Массачусетс, я люблю тебя

      Дикон писал отчет. Глория избавлялась от тел — дезинтегрировала их оружием врагов, но так было лучше для всех. Тела бы можно было оставить или похоронить после, без спешки, но после чего — победы над Институтом? Смешно так рассуждать, окруженному трупами агентов и сбежавших синтов. Но станцию еще можно будет использовать. Хоть как-то. Она бы им пригодилась, может, в лучшие времена, в которые, он надеялся, они еще верили. Оставить тела — оставить их дух тут навсегда. И дело было даже не в запахе. Вся оставшаяся Подземка может так же не пережить эти дни, и разложенные тела агентов и несчастных синтов, только-только познавших вкус свободы, уже некому будет хоронить. Как и их.       «Оправдались наши худшие опасения. Институт уничтожил Тикондерогу. Все, кто находился там, погибли. Были задействованы охотники — один ликвидирован, другой — ранен, телепортировался при нас. Тикондерога — или то, что от нее осталось — была полностью зачищена. Полное разрушение инфраструктуры и ресурсов. Среди убитых значительная утрата — Хай-Райз. Потеря данного актива отрицательно скажется на нашем потенциале. Необходимы срочные меры. Прежде чем Институт инициирует дальнейшие атаки на нашу сеть и активы».       От последних строк он так разозлился, что сильно схватился за лоб и поцарапал кожу. Какие громкие слова. Он дописал, злобно заостряя углы в буквах. «Скорее строй телепорт, Дез». Подумал вымарать, но не стал. Он сжал кожу пальцами, пока кровь из царапины не проступила сильнее.       — Я все, — сказала Глория, и в ее хриплом голосе нельзя было распознать настоящего чувства. Он был каменным. Даже лицо ее окаменело, больше прежнего. — Надо теперь найти какие-нибудь контейнеры или ящики, чтобы сложить туда прах.       — Я сам это сделаю. Отнеси отчет Дез, отдохни немного. Мы придумаем, что нам дальше делать.       — Я вообще-то рассчитывала, что вы уже знаете, что делать. Боже. И как ты собрался собирать их во что-то? Ты же не знаешь, чей пепел кому принадлежал.       — Это правда. Пойдем, покажешь мне, где кто лежит.       — Я не всех их знала…       — Опишешь внешность, что-нибудь такое.       — Как ты это все запомнишь?       — У меня хорошая память. Действительно хорошая. К тому же, у праха от дезинтеграции тоже разные, особенные оттенки.       — Очень смешно, Дикон. Или ты не шутишь?       На выходе из спальни агентов она указала на пепел — это Зуб. Никто не знал, зачем он выбрал эту кличку — зубы у него были как зубы. Чуть поменьше, чем в среднем, но бывало и хуже. В холле две кучки — Коммунистка, и сам Хай-Райз, прикрывший, буквально, Тикондерогу своей грудью. На верхних этажах произошло самое массовое сражение, там же они нашли Охотника. Синтия — ее Дикон не знал и сожалел об этом — она была явно синтом с чувством юмора, Гектор, Петра, какой-то мужчина-синт латинской внешности, Лиззи. Глория указывала на кучки и Дикон решил сначала он разберется с ними, потому что забудет. Глаза его уже слипались. Еще два синта и один агент на нижних уровнях. Там полегло много первого поколения, крутые, видно, были эти ребята — ПиЭл, Светлячок и белая женщина, и никто из них не знал, синт ли она или агент. Но какая, впрочем, разница?       — Всех запомнил?       — Да. Я займусь этим сразу же.       — Плохой день для нас, Дикон, — сказала Глория, как будто они держали бокалы с алкоголем, чтобы сказать похоронную речь.       — Так всегда бывает, разве нет? Плохие дни. Потом наступают хорошие. Не вешай нос, Ангел Смерти.       — Ты думаешь, нас кто-то сдал?       — Кто-то да проболтался, с кем-то спутался, может слежка была уже давно.       — Я, наверное, дойду до Старлайта. Оповещу их.       — В Содружестве усталость — плохой друг. Можешь подремать здесь пару часиков.       — Я здесь точно спать не буду. И медлить больше нельзя.       Он подумал, что эта шпилька в его адрес, но отвечать было нечего, на этом и расстались. Дикон не был привередой, поэтому стал зачищать станцию от тел, а когда закончил с последними — теми, кто первыми встретили Институт — ушел спать на второй этаж. В общую спальню. Он так устал, что ударился об дверной косяк, когда заходил в комнату, и заснул почти сразу же (через тридцать минут, примерно). Проснулся посреди ночи, темной, глубокой; ему снилась сегодняшняя перестрелка, но в ней все были живы, как будто они успели — он и Хай-Райз стояли плечом к плечу, обмениваясь шутками. Дикон понял, что разбудил его шум. Он все еще помнил, каково это — быть шпионом. Его слух был настроен, как специальный аппарат.       Он прислушался. Тихо. Недобитых не было, он точно это знал. Институт прислал еще один отряд? Было бы больше шума. Одного охотника? Охотникам нужны были синты, а не то, что осталось от организации — прах и шпион, который проебал все. Скваттеры, рейдеры, мусорщики? Или…       В каком-то смысле ее можно было назвать мусорщицей — она сама так к себе обращалась с непонятным для него удовольствием. Сравнение с этими бродягами делали ее почти счастливой. Он проверил второй этаж, затем спустился на нижний уровень, где они держали старое ненужное барахло — сломанных роботов, консоли, столы и парты; там же ходили в туалет. В одном из них он ее и нашел, ковыряющуюся в шкафчике зеркала над раковиной. Он почти не удивился: она всегда оставляла заначки там, откуда ее не гнали, и они часто ходили сюда передохнуть. Нора его еще не видела, Дикон подумал спрятать пистолет, но раны от ее ногтей на его лице заныли, и он решил оставить его хотя бы для вида. Ее заколки ломались одна за другой. Какого черта она выбрала шкафчик в туалете тайником для своей заначки? Зеленый свет пип-боя освещал всю уборную, но, когда Дикон прислонился к косяку, Нора, глубоко погрузившись в процесс, все еще его не замечала.       — Какого хрена, блин… Вот черт. Тупые руки.       Дикон издал смешок. Понабралась фразочек у Кейт. Нора резко шарахнулась от него, наткнулась на раковину, потеряла равновесие, и упала, сильно приложившись подбородком об унитаз. Коробка с заколками полетела на пол — дзинь, дзинь, дзинь — они все попадали на кафель. Дикон сморщился и спрятал все-таки свой пистолет. Ему не хотелось никаких лишних конфронтаций — только чтобы она убралась отсюда. Или, черт, — пускай занимает все это место. Упарывается здесь или что угодно. Ему все равно нужно выдвигаться.       — Жива? — спросил он без особого энтузиазма.       — Блядь, голова кружится, — она встала, цепляясь за унитаз — просто картина века. Ее волосы стали по-настоящему длинными и свалявшимися на затылке. Она посмотрела в отражение зеркала, и ее глаза забегали по нему, будто она увидела что-то на своем лице, что заинтересовало ее.       — Очевидно, что ты уже сломала замок. Теперь его только ломом выбивать.       Нора вдруг с силой ударила кулаком по стеклу. Зеркало подалось тем силам, что у нее остались, и она просунула свою окровавленную руку внутрь шкафчика.       — Ментанты, психо, и нахрена мне… вот же сука. Твою мать! Сука!       Она заплакала. Дикон беспомощно и почти потрясенно взирал на эту сцену. Нора никогда не плакала в его присутствии. Никогда. А случалось с ней за все время их недолгого партнерства всякое дерьмо. Она снова села на пол, уткнувшись в колени. Он, конечно, не кинулся гладить ее по головке, но постарался добавить мягкости в свой голос:       — Это пройдет… Денечка через три. Ты будешь, как новенькая. Ну, точно будет чуть лучше. Ты знаешь, это пройдет.       — Через три? — прорыдала она. — Я не хочу этих трех денечков, черт возьми, я, блядь, умираю от этой боли! Эти три дня — все равно что три месяца в концлагере!       Дикон покачал головой.       — Всего три. Это мало. Любой способен выдержать три дня.       — Что ты… — она утерла опухшее лицо рукой, замазав слезы кровью. — Что ты вообще здесь делаешь? Где все? Спят? Разве не должно быть дежурных или кого-нибудь, кто…       — Ты вполне способна догадаться, где все. И что тут произошло.       — Они прислали отряд? Вот черт. Подозревают меня?       — Не все вертится вокруг тебя, Нора, — сказал Дикон раздраженно.       Она криво усмехнулась на это сквозь слезы.       — Хотела бы я, чтобы это было так. Но я сама виновата. Сама во все впуталась. Надо было сразу всадить себе пулю из револьвера Келлога в тот день, когда нашла Шона. Я всегда думала, что закончу именно так. Не знаю, почему откладывала.       — Ой, ну все. Заканчивай жалеть себя. Нам всем сейчас приходится туго.       — Я никого из вас не сдавала. Можешь, передать этой пизде Дездемоне. Я ничем перед вами не провинилась. Вас надо было тоже сразу оставить, психов. Вам приходится туго — продолжайте плясать под дудку этой змеи и тогда вас всех…       — Нора. У меня нет настроения слушать твое ворчание. Обычно есть, но сейчас извини. У меня был плохой день. Ладно, — он спустил очки на глаза и поправил рубашку. — Сейчас мне нужно идти и пытаться защитить те крошечки, что от нас остались. Всех последних психов. А ты держись, скоро снова встанешь в строй. Братство нуждается в тебе. — он отдал ей честь.       — Пошел ты. Если бы я была в Братстве, ты бы тут передо мной не стоял. Вас там тоже выслеживают. А я как- то даже следы заметала, за это можно под трибунал попасть. И никакой, сука, благодарности. Вы все стояли и смотрели на меня, как на бесполезный ресурс. Весь огонь из глаз пропал. Да-да. Спасибо, что хоть метлой не вышвыривали.       — О чем ты, мать твою, говоришь? Тебя никто не выгонял из Подземки — ты ушла сама! Зачем я вообще с тобой разговариваю. Очевидно, у тебя ломка. Ты бредишь.       — После того, как меня выгнал Институт, Дез на меня чуть с кулаками не набросилась. Мне пришлось уйти. Она считает, что я тебя отвлекаю, что я специально все проебываю. Думает, что я за других, да? Ведь думает так?       Дикон почесал царапину на лбу.       — Нора, это называется паранойя. Психоз. Это пройдет через три дня. В среднем. Давай, увидимся как-нибудь. Может быть.       Он попытался уйти, но она схватилась за его штанину и снова зарыдала.       — Что ты делаешь? — спросил он почти брезгливо.       — Почему ты меня ненавидишь? Она что-то обо мне сказала? Убедила в чем-то?       — Нора, — сказал Дикон, присев, чтобы их лица оказались на одном уровне (и чтобы отцепить от себя ее руки). — Ты тогда убежала из Штаба, сказав каждому — каждому! — какую-то гадость. Я все равно шел за тобой, чтобы видеть, что ты не попала в неприятности. Я кричал тебе, умолял остаться с нами. Что я получил в ответ?       Нора оставила его штаны в покое. Она зажала кнопку фонарика пип-боя, и свет погас. Мрачным, сухим, как кость, голосом она сказала:       — Пощечину.       — Еще вцепилась в мое лицо ногтями, а, в конце концов, плюнула в меня.       — Про плевок я не помню. Это, должно быть, случайно.       — Нет. Это было намерено.       — И что теперь, я уязвила твою гордость? Из-за вас меня выперли из Института и Шон, он… он сказал, что отныне я его враг. По мне будет открыт огонь. Там. На поверхности.       — Я знаю. Ты кричала об этом. Конечно, виноваты в этом мы. Сами мы процветаем, живем свои лучшие годы. А огромный робот, способный расхерачить все Содружество, уже разговаривает и приглашает тебя на свидания. Я прав? Как человека, внесшего самый значимый вклад в его создание.       — В ремонт. Он уже был создан. Еще до войны. Блядь! — вдруг взвизгнула она. — Как же больно! Мои ноги! Плевать мне на этого робота. Братство Стали… да пошло оно к черту!       — И я пошел, — Дикон встал, но почему-то помедлил. В очках и в темноте он почти ничего не видел, и казалось, все его тело еще вибрирует от ее крика. Оно словно вобрало этот отчаянный звук в себя. Это произвело на него впечатление. Нора была… Нора никогда так себя не вела. Что, если она и вправду приставит пистолет к своему виску или сердцу?       — Значит, ты тоже считаешь, что я для вас нихрена не сделала? — всхлипывала Нора. — Я дала вам Старлайт, Переулок, Солнечные коммуны, я жопу рвала, чтобы найти какие-то ресурсы по приказу ПАМ… Не моя вина, что вы стали разваливаться еще до меня.       — Но ведь ты тоже с этого что-то получила?       — Что? Крышки? Это ничто. Ты сам все видел и знаешь. На них даже патронов нормально не купишь. Или ты имеешь в виду себя? Нашу c тобой великолепную дружбу? Знаешь, у меня до Нейта никогда не было друзей. Мама не разрешала приводить никого в дом, у нее были мигрени. О, я всегда мечтала о друге, Дикон, как вовремя ты появился!       — Ладно. Если хочешь поругаться, я тоже могу пару слов сказать — ты была нужна нам. Вот в чем был смысл нашей дружбы. Ехидничай, смейся, но да, я тебя использовал. Ты, наверняка, догадывалась об этом. Такие дела. Если ты опустила руки — извини, мне пора двигаться дальше. Было приятно с тобой познакомиться.       Нора тихо рассмеялась. Этот звук, в темном, пустом, отныне заброшенном помещении, прозвучал слишком зловеще.       — Лжец. Захотел меня в свою команду, а потом привязался. Это я ушла тогда. А ты бежал за мной. Потому что тебе больше не все равно. Ох, Дикон. Ты привязался ко мне. Ты больше ничего от меня не скроешь. И от меня не скроешься. Я у тебя, как заноза в заднице. Или в сердце?       — Вот бы мне твоего самомнения, — сказал Дикон, и холодок прошелся по его спине.       — Верю, что ты хотел использовать меня. Я знала это. Маккриди сказал, хоть вы и кучка психов, но союзники нам не помешают. Мы с ним всю дорогу до вашего Далтона шушукались и издевались над тем, что ты там говоришь. Я поверить не могла, что это все серьезно. Я тоже тебя использовала, ясно?       Дикон ахнул, но слабо, даже не стараясь. Она вдруг пнула его по голени, но так слабо, как будто снова поймала его на лжи, как обычно бывало. Чуть чаще она ударяла его кулаком в плечо или грудь со смехом или наоборот — чрезмерно злобной гримасой.       — А теперь ты страдаешь, да, из-за своих друзей, из-за того как вы лажаете. Ты лажаешь. Без меня особенно. Но с кем об этом поговорить? С Дез? Хотела бы я на это посмотреть. С Глорией? Она так же плюнет тебе в лицо, хотя чистая. С кем еще…       — Кстати, про страдание… Включи свет и создавай эффект присутствия, или сразу же набегут рейдеры или супермутанты. В таком состоянии, боюсь… Ты облажаешься.       Это заставило ее заткнуться. Наконец. Дикон развернулся, и ориентируясь на ощущения, попытался проскользнуть к лестнице, не натыкаясь на вещи. Он был на самых первых ступеньках, когда Нора закричала:       — Если ты меня оставишь, и я облажаюсь, то больше ты меня не увидишь. Вы никогда не попадете в Институт! Те заметки может расшифровать только один человек — и он мой кореш. Без меня вы не справитесь!       Дикон поднялся и остановился в холле. Он покачал головой.       — У меня нет на это времени.       Чуть спустившись, он прокричал в темноту.       — Я могу остаться всего на один день. Приходи в себя быстрее. Я буду досыпать наверху.       Но он так и не смог заснуть до самого рассвета. Они действительно как будто доживали свои последние дни. Это ощущение конца сгустилось над ним и вокруг него, и даже внутри него — как копоть. Ему было тяжело дышать. Он подумал, о том, как еще недавно Нора спала на соседней кровати, а сейчас она копошится в туалете, плачет, утираясь окровавленной ладонью. Как же быстро все пошло к черту… Черт, ее ладонь. Она сильно порезалась. Нежный розовый свет только занимался над горизонтом, когда Дикон спустился к ней обратно. Он застал ее, с запачканными штанами, бледную, почти без чувств. Он слегка похлопал ее по лицу.       — Ты жива?       — Что? Я, да. Да. Пока что. Я обделалась.       — Я учуял. Это, конечно, пиздец, как ты могла, — она взял ее за руку, чтобы осмотреть ее: из нее все еще сочилось много крови; в мягкой ткани между костяшек застряли мелкие осколки стекла. Воняла Нора жутко. Он, задержав дыхание, встал, настроил душевую систему и провел молнией по комбинезону Братства.       — Вставай. Я вытащу тебя из этой штуки.       Она, непривычно покорная, поднялась, придерживаемая Диконом. Он спустил комбинезон к ее щиколоткам. Вместе с ним ее трусы.       — Давай, приподними ноги. Сначала одну, вот так, да. Теперь вторую.       Нора снова заплакала.       — Ну, все, все. Вторую ногу, пожалуйста.       Он засунул ее в душевую кабинку, сам взял в руки лейку и поводил ею между ног.       — Можешь тоже участвовать в процессе. Протри между ягодиц и под ними, — но Нора все плакала, пытаясь прижаться лицом к стене душевой. — Ладно, хорошо, бывший партнер и совсем не мой друг, я сам буду вымывать твое дерьмо. Конечно же. Бывшие напарники всегда так делают.       Между ягодиц он, конечно, залезать не стал, но смыл все, что оставалось на поверхности: сами ягодицы и ноги, затем провел душем по заросшему белым волоскам лобку, по груди, плечам и руке, смывая кровь. Нора тихо пробормотала:       — Холодно.       Дикон запоздало подумал, что не принес полотенца.       — Потерпи, — сказал он как можно мягче.       Голую, он провел ее к спальне Хай-Райза. Вытащил из шкафчика футболку, бежевые мягкие штаны, и стал надевать это на Нору, которая замерла, как манекен. И была такой же холодной, если не холоднее.       — У тебя нет какого-нибудь пинцета? — спросил он ее, глядя как ее рука пачкает одеяла Хай-Райза.       — Пинцета? — ответила она заторможено. — Который брови выщипывает?       — Подошел бы и он.       Она вдруг оскалилась.       — А по моим бровям не видно что ли, что я давно этой хуйней не пользуюсь?       — Они у тебя довольно тонкие сами по себе, — ответил Дикон рассеяно. — Что-то там выросло лишнее внизу, но уверяю тебя, на это в Содружестве не обращают внимания. Ладно.       Он достал стимулятор из сумки, ввел его рядом с ранами, и смотрел как ткани, затягиваясь, пытаются сами вытащить осколки на поверхность. Какой-то большой осколок выпал сам, другие Дикон выщипывал своими пальцами, слава богу, тонкими и ловкими. Он даже взял ее заколки, чтобы помогать себе. Нора не издала ни звука. Возможно, где-то в голове, она уже отключилась, хотя ее глаза продолжали оставаться открытыми и стеклянными.       — Нора, ты со мной?       — Нет… — произнесла она очень растянуто и тягуче. — С тобой я больше никаких дел не веду, — это она добавила в своем стервозном стиле.       — А как назвать то, чем я сейчас занимаюсь?       — Ты? Называй, как хочешь. Услышал про портал — так сразу подобрел. Может, отдаешь какой-то долг.       Дикон улыбнулся. Нора все еще была Норой. Он вспомнил, как она выковыривала пули из его тела — очередь из минигана прошибла броню, и пули зашли слишком глубоко. Стимулятор бы их не вытащил. Он закончил с рукой.       — Отныне мы в расчете.       Она взглянула на него, и он заметил, что она умудрилась запачкать кровью и волосы. Но это было не так важно.       — Оставайся здесь и попробуй отоспаться. Сегодня вечером тебе уже может стать лучше.       — Не станет. Все только начинается, — она легла на кровать, подогнув под себя ноги. — Черт, как все сводит. Я не смогу заснуть.       — Значит, будешь знать, если к тебе кто-то вломится.       — Ты оставишь меня так? Я буквально насрала себе в штаны.       — Я останусь тут до вечера. Ночи. Как мы и договаривались. Потом уйду. Хочешь есть?       — Ненавижу еду. Больше никогда не буду есть, — она растирала себе ноги и бедра.       — Довольно удобно для жизни в Содружестве.       — Для меня еда никогда не была проблемой. В крайнем случае, я могу перейти на людей.       — Знаешь, я в курсе, что у тебя ломка, и ты мыслишь чересчур радикально, но я почему-то тебе верю.       — Можешь, поискать у них в аптечках что-нибудь? Что может облегчить боль? Что угодно.       — Они забрали все запасы. Но ладно. Может, я, что и упустил.       Он снова покопался в медицинском отсеке. Может, вдарить ей по затылку, и тогда ее вырубит?       — Я введу тебе немного морфина из своих запасов, — сказал он, когда вошел в комнату. — Только немного. Используй его с умом.       — У тебя все это время был Мед-X! — она аж вскочила в кровати. — Дай мне весь!       — Тогда ты будешь валяться здесь дольше. Ты растянешь страдание. Нора, послушай меня.       — Почему ты так сжался? У меня нет сил драться с тобой. Введи мне столько, сколько хочешь. Я буду послушной, — она снова забралась на кровать, как ребенок, ждущий сказки на ночь. Он сел поближе к ней, и она сразу протянула руку.       — Только немного. Остальное я спущу в унитаз.       Нора промолчала, только поджала губы и отвела взгляд, когда он вводил ей морфин.       — Теперь спи, — сказал он, поднявшись.       — Может, все-таки оставишь на всякий случай?       — Я уйду, и ты введешь всю дозу. Потом опять будешь срать себе в штаны, пока кто-то не решит, что это хорошее место для жительства. Кто-то плохой. Если ты понимаешь, о чем я.       — Ты можешь взять его с собой, — ответила она, и ему послышалась какая-то многозначительность в ее голосе.       — Просто спи, — вздохнул Дикон. — Как захочешь есть, позовешь. У меня есть консервы.       Она сморщила лицо.       — Нормальные консервы, из болотников. Вкус приятный.       — Не действует, как должно. Все равно болит, а должно обезболить немедленно, — она обхватила себя руками. — Посмотри, — она кивнула на свои руки. — Так и трясет. Сейчас начнутся судороги.       — Сейчас станет чуть лучше. Все будет постепенно. Ложись. Ломка пройдет быстрее.       Он вышел, но не стал закрывать дверь до конца. Он прошелся до своего рюкзака, поел, а потом прижался к основанию кровати головой. Лоб защипало. Душа у него кипела, но он не мог, обессиливший от своих неудач, распознать какое-либо чувство, заваренное в этом котле. Наверное, ему было жаль Нору. Жаль, что все так вышло. Жаль, что как только ей станет лучше, они снова разойдутся. Им ее не хватает. Черт, он действительно собрался сидеть с ней все это время, так ведь? Какой дурак. От него не было никакой пользы. Он вспомнил, что услышал о ней именно здесь, в этой комнате. Одна из сбежавших, странноватая, эксцентричная, любящая брить свою голову, в то время как брил свою Дикон, синт рассказывала истории, и одна из них была про спящую проклятым сном женщину. В холодном-холодном гробу, глубоко-глубоко под землей. Он заинтересовался этим, бог знает почему. Она рассказала то, что знала. Что эта женщина важна для Института. Бывший ученый? Он сам нашел Убежище. Все сходилось. Коммутатор на тот момент был еще жив и процветал, но он все время проводил рядом с ним. В нем вызрело чувство, что все теперь наладится. Что кто-то придет и откроет Убежище или она выберется сама. Она могла знать, как попасть в Институт. Или кого-то, кто знает. Когда дверь открылась, Дикон занервничал и засомневался в своей идее: она была резидентом Убежища. Он, конечно, сразу к ней не подошел, только выслеживал и смотрел, насколько она может быть полезна. Надо, наверное, было подойти к ней раньше. Он не знал, что бы это изменило. Нора и так помогала им. А он чуть раньше сказал, что она ничего для них не сделала. Это неправильно. Он должен ей. Как проект, она оправдала себя. Он прошелся рукой по голове, заросшей слишком длиной щетиной. Надо было побриться. Надо было подойти к ней раньше и предложить свою помощь. Когда она выбралась от Келлога, ее лицо было полностью обезображено, и он даже подозревал, что у нее сломана челюсть. Надо было подойти к ней раньше. Ее руки были такими холодными, когда он просовывал их через рукава. Он оставил ее там на полу, затем мыл ее в холодной воде. А ей всегда было холодно. Слишком долго она лежала в своем ледяном гробу. Дикон вздохнул.

***

      Как было предсказано, трое суток ее ломало. Она полностью уничтожила комнату Хай-Райза, бросалась вещами в стену или в Дикона. Плакала и рыдала, и он никогда не видел столько соплей. Она умоляла его положить ее страданиям конец. Давала подаренный им пистолет ему в руки и, захлебываясь слезами, наставляла его себе на лоб. Дикон тогда отшвырнул пистолет. «Делай это сама, если так хочешь». «Я не могу, я боюсь, я слишком слаба», и снова, рыдая, бросалась на кровать. Она не могла лежать на ней ровно, все время дергалась, сбивала одеяла, ложилась с другой стороны, скатывалась, вставала на колени, как перед молитвой, положив туловище на матрас, подремывая несколько спокойных минут. Потом снова вскакивала, пытаясь снять с себя всю одежду, потому что та «душила ее», потом голая, вспотевшая бегала по всему зданию, к зеркалу в туалете, в медицинский отсек, открывала все шкафчики, раздвигала все полки, попавшиеся на ее пути. Она нашла охладитель с надписью «Светлячок», и Дикон не успел остановить ее. Она вынула руку, все покрытую человеческой пылью, и даже замедлилась на минуту, будто задумавшись о чем-то. «Это надо развеять», сказала она назидательно, и Дикон подавил смешок. «И лишь костная пыль встанет в вихрях вечерних, светлым эхом взовьется в прохладной ночи», сказал он. «Ты не Валентайн», сказала она, поморщившись. Потом она просила еще морфия, но он сказал, что спустил его, хотя он все еще был в его кармане. Она попытался толкнуть его, но запнулась о собственную ногу и упала. Она наблевала себе на кровать, хоть он и принес ей какое-то металлическое ведро, и ему пришлось нести ей новый матрас и одеяло. Она сразу легла на него, обессилившая, и он завернул ее в одеяло, как Христа в саванн или младенца в пеленку. Он бы хотел найти смирительную рубашку, а лучше смирительные штаны, хотя он не был уверен, что такие существуют — но как бы это облегчало его участь! На третий день она спала очень долго, и он все время оставался рядом, ходил по коридору туда и обратно, иногда заглядывая к ней, чувствуя, как сильно колотится сердце. Он устал. Он сел у двери, откинув голову на косяк, и вдруг задремал. Проснулся от того, что-то ледяное дотронулось до его руки. «Холод пробрался в мою постель, холод пробрался внутрь меня, достал до самой сути», как будто он писал стихи в сне, и это последнее о чем он подумал, прежде чем проснуться. Нора сидела на корточках, от нее воняло рвотой, но взгляд был осмысленным. Она снова встряхнула его.       — Дикон.       — На связи, — сказал он, старясь как можно мягче высвободить свои руки. — Ты как?       — Нормально. Очень устала.       — И не говори, подруга.       — Ты бы прилег на кровать, — сказала она так нежно, что он резко засунул руку в карман, проверяя на месте ли шприц с морфином. Он был там.       — Мне надо идти к своим.       — Не ходи. Я еще слишком слаба.       — Понятно. Еще и не в своем уме. Нора, которую я знаю, никогда бы не призналась в своей слабости.       — У меня больше ничего не осталось. Никакого смысла в жизни. Я здесь, но я все еще та Нора, адвокат в декрете, только что родившая ребенка. Кстати, молоко у меня пропало. Прям насовсем.       — Э-э-э… Я приму это к сведению.       — Молока было много, грудь болела и приходилось сцеживаться. Поэтому оно не пропадало так долго.       — А, ясно.       Нора вздохнула и поднялась с корточек.       — Значит, не хочешь говорить про мое молоко. А ты знаешь, что я однажды попросила Маккриди помочь мне с этим, а мы тогда даже не были друзьями.       — Э-э, нет, не знал. Вау. Он — хороший парень. Не бросил женщину в беде.       — Да, это было немного странно. Но у него когда-то была кормящая жена, и он знал про эти штуки. Он так же помогал и ей.       Дикон промычал что-то. Одобрительное, как ему показалось. Он не знал, чтобы делал в такой ситуации — обратись Нора к нему с просьбой отсосать ей молоко. Нора усмехнулась и слегка пнула его по ноге.       — Ты становишься молчаливым и несмешным, когда устаешь.       — Тук-тук.       — Кто там?       — Чистота.       — Какая еще чистота?       — Чистота сознания. И я собираюсь остаться тут надолго!       — М-да.       Нора снова прилегла на кровать. Она смотрела в потолок, прикусив нижнюю губу, задумавшись о чем-то.       — Шон хорошо брал грудь. У меня с ним не было проблем. Я думала, что буду кормить его очень долго.       Дикон снова промолчал. Что он мог сказать? Она знала, что ему жаль. Он знал, что ее чувства сильно мешали в их деле, но ему было жаль.       — Знаешь. Шон… Он родился раньше срока, — сказала вдруг она ясным, чистым и сильным голосом. — Я не хотела беременеть, но не отказалась родить, потому что хотела стать для Нейта хорошей женой. Хотела быть всем тем, чем не стала моя мать. Всей той разницей, что лежит между нормальным человеком и ею. Она была злой, бешеной сукой и родила меня без охоты. Я, конечно, ей мешала. Я должна была стать активным, жизнерадостным ребенком, но от ее криков быстро смолкла. Она бесилась от того, что ей приходилось тратить на меня время. Папа не помогал, а труд нянечек презирал, поэтому не платил за них. Как же я ее бесила. Я боялась ее. Мы с ней так похожи внешне. Я была уверена, что разделю ее судьбу — бог знает, что это были за мысли. Но я хотела быть другой. Хорошей. Я забеременела случайно, Нейт был так счастлив, но потом спросил: «Хочешь ли ты этого ребенка?». Я улыбнулась, как мама улыбалась гостям, и сказала: «Конечно, милый». И ненавидела себя за это. И ребенка. Думала, что он появится и все испортит. Тогда-то Нейт и увидит, кто я на самом деле. Увидит, что я, на самом деле, дочь своей матери. Что во мне нет терпения. Что я способна любить только его — потому что он полюбил меня, когда я думала, что никто не может. Но все это не будет иметь значения. Я буду срываться и на нем, и ненавидеть тоже.       Шон родился раньше срока, и мог не выжить. Я только мельком его увидела, его крошечное тельце, эту свесившуюся синюю ручку с руки врача, и мне стало жаль его, так жаль, и я почему-то подумала про себя — я родилась огромной, разорвав все материно отверстие, и, может, я действительно не заслуживала любви. Раньше я никогда не задавалась этим вопросом, но тогда подумала: как же может человек жить, если его никто не любит? Я вспомнила мать — ее побои, царапины, крики. Я родилась большой и громкой, но Шон… Он был таким маленьким и тихим…       Нам его показали. Я подумала: Господи, какой маленький. И его уже ненавидели, все семь месяцев. Бедное существо. И какое одинокое. Я подумала: что я наделала? Как я могла позволить себе такое? Он ведь он ничего не просил. Не просил быть здесь, подключенным к маске. Он не просил появляться на свет нелюбимым. Это был мой выбор. Мое сердце раздулось внутри меня. Наполнилось кровью. Было тяжело дышать. Я заплакала. Я плакала так, как в детстве, когда никто не видел. Плакала, потому что вдруг поняла — это не просто жалость, это любовь. Я бы полюбила его, даже не будучи его мамой. Не знала, что могу чувствовать что-то так сильно. Я почти помешалась там. Я задыхалась от слез и говорила с богом, умоляла его, говорила: Господи. Если на земле есть что-то святое, что-то благостное, что-то, о чем мечтают и к чему стремятся все, кто в тебя верит, то это материнская любовь к детям. Мир полон страданий. И все спрашивают: «Господи, почему?» А если бы он отвечал, он наверняка сказал бы: но Я дал вам детей. И тогда я просила его: Господи, пошли на меня все кары свои. Но возьми всю мою любовь, надели ее силой и спаси это дитя. Он не должен быть так одинок — и теперь у него есть я. Я позабочусь о нем, я так о нем позабочусь... Я правда мыслила не очень здраво. Мне было стыдно, но что поделать. Мне было так его жалко. Он был очень маленьким, ты бы видел... Лежал потом у меня на животе… Это ведь было совсем недавно. Странное чувство.       Когда она говорила, своим низким, грудным голосом, Дикон закрывал глаза и чувствовал ее голос физически, всем своим телом. Как он дрожит в нем. Когда она замолчала, ему стало очень одиноко. Он знал, конец этой истории. Он знал, что ребенок выжил. И знал, что он скоро умрет.       — Нора, — сказал он слабым голосом, но он хотел это сказать, хотел, чтобы и его голос звучал в этом темном склепе. Ему нужно было, чтобы его слова достигли ее. Хотел бы он, чтобы его голос, как живительная влага, вдохнул в Нору хоть какую-то долю облегчения, как измученному жаждой человеку облегчил бы страдания глоток воды. — Нора…       — Мы должны уничтожить Институт, — сказала она, и это то, что он должен был написать в отчете. Всего четыре слова. Но они горели в нем, шипели, словно кожа, встретившаяся с огнем.       — Я знаю.       — Объединимся. Я — генерал. Возьму своих людей, ты возьмешь своих. Пускай Либерти Прайм рушит все, что сможет. Они хотят пробурить вход через землю — я поняла это. Пускай. У меня есть силовая броня. Мы проскочим внутрь, спасем синтов и ученых. Я поговорю с Шоном. Попробую убедить его уйти с нами.       Дикон прикрыл глаза.       — Это сложно. Нужно будет скорректировать план. Но это сложно.       — Ты думаешь, я не знаю? Но это все, что нам остается, — она рассеяно дотронулась до своей груди. «Я все еще та Нора», сказала она. Дикон никогда не знал, кто он, но она стояла со своей индивидуальностью и естественностью ровно и твердо на этой кровавой земле.       — Это правда?       — Что?       — Что ты все еще та Нора? — он хотел услышать побольше той непоколебимой убежденности хоть в чем-то, в этом проклятом, поколебимом и беспринципном мире.       — Да, — ответила она сразу же. — Я всегда буду той Норой. Даже если возьму другое имя или буду притворяться другим человеком. Я буду Норой, внутри, всегда. Я все еще хочу выйти на работу. Может быть, я, как Валентайн, открою свою конторку. Хотя кому я буду противостоять? Закона здесь нет.       — Может быть, тебе нужно двигаться на Запад. НКР — умирает. Все это знают. Но вдруг ты сможешь извлечь что-то из этого.       — Не знаю, про что ты говоришь. Набор слов.       — Нора?       — Что?       — Я верю тебе. Что Содружество не поменяло тебя. Этим ты мне и нравишься. Я рад, что тебе лучше, хотя бы физически. Спасибо, что рассказала эту историю. С рождением. Ты хорошая мама.       — Келлог сказал мне то же самое, — она хмыкнула, как будто это было смешно. Вот уж он не думал, что она вдруг вспомнит о Келлоге.       — Никогда не поверю в то, что ты и с ним этой историей поделилась, — пошутил Дикон.       Нора какое-то время молчала, затем сказала:       — Наверное, он тоже видел это в моей голове. Но неважно. Дикон, — позвала она.       — М?       — Прости, что плюнула в тебя.       Воздух был сперт, пылен и даже жарок. Дикон вспотел во сне. Он чувствовал, как пот из подмышки течет ему живот. Он вытянул руку и попытался сказать себе: «Я — Дикон. Это моя рука. Я ничего с ней не делал. Я родился с ней, рос с ней. Она такая с тех пор, как я вырос».       Он встал, подошел к кровати. Нора посмотрела на него. Он ожидал, что в ее взгляде он прочтет беспомощность, заметит тень от боли, физической или душевной, наконец, увидит ее хрупкость и надломленность. Но она смотрела на него хмуро, как будто оценивая его жест. Дикон ни в ком в своей жизни не видел столько силы. Он мог ее оставить. Она была бы в порядке. Ее челюсть быстро встала на место после встречи с Келлогом, да еще так красиво и румяно. Он мог оставить ее. Он просто не хотел уходить.       «Прости, что оставил тебя там на полу. Может, мстил за пощечину». Он немного расстроился, когда она ему зарядила. Но Нора не была настолько сентиментальной. Только, если это не касалось ее сына. Вместо этих слов, Дикон сказал:       — Твои волосы не мешало бы отстричь. Кто-то может натянуть их на кулак в драке.       — Твои тоже выросли. Лучше умереть, чем стать рыжим, я права?       Он подал ей свою руку.       — Так ты поможешь?       Она скривилась, но руку его взяла.       — Брей свою швабру сам. Но — да. В остальном — да. Как будто ты не знаешь. Друг, — она выплюнула это слово, но, слава богу, не в него.