящий зверь. Где-то далеко выла сирена, но звук был таким приглушённым, что скорее угадывался, чем слышался. Ветер поднимался с земли тёплыми потоками, обдавая лица запахами выхлопных газов, жареных в масле закусок из круглосуточного ларька и сырой земли после недавнего дождя. Му Цин сидел ровно, держа спину прямой, как струна. Между ним и Фэн Синем оставалось расстояние вытянутой руки, которое он тщательно выдерживал последние несколько часов (или минут? время потеряло смысл). Но даже сквозь эту пустоту он чувствовал тепло, исходящее от бесплотного тела подопечного. Или ему только казалось? Ангелы не должны чувствовать тепло душ. Не должны. Но он чувствовал. Фэн Синь, напротив, сидел расслабленно — даже слишком для человека на пороге смерти. Он откинулся назад, опираясь на руки, и смотрел на звёзды, которые кое-где проступали сквозь городскую дымку. Его больничная рубашка распахнулась на груди, и Му Цин то и дело ловил себя на том, что его взгляд скользит по открытой ключице, по ложбинке между грудными мышцами, по тёмной полоске волос, уходящей за пазуху. Не смотри, — приказал он себе. И снова смотрел. — Красиво, — тихо сказал Фэн Синь, не глядя на ангела. Его голос был спокойным, даже сонным. — Я никогда не видел город с такой высоты. Даже с пожарных лестниц — не то. Там всегда суета, дым, крики. А тут... будто не город, а карта. Игрушечный мир. — Игрушечный, — машинально повторил Му Цин. Он смотрел не на город, а на профиль Фэн Синя — на то, как звёздный свет ложится на его высокие скулы, на ямочку на подбородке, на ресницы, которые отбрасывали тени на щёки. — Только люди в нём — не игрушки. Слишком много боли. — Ты поэтому такой злой? — Фэн Синь повернул голову, и их взгляды встретились. В его медных глазах плясали отсветы ночных огней — золотые, зелёные, синие. — Потому что видишь слишком много боли? Му Цин хотел ответить резко — как всегда: отмахнуться, съязвить, поставить стену. Но почему-то не смог. Слова застряли в горле, и вместо этого он просто пожал плечами. Такое было с ним впервые. Фэн Синь не настаивал. Он снова уставился на горизонт, где небо встречалось с землёй в тёмно-синей дымке. Где-то там, за линией крыш, уже начинало сереть — приближался рассвет. — Ты когда-нибудь сидел вот так просто? — спросил он через минуту. — Не на задании. Не охраняя кого-то. А просто с кем-то. Му Цин долго молчал. Ветер шевелил его волосы, разбрасывая чёрные пряди по плечам. Когда он ответил, голос его был тихим. — Нет. — А со мной, выходит, сидишь, — Фэн Синь улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Му Цина всякий раз сжималось сердце. — Считай, первый раз. — Не считай, — буркнул Му Цин, но без обычной язвительности. Он опустил взгляд на свои руки — белые, почти светящиеся в темноте. Пальцы нервно теребили край рукава черного худи. — Ты... ты не должен быть здесь. Я не должен быть здесь. Нас не должно быть. — Но мы есть, — просто сказал Фэн Синь. — Это неправильно. — Может быть. — Фэн Синь чуть подвинулся — так, что их плечи почти коснулись. Му Цин напрягся, но не отодвинулся. — Но мне хорошо. А тебе? Му Цин хотел сказать «нет». Хотел солгать, как лгал себе сотни лет. Но вместо этого он почувствовал, как его губы сами собой шевельнулись в ответе, который он не собирался произносить: — Да. Слово повисло в воздухе — маленькое, тихое, но такое тяжёлое, что, казалось, под его весом прогнулась крыша. Му Цин замер, испуганный собственным признанием. Он не смотрел на Фэн Синя. Боялся увидеть в его глазах торжество или — что ещё хуже — нежность. Фэн Синь ничего не сказал. Он просто сидел рядом и смотрел на звёзды. И молчание это было не напряжённым, не колючим, а — тёплым. Как одеяло, в которое кутаются холодной зимней ночью. Где-то внизу проехала машина — её фары на секунду осветили стену соседнего дома и погасли. На западе мигнул и погас огонёк на вышке — может, перегорела лампочка, а может, просто наступило время ей погаснуть. Му Цин незаметно, краешком глаза, посмотрел на Фэн Синя. Тот сидел с закрытыми глазами — ресницы дрожали, губы чуть приоткрыты. Он казался таким беззащитным сейчас — без каски, без формы, без своей обычной уверенности. Просто парень, который чуть не умер. Который ещё мог умереть. Который сидел на краю крыши с ангелом, нарушившим все правила. — Фэн Синь, — тихо позвал Му Цин. — Мм? — тот не открыл глаз. — Ты... — Му Цин запнулся. Слова давались с трудом, будто каждый слог приходилось вырывать из себя. — Ты не боишься? Что тебя отправят... туда? Фэн Синь открыл глаза. Повернулся. Посмотрел прямо в чёрные обсидиановые зрачки — так пристально, что Му Цин почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Боюсь, — честно сказал Фэн Синь. — Но не за себя. За тебя. Ты сказал — ссылка. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. — Это мои проблемы, — выдавил Му Цин, хотя внутри всё перевернулось от этих слов. Он не привык, чтобы кто-то беспокоился о нём. Он всегда был тем, кто беспокоится о других. Сотни лет. Тысячи подопечных. Никто никогда не спрашивал его: а ты как? Никто не боялся за него. — Теперь и мои, — твёрдо ответил Фэн Синь. Они снова замолчали. А на востоке, между силуэтами домов, начала разгораться алая полоска — первый признак рассвета. Город просыпался: зажглись окна в нескольких квартирах, где-то залаяла собака, послышался далёкий гул мусоровоза. Му Цин вдруг подумал, что это, наверное, самый странный момент в его многовековой жизни. Сидеть на крыше с душой собственного подопечного, нарушив половину заповедей, чувствуя, как внутри что-то оттаивает — то, что он считал замёрзшим навсегда. И понимать, что обратной дороги, возможно, уже нет. Даже если Фэн Синь выживет. Даже если они больше никогда не увидятся. Что-то уже изменилось — в нём, в них, в самом устройстве мира. — Му Цин, — снова позвал Фэн Синь. — Что? — Ты останешься? Если я... если я выживу. Ты останешься моим ангелом? Му Цин посмотрел на небо — туда, где за облаками, невидимые отсюда, сияли райские сады. Там его ждала бы вечность — правильная, спокойная, чистая. И пустая. — Я никуда не уйду, — сказал он и понял, что это — обещание. Самое настоящее, какое только может дать ангел. — Пока ты жив — я буду рядом. Фэн Синь улыбнулся — светло, как тот самый рассвет, который только начинал разгораться за их спинами. И ничего больше не сказал. Они сидели на крыше, свесив ноги вниз, и смотрели, как город просыпается. Ветер стих. И в этой тишине Му Цин впервые за многие века почувствовал не странное томление, а тихое, ровное спокойствие. Рядом с тем, кого он, возможно, уже начал любить. Возможно? мысленно поправил он себя. И не нашёл сил отрицать.