Массачусетс, я люблю тебя

We stopped at perfect days and got out of the car. The wind glanced at her hair. It was as simple as that. I turned to say something-

Р. Бротиган

      Нора сказала ему не двигаться, но он все равно не хотел этого делать. Может и не мог — слабый и душой и телом, он боялся наркотиков как огня, и потому был от них отучен. Униженный и раздавленный, он лежал на организованном Норой операционном столе почти без чувств и ничего не контролировал. С таким же успехом, Нора могла бы приколотить его к поверхности, распять, как Христа, и он бы даже не узнал об этом. Она ковырялась в его ранах, в правом плече, груди; она могла бы пойти еще дальше, вскрыть его, достать до органов, взять себе один, например, для своих ботанических экспериментов — или же для продажи (она утверждала, что находила подпольную лабораторию по разделыванию людей и с тех пор думала об этом каждый день), и он ничего не смог бы сделать. Конечно, не стоило переживать о таком, она не была психопаткой. Так, совсем немного, когда перебарщивала с психо: должно быть, поэтому он не сопротивлялся, когда она повалила его на пол и вонзила иглу с морфином ему в шею. Нет, конечно, это вранье. Она спросила, нужен ли ему морфин, он почти закричал: да, прошу! На самом деле, безразличным голосом, может быть совсем чуть-чуть срывающимся и дрожащим, он сказал:       — Не помешал бы, но давай осторожнее.       — Ага, не доверяешь мне.       — Ну конечно, доверяю, — сказал он с тем отчаянным чувством, с каким, должно быть, русские офицеры, обезумившие от вина, водки и любви, обращались к револьверу с одной пулей в барабане. Нора посмотрела на него, будто он был смешон, и затем он оказался перед ней, не способный пошевелить и пальцем, а она склонилась над его телом с ножом. Ее глаза были почти черными. Конечно же, ему это нравилось. Дикону нравилось все в этот момент.       Ему нравился этот городок, похожий на Сэнкчуари: было что-то игрушечное в этих милых маленьких домах, что-то невинное, детское и мечтательное. Такими Дикон представлял себе людей, живших в то время — глупыми, как эта нежно-голубая краска на фасаде, глупыми, в самом хорошем смысле этого слова. Такой он мечтал видеть Нору, еще до их встречи, но сейчас ему нравилось все как есть. Все, все — город, разрушенный и окровавленный, эта женщина, тоже вся в крови. Ее лицо, бледное, сильно блестевшее от пота, но спокойное и сосредоточенное — лицо человека, которому хочешь доверить свое беспомощное тело, человека, уверенного в том, что делает, терпеливого к чужой слабости и даже доброго. Ему нравился дом, в котором они разместились, потому что он уцелел лучше остальных, и Дикон лежал таким образом, что не видел ни крови, ни мешков с мясом, ни развороченных тел супермутантов — только остатки кухонной мебели, шкафов, целое окно, залитое светом, и Нору. День выдался солнечным, и солнце было горячим на его коже и золотистым в ее волосах. Хороший день. Он ему нравился.       Сознание его покачивало, как на волнах. Но он не спал, в нем зрело ощущение, которое не хотелось называть мечтой, ведь мечта была продуктом его собственной мысли, а в этот странный момент ему казалось, что все находится под властью мысли Норы. Было похоже, что он в капсуле воспоминаний, подключенный к воспоминаниям другого человека, только физически все выглядело, как обычно — он не попал в прошлое, но он попал в ее мысль, в мысль о доме, о ее времени. Бедное существо, скучающее по ушедшему, но даже не догадывающееся, что оно всегда с ней. Дикон всегда думал, что Нора была заложницей в его мире, но теперь он чувствовал: заложник — это он. Его плоть, разрываемая ножом Норы, была не так реальна, как ее мир. Ему вдруг подумалось, что если она съест кусочек от него, то он станет частью этого мира, хотя бы на какое-то время. Эта мысль зачаровала его, потрясла, выбила из него дух и, возможно, несколько слезинок, но он не мог утверждать. Он не знал, говорит ли он что-то вслух, потому ничего не слышал; он плавал в этом мысленном пространстве в тишине и покое, в сладостной неге, почти в любви. В одно мгновение, солнечный свет, ожесточившись, превратился почти в огненный, и Дикон подумал: как в аду. Может, это и был ад, этот маленький городочек, пропахший порохом и кровью, притворившийся, в коварных мыслях Норы, довоенным раем. Так Дикон получил свои раны — ввязался в схватку с демонами и выиграл. Что, если он выиграл, в этот раз? Нора была рядом с ним — а ведь это что-то значит. Вот бы запечатлеть это ощущение и этот день, и эту битву, и это чувство, когда кому-то есть до тебя дело, и это закатное небо, алое, словно кровь на лице Норы — запечатлеть физически, взять это в свои руки, прижать к себе… и держать. Просто держать. Он бы не стал ничего ломать. Как бы ему не хотелось, он бы не стал. Достаточно. Не хочу ничего ломать. Вот что он думал.       К тому времени, как к Дикону вернулось чувство себя и своего тела, побежденный ад выцвел. Краснота выцвела и понежнела до розового, спокойного и милостивого, словно застенчивый румянец на чьем-то дорогом, но почти забытом лице. Тело Дикона почти болело. Он пошевелился, словно морок от морфина это одеяло, которое можно поправить, и Нора зашипела на него:       — Ну все, все!       Он хотел что-то сказать, но ничего не приходило в голову. Он устал. Это даже внушало надежду. Его тело существовало. Он существовал. О чем он только что думал? Он не мог вспомнить. Нора немного суетилась возле него:       — Пришлось прижечь, чтобы стянуть разрезы по краям. Но ты не волнуйся. Все не так плохо, как пахнет.       Дикон сделал несколько попыток сказать ей что-то. Когда его голос стал принадлежать ему, а мысли, наконец, стали красивыми и аккуратными, как слова, он обратился к Норе:       — Все закончилось?       — Да.       Она вытерла запястьем пот со лба. Оно было в крови, как и ее руки, и все размазалось по ее лицу еще сильнее. Дикон спросил:       — Как прошла ампутация, док?       Нора выдохнула и оценивающе уставилась на свое творение. На какое-то мгновение Дикону показалось, что она старается подобрать слова, как положено доброму доктору, желающему утешить своего пациента, но это была Нора, поэтому вместо слов она надавила рядом с его едва затянувшимися ранами. Дикон ощутил это прикосновение, но уже без восторга.       — Знаешь, когда я это все начала, подумала: что за хуйню я творю. Так и думала, пока резала. Но сейчас мне кажется, что получилось неплохо. Думаю, что вытащила все. Ничего не чувствую…       — Что ты делаешь? Пытаешься нащупать пули пальцами?       Это могло прозвучать, как шутка, но она действительно пыталась нащупать пули в его теле пальцами.       — Я пальпирую! — прорычала Нора.       Стискивая зубы, Дикон пробормотал:       — А ты пробовала перед сшиванием посмотреть, что там внутри глазами? Чтобы точно ничего не забыть. Кстати, где твое кольцо?!       — Заткнись. Умник нашелся. Я делаю, что могу. Я ведь не хирург. Рентгена нет, кровоотсоса нет. Столько крови было, ты думаешь, я что-то там увижу?       Наконец, она отпустила его. Вот что она сказала. «Думаешь, я там что-то увижу?» Дикон мрачно подумал: если ты когда-нибудь захочешь рассказать мне о том, как именно проходила операция, я тебя вырублю. Клянусь. Вслух он сказал:       — Ничего. Я рад, что ты оставила голову. Я привыкну жить без тела.       — Забавно, что ты это сказал. Мне сегодня снилось, что тебе оторвало руки. Сразу две, — она улыбнулась так радостно, будто мысли о нем без рук делали ее счастливой. Дикон сглотнул.       — Забавно здесь только то, что я тебе снюсь. Наверное, не можешь насытиться мной в реальности.       Она скривила лицо. Но одно мгновение — почти неуловимое, но шпион в Диконе успел заметить — она смотрела на него задумчиво. Он попытался сесть и охнул. Не от боли, а от ощущения своего тела, непривычного, как будто он провисел за пределами пространства несколько лет, и теперь пространство не могло привыкнуть к нему в себе. Нора придержала его за плечо.       — Морфина? — прочирикала она, как птичка.       — Умоляю тебя… пожалуйста, если я хоть что-то для тебя значу.… Угомонись нахрен.       — Слабак. Размазня.       Дикон все еще чувствовал себя странно, как будто он побывал на грани смерти, ближе, чем когда-либо или даже перевалившись за эту грань. Как будто у него остановилось сердце или вроде того. Но это была неправда, и он жалел об этом. Ведь в этот раз, когда, казалось, смерть подступила к нему, ни холод, ни одиночество, ни ужас перед будущим вечным бесчувствием и несущестованием не терзали его сердце, а наоборот, казалось, что на другой стороне его ждет счастье, как в библейском раю. Он знал, что это препараты. Поэтому Нора, коловшая себе морфин при головных болях, теперь казалась ему немного сумасшедшей. Подобный опыт способен свести с ума человека, это точно. Вряд ли она вообще понимала, где находится. Дикон посмотрел на нее с сочувствием.       — Конечно, там могло что-то остаться, осколки пуль могли застрять в мышечной или жировой ткани. Там уже я не прощупаю. Пальпация, конечно, ненадежный метод, но уж как получилось. Ничего, скоро мы доберемся до нормального доктора. Давай, — она похлопала его по здоровой руке. — На диван. Обопрись на меня. Живо, давай.       — Ладно, ладно. Не тяни…       — Я тебя тащить не собираюсь.       — Ноги не слушаются. Я после религиозного откровения, ты можешь быть терпимее?       — Боже, это всего лишь морфин. Соберись уже.       — У меня тело ребенка, что я могу еще сказать. Улетаю даже от парацетамола. Нет, нет, это правда, у меня легкий недобор веса. Я думаю, ты бы могла поднять меня на руки, это было бы не сложно. Могла бы и протащить… А что такого?       Она опустила его на диван чуть жестче, чем ему хотелось. Впрочем, в деликатности он никогда ее не подозревал. Боль прошла быстро. Морфин не хотел отпускать его. Веки были словно чугунные, а сердце мягче, чем обычно. Он сказал:       — Будь доброй ко мне.       — Я буквально спасла тебе жизнь.       Он хотел что-то сказать, но заснул. Во сне он был маленьким и сильно больным: язык распух, глаза жгло, а тело вздрагивало от холода, но хуже всего было то, что он был маленьким. Маленьким — и беспомощным. Он лежал на кровати, а его в ногах сидел человек, угрюмый и большой, с большими руками и большим лбом, о который билась смиренно, как пульс, одна мысль. Человек смотрел перед собой, но ничего не видел. Он думал и думал, думал сильно и напряженно, и этой мысли, тихой, невыразительной, неизвестной и, наверное, тоже очень большой, Дикон боялся больше всего на свете.       Громкий звук, похожий на взрыв, разбудил его.       — Страйк, — сказала Нора.       Дикон взглянул на нее, но она уже скрылась за углом. Он прикинул расстояние до конца коридора и ухмыльнулся.       — Ты стоишь слишком близко, — сказал он, а затем снова отключился.

***

      Он так и валялся на диване, то проваливаясь в сон, липкий и холодный, как пот при лихорадке, то выныривая из него, разбуженный очередным грохотом сбитых кеглей и пробитой стены. Просыпаясь, на мгновение забывал о том, что видел и чувствовал, как будто и этот сон был неправдой. Но потом все равно засыпал, и опять видел того человека, и, к его ужасу, это было похоже на правду. Это было так похоже на правду, на самую правдивую правду — такую, от которой нигде не спрячешься, но… Бам! — он открывал глаза. Нора в какой-то момент раздобыла книгу и теперь читала и играла одновременно. Она была на взводе, и Дикон все повторял ей: «Я сейчас встану, я сейчас встану», но не вставал. Он говорил: не уходи без меня. Каждый раз он боялся, что проснется и не увидит ее, и всегда знал, что рано или поздно, это случится. С самого их знакомства, может, еще раньше.       Они должны идти. Нужно успеть. Дикон поначалу сомневался, но Нора заразила его надеждой. В этом был весь смысл — они рисковали своей жизнью, чтобы успеть. В какой-то момент, во сне человек обернулся к нему, и Дикон словно увидел себя его глазами — с перекошенным от страха лицом, с выпученными глазами — и проснулся сам. Нора сидела на полу, прислонившись к дивану, и читала, подсвечивая себе пип-боем, а шар для боулинга лежал у нее под коленями. Облегчение накатило, как ласковая волна. Вот оно, торжество жизни. Сон заканчивается, смерть отступает. Это так хорошо. Дикон вдруг обрадовался тому, что выжил. Он погрузился в милосердную темноту, теплую, почти горячую, а когда проснулся, Норы уже не было.       Некоторое время он прислушивался. Он видел через дыры в стенах свет, но не зеленый, к которому так привык, а тепло-золотистый и трепыхающийся, словно светлячок, застрявший в банке. Это было на улице. Сам дом был тих и пуст. Темнота внутри него стояла такая, какую Дикон иногда боялся; словно это в голове что-то отключалось, само от себя, и он оставался по-настоящему один, по-настоящему. Как в открытом космосе. Уже давно он этого не чувствовал. Дикон встал и ткань, которой он был накрыт, соскользнула на пол. Он пощупал ее. Какая-то старая довоенная тряпка, влажная от его пота. Она пахла, как больная псина.       Спина болела. Рука онемела, как будто его шутки об ампутации были не шутками. Он пошевелил пальцами — двигались нормально. Сейчас ему казалось, что вытаскивание пуль было не так уж к спеху, но это решала Нора. Боялась инфекции или того, что пули войдут еще глубже. С Диконом бывало и похуже, но она, естественно, не поверила. Когда его глаза привыкли к темноте, он отыскал свою винтовку, прислоненную к спинке дивана, затем выглянул в окно. Отряд Братства, спасший их жизни, расположился в соседнем доме. Они что-то готовили на огне, скриптор, молодая девушка, смеялась, запрокинув голову и прикрыв рукой глаза, солдат в силовой броне светил на нее налобным фонариком. Норы с ними не было.       Как же он привык к пип-бою. Но глаза уже вспоминали темноту. Его рюкзак лежал на журнальном столике, под ним — листок бумаги. Дикон посветил зажигалкой. Это была страница из книги, должно быть, последняя, так как половина текста отсутствовала. На пустом месте было написано карандашом: «Времени нет. Если не вернусь на следующий день — найди труп и сними пип-бой. Если не вернусь, значит виновато психо, как ты и предсказывал. Нора». И все. Дикон погладил пальцем последнее слово. Он поднял глаза выше и прочел напечатанный текст: «Я бродил вокруг могил под этим добрым небом; смотрел на мотыльков, носившихся в вереске и колокольчиках, прислушивался к мягкому дыханию ветра в траве — и дивился, как это вообразилось людям, что может быть немирным сон у тех, кто спит в этой мирной земле». Аккуратно сложив листок, Дикон засунул его в карман джинсов и какое-то время держал руку там.       Тело все же болело. Болела рука, спина, даже нога — все с правой стороны. Рюкзак и винтовку пришлось повесить на левую, но он так долго не протянет. Что ж. Последний стрелок Уэст-Эверетта. Хотелось достать ковбойскую шляпу, которую надевал, когда притворялся минитменом, но времени не было. Хорошо, что сейчас ночь, если повезет, она его скроет. И у него есть стелс-бой. Дикон попытался приложить винтовку к плечу — медленно, криво, болезненно, но не думала же Нора, что он останется сидеть на месте? Она написала ему почти предсмертную записку, но даже в ней не смогла смягчить свой тон, стать более чувствительной и сердечной. Они были напарниками. Он должен найти ее, чтобы высказать, как сильно ею недоволен. Он должен найти ее.       Он нашел ее прямо в дверях. Столкнулся с ней почти лбом ко лбу. Нора отшатнулась от него и выругалась. Она тяжело дышала. Дикон не смог придумать ничего остроумного и просто спросил, тоже слегка задыхаясь:       — Ранена?       — Нет, — сказала Нора, положив руку на грудь. — Нет, нет. Просто запыхалась. Быстро бежала. Куда собрался?       — За пип-боем, конечно.       Нора сделала вид, что не услышала. Она все еще держалась за сердце, медленно втягивала в себя воздух, затем выпускала его сквозь зубы. Дикон смотрел на нее и почти не верил, что так легко отделался. Как будто он еще спал, а Нора была его сном. С того момента, когда она столкнулась с ним плечом в Добрососедстве, случайно и чуть болезненно. (— Совсем обдолбался? — рыкнула она. — Еще один утырок).       — Долго же я спал.       — Недолго. Я бежала так, как никогда в жизни. Хотела успеть. Да и испугалась в одиночку. Дикон, — она взглянула на него с жалостью. Дикон все понял.       — Жаль. Потеряли время с этими пулями.       Она покачала головой.       — Он окоченел. Все равно не успели бы.       Дикон ей поверил. А почему нет? Нора была на него не похожа, она ничего не скрывала. Если скрывала, то за закрытым ртом, как нормальные люди; обычно была неразговорчива, что ж поделать, поболтать любила только под наркотиками, но она никогда не врала. Поэтому так к нему относилась: «Я поверю тебе, если ты хочешь, если тебе это важно. Мне несложно». Она сказала это так, будто существование в двух реальностях, материальной и концептуальной, было для нее осознанным решением. Но потом Дикон понял, что ей просто плевать.       — Рейдеры? — уточнил он светским тоном.       Нора кивнула.       — Как твоя рука?       — Как будто на бейсболе потянул…       — Тепловатый, — она дотронулась до его лба.       — Брава, доторесса Нора. Теплый значит живой. Я даже могу двигаться и иногда говорить. Неплохая работа. Хотя с последним ты что-то начудила и теперь приходится проталкивать слова сквозь зубы.       — В смысле тебе сложно говорить? Ну, в это, дружочек, я точно никогда не поверю.       — «Я мастер молча говорить, я всю жизнь мою проговорил молча и прожил сам с собою целые трагедии молча…».       — Я устала, — сказала Нора. Она вся съежилась от холода в своей огромной куртке, снятой когда-то с мертвого пилота Братства. — Поможешь разогреть «Бламко»? Поспим чуток, а потом к доктору. Мне бы самой винт не помешал бы…       — А мы не можем подмазаться к твоим дружкам в соседнем доме? Нажарили с десяток щенят, и фасолью залили — запах аж до сюда долетает. Мы им все-таки жизнь спасли.       На эту шутку Нора все-таки усмехнулась.       — Они не едят мутировавших существ. Супермунты, черт бы их побрал. Можешь вообще поверить? Почти нас достали, — дрожащими руками, Нора схватилась за бочонок с оставшейся зловонной жижой супермунантов, и Дикон помог вынести его на улицу. В духовке она нашла котелок, который попыталась протереть не заляпанной кровью частью майки, той, что ближе к груди. Дикон пошевелил еще тлеющие угли, затем подул на них. Они стали ждать, пока нагреется вода.       — Это просто пиздец. Мы весь день тут пробыли. Зажали нас со всех сторон, — Нора относилась к тем людям, которым становилось легче при проговаривании всего случившегося или неслучившегося, всех мерзких деталей и травматичных подробностей, ну, или может, она все-таки была немного адреналиновой наркоманкой, в чем Дикон ее давно подозревал. Однажды она спрыгнула с крыши дома, без какой-либо на то причины, даже не улыбнувшись, когда получилось не сломать ноги, и не проронив ни слова. Остальную часть дня она всеми силами старалась не прихрамывать, и они никогда не поднимали эту тему. — Тебя здорово задели. Ты отключился?       — Нет, просто немного полежал и поразмышлял над ситуацией.       — Меня заблокировали в доме. Сразу два мутанта перекрыли мне выход. А домик-то маленький.       — Я видел, — сказал Дикон. Слышал, точнее: рев мутантов, долгую автоматную очередь. Нора не пользовалась автоматами, только подаренным им пистолетом, и винтовкой, бесполезной в ближнем бою. Потом он слушал тишину. Он не помнил, о чем тогда думал или чувствовал. По правде говоря, он не относится к тем людям, которым становилось легче от обсуждения произошедшего. Ему вообще не хотелось думать обо всем этом. Он всыпал смесь из упаковки в кипящую воду.       — Домик был маленьким, да. Заваленным. Дурачкам даже развернуться было негде. Один из них своего же прорешетил. Я даже на адреналине устала, — она зевнула так, что хрустнула челюсть. — Все-таки мы бы не выбрались, если не Братство. Нас хорошо прижали.       — Да, а не ты ли говорила, что они не стали присылать отряд, когда ты бегала по их делам, как самый верный, восторженно повизгивающий солдатик?       — Во-первых, нет? Не говорила. Ну, я однажды их вызывала, и они действительно не прилетели. Потом я узнала, что их подбили неподалеку. Нехорошо вышло. Было расследование.       Смесь снова закипела, и Нора принялась искать посуду в кухонных шкафах, сушилке, в уцелевшем серванте.       — Во-вторых, мне не нравится твой тон. Повизгивающая псина? Я даже человеку, пережившему клиническую смерть, не разрешу так с собой разговаривать. Расслабься, чувак.       — Я сказал, солдатик. Мне вообще тоже многое не нравится.       — Ого-го, — она вернулась к нему, зажав в руках разноцветные миски для салата, с крошащимися зазубренными краями, улыбаясь при этом немного угрожающе. — Интересно было бы послушать. Но давай-ка ты прикусишь язычок до завтра.       — Так точно, мэм! Прошу простить мою дерзость, мэм!       — Если что — я ничего не хочу слышать про Братство. Ешь свои макароны, Дикон.       Дикон только вздохнул. «Бламко» пах как древняя старушка с подагрой. Он не смог съесть и половины. Через некоторое время Нора сама подала голос:       — Когда я училась в школе, этого городка здесь не было. Тогда это еще был Молден. Мой первый парень был отсюда. Он работал в «Айриш прайд индастриз».       — Неплохой поцик был, славный малый, а? — у Дикона был ужасный ирландский акцент, но Нора все равно усмехнулась.       — Он был таким… свои, скорее, назвали бы его маппетом. Он был не то, чтобы глуповат… Просто все делал на автомате. Был таким не очень вдумчивым. Да нет, конечно, он был глупым. Я обращалась с ним, как сука.       — Да ты что? Сложно такое представить. Наверное, он действительно действовал тебе на нервы. Не то, что другие.       — Он меня на выпускной пригласил, а я не знала, что надо делать с парнями, типа, можно ли им отказывать? Поэтому согласилась. Он хотя бы был добрым. После школы мы еще пару раз ходили на свидания, он даже домой меня пригласил. Точнее, заставил приехать к нему на работу, а затем отвез меня к себе. Облизал мне шею, но до губ так и не добрался — я не далась. Мне стало стремно, и я ушла, навсегда. Такие вот первые отношения. А какие были у тебя?       Дикон улыбнулся ей, но внутри все словно свело судорогой.       — Было дело, бегал за одной девчонкой-мусорщицей… Сильно мешал ее бизнесу. Ну, ты знаешь, перед всеми сомневался в качестве ее товаров, флиртовал в смысле. Она разбила мне голову куском арматуры, которую не смогла продать. Подумала, что убила меня и попыталась закопать в землю.       — Как сурово.       — Да. Нам было по восемь.       Нора наложили себе добавки. Дикон попытался придумать еще одну светскую тему для разговора, но внезапно у него не получилось. Он замолчал. Он вдруг подумал, что, если в этой тишине раздастся взрыв или любой другой громкий звук, как сегодня, у него остановится сердце. Через силу — он не врал! — через силу он выдавил:       — Я должен был послушать себя, свои ощущения. Я хотел согласиться с Каррингтоном, но засомневался. В итоге мы чуть не погибли сегодня.       — Если бы да кабы, — отмахнулась от него Нора.       Дикон уставился на нее, внезапно сильно взволнованный. Для каждой ситуации, для определенного времени, он играл соответствующую роль. Джон Д. — человек, стоящий у истоков, жесткий и прагматичный, знающий цену тому, что они делают, знающий, сколько стоит на кону. Дикон, вспоминающий лицо того синта, осознающий ценность человеческой жизни. Дикон, после уничтожения Коммутатора, растерянный и поникший, готовый сдаться после каждой новой смерти одного из его людей. Для Дикона, дежурившего у Убежища 111, один неизвестный человек был проектом, который мог просто не выгореть. С Норой Дикон был ее совестью, он был тем, что уравновешивало ее цинизм, безразличие и жестокость. Но сегодня, этим днем, этим вечером, кем он был? Мечтателем, глупцом, человеком, готовым рискнуть своим делом, рискнуть другим человеком, прихлебателем Норы, человеком, попавшим под ее влияние? Ее другом? Нет, Нора была его проектом, нет, не проектом — напарницей, помощницей, коллегой, ведь друзей у него быть не могло, не должно, а как же дело? Дело дороже всего, но нет ничего дороже человеческой жизни. И Нора не была коллегой — он поставил на нее все. Нет, определенно, она его проект, человек со своими трагедиями, которыми он пользуется, как инструментами. Но и сочувствует ей, конечно же. Он несколько раз испугался за нее сегодня. Испугался, что вся его работа пойдет прахом? Или того, что он опять будет виновен в чей-то смерти? Испугался, что останется один? Роли рассыпались, как карты из колоды. Никаких больше фокусов. Нора даже не смотрела на него, но Дикон еще никогда не чувствовал себя настолько уязвимо. Он потянулся к стелс-бою, просто дотронулся до его корпуса, и тихо вздохнул.       Нора бросила на него взгляд. Она была красива — Дикон с его развитым эстетическим чувством никогда не боялся признавать подобное, но долго смотреть на нее все равно не хотелось. Во всем ее облике, как ржавчина на металле, проступало нечто настолько неприветливое — надменное и раздраженное, как будто она всегда думала, что ее разыгрывают, не только Дикон, но и весь мир. Хотя сама с людьми она была мелочна и злобна. Именно Нора защищала Стоктона перед Каррингтоном, только чтобы на весь Банкер-Хилл проорать: «Так ты говоришь про синтов?». Нора, которая совала под нос Рикки Далтону пип-бой с счетчиком гейгера, чтобы поиздеваться над ним и над их правилами. Нора, которая просила Эйч Ту не размазывать сопли, которая сказала Опекуну взять в себя руки, «ты ведь знал на что шел!», и которая сказала (Дикон никогда не забудет ее скучающее лицо и голос, в котором не были никакого чувства): «Я не верю, что кофе-машину или отвертку можно поработить». Это была Нора. Именно она сказала Каррингтону: «Он может быть еще жив. Нельзя оставлять его, он может быть ранен». Зачем она это сказала?       Дикон знал, что в ней больше доброты, чем она показывала. И все же теперь ему казалось, что его водят за нос. Ему захотелось вытащить из кармана ее предсмертное письмо и бросить ей в лицо.       — Ты ведь наемник, Нора, — сказал он мягко. — Я знаю, я называю тебя боссом или напарником, но ты ведь помнишь, что работаешь на мою организацию?       Нора недоверчиво усмехнулась.       — И что?       — В смысле, мне не нравится, когда ты принимаешь решения, не поставив меня в известность. Ты знаешь, что я не заноза в заднице и что позволю тебе примерно все — от стирания личности синта для Института до прослушивания радио минитментов. Но уходить в самоволку? Здесь я провожу черту.       Нора скривила лицо:       — Чего? Позволишь? Ты, типа, бесишься, что я сама сходила Дрозда нашла? Бред какой. Спасибо лучше сказал бы.       — Ты получаешь крышки?       — В самоволку! Вы же не армия, мать твою! Какая муха тебя укусила?       — Ты получаешь крышки, снаряжение и лекарства от нас, что не так с этим вопросом?       — Все? Я помогаю вам. Ты мне не начальник. Совсем с ума сошел. Я хожу, куда хочу.       — Без меня ты можешь ходить или ползать, можешь даже полетать, сидя верхом на винте винтокрыла, но, когда мы на операции, я несу за тебя ответственность.       — Пф-ф, ну и бред.       Дикон встал на ноги, почти не оступившись, довольно твердо, и выхватил тарелку с лапшой из ее рук.       — Перед этими металлическими банками ты как собачка, будешь на цыпочках прыгать. Прыгнешь и для меня?       — Прекрати. Сказала же, мне не нравится сравнения с собаками. Дай сюда тарелку.       — Але-оп, Нора?       — Чего тебе нужно?       — Не делать глупостей. Не отмахиваться от меня, как будто я говорю что-то не по делу. Ты — то, что связывает нас с Институтом, и мы ставим на это все. Понимаешь? Все. Ты не можешь просто колоть себе это дерьмо и делать, все что вздумается.       Нора тяжело дышала. Она встала, и Дикон даже опомниться не успел, как раненую руку пронзила боль — он ахнул и выронил тарелку. Нора схватила его чуть ниже локтя, ниже его ран, но боль от ее хватки прошлась, как горячий ток, по всем мышцам руки. Лапша расплескалась на его ботинки.       — Ай, Нора!       — Забирать еду у людей в этом мире — дешевая и глупая демонстрация власти. И кровавая. Обычно заканчивается хуже.       Дикон отпихнул ее от себя.       — Не строй из себя варвара. Как будто сама не вчера родилась. Боже, как больно. А как же дипломатия?       — Я устала. И макарон больше нет. У меня после психо аппетит повышается.       — Возьми мои.       Нора села, набычившись. Дикон немного пожалел о своей вспышке ярости, но он вдруг понял, что хотел сказать на самом деле.       — Совсем от морфина мозги расплавились. Это у тебя проблемы с препаратами, а не у меня. Мы каждый день, блядь, рискуем. Каждый день может стать последним, а ты выбрал именно сегодня, когда все хорошо, когда я сама без проблем закончила начатое? Пока ты дрых без задних ног. И ты мне не начальник, хватит этой хуйни. Я делаю все, что вы мне говорите. Сраный Банкер-Хилл — я так и знала, что ты распиздишь все, а мы договорились справиться с этим вместе!       — Я знаю, что ты все еще дуешься, знаю — и я бы так хотел тебя чем-нибудь побаловать, чтобы ты, наконец, отпустила эту ситуацию. Дать тебе какую-нибудь погремушку, чтобы отвлеклась. Пойми, мы не могли рисковать. Четыре синта. Целых четыре синта. Мы говорили об этом. Без Подземки их отправили бы обратно.       — Я бы что-нибудь придумала. Да и притом — это четыре синта, а ты знаешь сколько их там? Сотни! Не знаю, может больше. Меня ведь почти… Столько людей погибло. Ладно, похрен. У меня уже мозоли на языке обсуждать эту тему. Больше такой чуши не исполняй. Что это был за тон? Кого ты из себя изображал? Я тебя не боюсь и не стану бояться. Только не тебя.       — А может быть и стоило бы.       Нора так сильно сжала салатницу, что отломился еще один кусочек оранжевого пластика. Дикон покачал головой.       — Я тебе ничего никогда не сделаю. Я не про это. Просто есть вещи, которые ты обо мне не знаешь.       — Ой, да ладно.       — Нет, я серьезно. Я хотел бы рассказать.       Первое время она слушала его рассказ с полуулыбкой. Как и всегда. «Ну что, ты и правда был таким плохим?» — спросила она глубоким голосом, полным издевки. Когда он рассказал про убитого им синта, она нахмурилась: «Зачем ты мне это рассказываешь?», и он честно ответил: «Хочу снять груз с души. Прости, ты мне просто под руку попалась», и тут же прикусил язык. Он хотел, чтобы она ему поверила. В этот раз — он хотел. Когда он рассказал про Барбару, Нора посмотрела на него задумчиво. «Я не знала», сказала она зачем-то, как будто вообще о нем что-то знала. «Какой она была?», «Красивее ее никого не существовало». Он посмотрел на Нору. Это была правда. Красоту Нору можно было описать словами: всю ее изящность и тонкость, и нежную зелень глаз, и то, как она скучающе прикрывала розовые веки, когда ее что-то выводило из себя, и то, с каким капризным видом надувала нижнюю губу, потому что знала, что ей это шло. В ней было что-то от довоенной актрисы. Дикон не смог бы описать, насколько красива была Барбара, но она была наполнена красотой до краев. Нора могла спорить о существовании души сколько угодно, она могла пытать Глорию тестами Тьюринга, пока та ей не вмажет — но, когда Дикон смотрел на Барбару, он видел эту спокойную, тихую, нежную глубину, теплое и ласковое сияние, заполнившее всю, до самого мизинчика, ее совершенную форму. Когда Нора сравнила синтов с отверткой, Дикон почти отшатнулся от нее. Он, к своему стыду, на самом деле не был мастером слова, но это была красота. Настоящая, от которой заходилось сердце.       Когда он рассказал, что случилось, Нора ожидаемо остановила его.       — Дикон, — сказала она сердито. — Ты ведь говоришь серьезно? Или на этом моменте ты собираешься сказать, что это еще одна тупая шутка или как ты это называешь. На эту тему ты мне свои уроки преподавать не будешь, ты понял?       — Я знаю, знаю, я заслужил это. Нет, я говорю правду. Ты знаешь, что я говорю правду, потому что я бы не смог обмануть тебя в этом. Ты бы все поняла.       Она нахмурилась, но позволила ему продолжить. Она отложила тарелку и слушала его так внимательно, что он опустил глаза даже в очках. Это было тяжело, но что его пугало, он не знал. Что все вернется — нет, не так — он никогда не забывал. Нет, он боялся, что ужас вернется в свою первоначальную форму, жесткую и непримиримую, как клетка с лезвиями внутри. Может, он боялся реакции Норы, ну конечно, он ее боялся, хоть она и знала, что такое боль потери и вряд ли пнула бы лежачего — вот только Дикон не был лежачим: он ходил, дышал, говорил всякие глупости, странно радовался тому, что его глупости находили забавными, он ел, спал, когда хотелось спать, на что-то надеялся, и пули, застрявшие в его теле, вытаскивали прямо на месте, в общем, он жил. В отличие от невинного человека, которого он убил и Барбары, которая умерла из-за него. Он пнул бы себя, он никогда не переставал пинать себя. Но то, что это могла сделать Нора — напугало его вдруг до чертиков.       Он был трусом. Нора закурила, но вряд разволновавшись от его рассказа. Она просто всегда делала это после еды. Когда он рассказал, как отомстил за смерть Барбары, она посмотрела на него задумчиво, но затем чуть скривилась. Не поверила, подумал Дикон. Что ж. Справедливо.       — Сам не знаю, почему продолжаю врать. Хотя, может, и знаю — что они подумают, когда узнают о том, что я сделал? Кем я был? Никто не знает, вот так я и примазался, заполз туда, как змея, и сижу, как влитой. Все на своих местах, а я вру и вру, и они даже не знают, кто я. Они шутят об этом. Но они правда не знают.       — Если бы ты им рассказал, они бы простили тебя, — сказала Нора с беспечной уверенностью. — Понадобилась время, кое-кто из вас слишком принципиальный. Но это все в прошлом. Ошибки молодости.       — Да, с кем не бывает. Эти убийства по молодости. Ничего особенного.       — Дикон. Зачем ты мне это все рассказал?       Дикон достал страницу из книги, со словами Норы на ней. Он перечитал их, перечитал напечатанный книжный текст. От них веяло чем-то прохладным, он захотел обратно под вонючее одеяло.       — Когда я нашел это, конечно, я сразу понял и принял мысль о том, что ты можешь умереть сегодня. И я еще кое-что понял. Что не пошел бы за Дроздом. А ты пошла. Если бы ты умерла — Нора, давай я сразу скажу честно, я думаю, что ты сама это знаешь: я восхищаюсь тобой. Без шуток. Это ужасно. Но иногда нормально. Наверное, ты мой друг, потому что я иногда думаю о том, как мы состаримся вместе, и мы реально будем вместе, не на заданиях, а где-нибудь в городке вроде этого, отстроенного, обустроенного, сидеть на лавочке, смотреть на закат или типа того. С бутылочкой пива. Если бы ты умерла сегодня, меня бы это расстроило. Очень. Но ты должна знать, что когда я тебя встретил, я хотел толкнуть тебя. Так, чтобы ты упала на землю.       — Настолько сильно?       — Да. Чтобы ты чем-нибудь ударилась. Головой, например, но не так, чтобы кровь пошла или было какое-нибудь сотрясение. Просто лицом по земле, чтобы поцарапалась кожа.       — Тогда бы пошла кровь. Господи, Дикон, — вопреки своему возмущенному тону, она улыбнулась.       — Ты бесила меня до трясучки. Я вспомнил об этом, когда нашел записку. Я ставил себя выше тебя. Считал, что я лучше. Ты наемник, отличный, и меня слушаешь, чаще да, чем нет, ну просто прелесть, но ты точно не одна из нас. Я больше принадлежу этим ребятам, чем ты. Вот как я думал. На твоем фоне я лучше. Нет, не лучше — просто в отличии от тебя, я из Подземки. Я на своем месте, это — мое место. Научу тебя всему… Покажу, как все серьезно. Понимаешь о чем я?       — Не совсем, — веки Норы слегка прикрылись.       — То, что я все еще был аферистом. Это ты была агентом. А я просто примазался к тебе. Один я ничего не стою.       — Не думаю, что это правда…       — Сегодня я не вру. Каррингтон, которого ты так любишь — нет, не отрицай это, я знаю, что ты его обожаешь, так что заткнись, просто помолчи еще чуть-чуть — твой любимый Каррингтон сказал, что это пустая трата времени, а ты сказала: «надежда еще есть». Ну, или что ты там сказала. В общем, ты пошла за нашим агентом. Не хотела терять человека. Я вспомнил, как там, в Коммутаторе, ты посмотрела на меня, склонившегося над телом одного из наших, впервые за этот день без улыбки. Я навсегда запомнил твой взгляд. А теперь получается… Что ты заботишься о наших больше, чем я. Весь такой готовый расшибиться за своих людей — не пошел бы. Если бы ты умерла, я бы снова остался один. Теперь с этой мыслью: «я хотел, чтобы она расшибла лицо, потому что смеялась над нами, а затем она пошла спасать агента и погибла. За нас. Я хотел, чтобы она расшиблась». Как бы я с этим жил?       — Зачем ты так драматизируешь? Ты бы привык. Как и ко всему плохому в своей жизни.       — Я знаю. Знаю. И я даже не прошу твоего прощения. Ты простишь меня, но я все равно буду виноват.       — Ничего все равно не случилось. Я жива. Хорошо, что ты сказал это — что ненавидел меня. Теперь я умру, держа это в уме, и тоже с некоторыми претензиями к тебе. Тебе так будет лучше?       — Да. Так лучше.       Костер под котелком совсем затух. Комната стала темнее. Нора не включила фонарик на пип-бое, и Дикон больше не мог видеть ее лица. Это было странное чувство. Сидеть так в темноте и говорить такие вещи. Она специально не включала фонарик?       — Хорошо поболтали, — сказал он вдруг. Прозвучало неловко, но он чувствовал, как на сердце стало мягче. Это был уже не морфин.       — Дикон, теперь я скажу пару слов. Вряд ли они как-то повлияют на тебя, не такой уж я для тебя авторитет, — он слышал улыбку в ее голосе. Наверняка, самодовольную. — Ты — хороший агент. И человек. Я думаю, что ты лучше меня, в нравственном смысле. Можешь мне не верить, но я тоже тобой восхищаюсь. Ты делаешь очень много для Подземки, так много для синтов — иногда я даже не понимаю тебя, насколько ты веришь в свое дело — и как по мне, ты давно искупил свою вину. Подземка без тебя — слушай, мне нравятся эти ребята, но они ничто без тебя. И без Глории и Каррингтона. Не обижайся, но Дез — дура. И ты им нужен. Ты на своем месте. Просто подумай над этим. Постарайся принять эту мысль, потому что она конструктивна и может помочь всем вам.       — Я не могу свергнуть Дез, если ты об этом. Но спасибо. Спасибо, что ты это сказала.       — Какие мы с тобой милые. Аж зубы болят. Если что, можешь снова врать. Ты бы снял свои очки, чтобы посмотреть мне в глаза?       Она уже начала баловаться, но Дикон все равно снял очки, потому что комната была черной, как уголь.       — Ты все равно меня не увидишь.       — Ты смотришь мне в глаза?       — Я не вижу примерно нихрена. Где твои глаза?       — Слушай, откуда идет звук. Там мой рот. Чуть выше глаза. Нашел? Ну и придурок.       — Ты можешь просто включить свой фонарик, безумная женщина.       — Нет, не надо, ты наверняка испугаешься, и твои маленькие паникующие глазки сделают тебя настолько непривлекательным. Это будет сниться мне в кошмарах. Вот просто посмотри на меня. А я тебя немного вижу, кстати. Твои очертания. Ты рассказал мне все это, чтобы я тебя увидела и любила именно такого, какой ты есть, разве нет? Все так просто.       — Может быть, — сказал Дикон. Он уже ни в чем не был уверен. — Любить меня, конечно, необязательно. И уважать тоже. Я просто хочу быть хорошим напарником.       — Меня в тебе все устраивает.       Дикона чуть-чуть трясло, Нора сидела так, что ее стопы прижимались к его коленям, он проголодался, но не так сильно, чтобы не заснуть. Глаза слипались.       — Как рука? — спросила Нора, и ее голос тоже звучал мягче обычного. «Будь доброй ко мне», сказал он ей несколько часов назад, как будто приходилось ее доброту выпрашивать. Ее доброта была случайной, почти капризной, и это бесило Дикона, потому что он никак не мог просчитать ее логику. Но она могла быть доброй. Конечно, могла.       — Болит. Как и все тело почему-то. Иногда что-то задевает мою ногу — и мышцы начинают сжиматься, болезненно, по всему телу, пока не дойдут до ран. Ты можешь пощекотать мне пятку — там тоже зародиться импульс и пойдет по всем мышцам до руки. Представляешь?       — Ужас какой. Но да — я представляю. Я дам тебе ибупрофен. Если не хочешь морфина.       — Спасибо. Ты настоящая куколка.       — Фу. Никогда не используй это слово в мой адрес.       — Конечно. Тигр.       Она стала рыться в сумке, а Дикон проковылял в ванную. Он снял с себя майку, которую носил под рубашкой и смочил ее водой. Рубашку надел на голое тело. Нужно что-то придумать с его кожаной броней — очередь от минигана прошлась по его руке, как застенчивые мурашки от первой влюбленности, легко и естественно. Это не дело.       — У тебя все лицо в крови. Наверное, моей. — Дикон подал ей мокрую майку. Ему вдруг захотелось вытереть ее лицо самому, но от этой мысли в животе стало тяжело и тоскливо.       Нора издевательски хмыкнула и протянула ему таблетку. Он проглотил ее без воды и стал доставать спальный мешок.       — Давай вместе на диване, — сказала Нора чуть взволнованно. — Он раскладывается.       — Это неудобно и тесно. Ты пнешь меня по больной руке, — это была неправда. Нора спала в одном положении, всегда, протянув руки вдоль тела, как солдат или уложенный кем-то мертвец.       — Мне холодно, — протянула она почти жалобно.       Ей всегда было холодно. Она говорила, что это идет изнутри. Но ночь действительно была прохладная, и Дикон вздохнул, засовывая спальный мешок обратно в сумку. Нора с усилием вытирала лицо его майкой. Ее волосы возле лица тоже слиплись от крови.       На разложенный Диконом диван, она притащила одеял, пледов, покрывал, может, даже чехлов от мебели, и они легли спиной друг к другу, быстро убаюканные в этой горячей колыбели. Сознание Дикона уплывало, на этот раз естественно. Он лежал в удушливой жаре, вспотевший, мокрый и истомленный, чувствуя себя обласканным и довольным.       — Это я должен был исчезнуть в один день, — сказал он, не понимая даже, что говорит вслух. Это была правда. Он думал об этом так часто, и чем сильнее он привязывался к Норе, тем сильнее ему хотелось взять стелс-бой и исчезнуть, растворившись в ночи. Это он должен был сбежать. Даже не оставив записки. Настоящую правду так не расскажешь, да и не нужно ей ее знать.       — Ты говорил что-то подобное под морфином.       — В итоге сбежала ты. У нас все шиворот-навыворот. Или я теряю над тобой контроль.       Нора тихо хмыкнула.       — Я управлял тобой. Всякими кодовыми фразами. Я владею гипнозом. И некоторыми этими, — продолжал он как в бреду. — Ментальными манипуляциями. Есть некоторые фразы, в которых порядок слов, количество букв и звуков… голос и интонации могут влиять на мозг человека. На его сознание — включать его или выключать… заставить делать что-то против своей воли или… заставить говорить правду и даже вызвать галлюцинации. Это, конечно, не мой уровень, но я изучаю техники. Пытаюсь развить этот навык.       — Какая кодовая фраза заставит тебя замолчать, — пробормотала она слабым голосом. — Умоляю, спи.       Жар будто вырывался даже из его дыхания. Он был как дракон из сказок. Наверное, это привидится ему во снах. Дикон хотел заснуть и видеть сны — он больше ничего не боялся. Или боялся, но уже других вещей. Вещей, которых он тоже не мог контролировать. Ему захотелось улечься на Нору всем телом, прикрыв хвостом.       — Не исчезай так больше, — сказал он как можно тверже, надеясь, что звучит убедительно. — Не уходи. Ладно?       — Ладно, — сказала Нора после небольшой паузы. Дикон вдруг понял, что она соврала.