Совсем один

      — Что с ними? НУ!       Генрих, теряемый в догадках о том, что произошло с его друзьями, уже срывался на крик. Увы, ваше величество, сегодня я принёс не самые приятные новости. А когда в последний раз новости в принципе были хорошими?       — Двое уже мертвы, а третий вот-вот испустит дух… — скорбно отвечаю я.       — Кто этот третий? — тихо спрашивает король, стараясь держаться хладнокровно, но я-то всё равно замечаю, как голос его еле дрожит.       — Келюс, государь.       В ответ тишина. Генрих побледнел буквально на глазах, но лицо его всё еще было непроницаемо. Годы обучения королевскому этикету не прошли даром. В любой ситуации правителю нужно уметь носить маску невозмутимости и смотреть на все невзгоды с высоты своего величия. Хотя, похоже, в данную минуту Генриху это давалось очень непросто.       Он медленно отвёл взгляд и, пошатываясь, направился в свои покои.

***

      Прошло уже больше часа с тех пор, как он закрылся у себя в спальне. Некоторые слуги, проходившие мимо его дверей, всё еще шептались о том, что из покоев его величества иногда можно слышать страдальческие стоны. Ах, Генрике… Я же уже говорил тебе, стоит ли портить кровь из-за таких людишек?       Сколько можно охать и ахать? Что от этого изменится? Даже последний уцелевший Келюс не исцелится от твоих слёз, как это бывает в сказках. Нет, надо привести его в чувства. Не намереваясь более сидеть сложа руки, я направляюсь в его спальню через потайной ход.       В королевских покоях царила атмосфера безутешной скорби. Тяжелые бархатные портьеры наглухо закрывали окна, погружая комнату в полумрак. Единственным источником света был тускло мерцающий камин, бросающий дрожащие отблески на потрескавшиеся стены.       На огромной кровати с балдахином, застеленной выцветшим золотым шёлком, ворочался король. Закутавшись с головой в старое потёртое одеяло, он судорожно всхлипывал, горько оплакивая кончину своих фаворитов. Казалось, сама атмосфера этих мрачных апартаментов нависла неодолимым гнётом над сломленным горем монархом, погружённым в беспросветную пучину скорби и печали.       Я на цыпочках подкрался к кровати и сел на самый её край. Генрих почувствовал это движение и резко выглянул из-под одеяла. Глаза его были опухшими и мокрыми от слёз.       — Ах, это ты, Шико. Келюса уже привели? — как будто с разочарованием вздохнул король, обратившись ко мне. Да, это всего лишь я, твой верный слуга, который пришёл разделить с тобой несчастье. А ты чего хотел? Того, чтобы сейчас тут сидел Шомберг, а позади него стоял Можирон, и они бы вместе смеялись над обманщиком Шико, который распространил ложный слух об их смерти? Увы, я поклялся говорить тебе только правду.       — Давно уже. Сейчас с ним Амбруаз Паре.       — Ох, горе мне! Горе! — вновь зарыдал Генрих. — Как я несчастен, Шико!       Верно подмечено. Страдать-то ты умеешь. Поразительно, только вчера мы одержали победу над твоими врагами, а сегодня ты уже льёшь слёзы в три ручья.       — Все мои друзья меня покидают! Я остался совсем один.       Совсем один? Эти слова, неожиданно, пронзили меня до глубины души, хотя, благодаря моей должности шута, мне не раз приходилось сталкиваться с игнорированием от окружающих, будто меня для них не существует, и я всегда относился к этому более, чем равнодушно. Но из уст Генриха эти слова прозвучали, будто смертный приговор. Совсем один он остался… А как же я?! И тут я совершил невероятную оплошность, которую только может позволить себе сделать человек рассудительный — поддался эмоциям.       — Опять ты разнылся, Генрике?! Только и можешь рыдать! Знал бы ты, как я устал это выслушивать!       — Господин Шико! — теперь уже вспылил Генрих. Молниеносная смена настроения — это у них семейное. — Между прочим, Вас сюда никто не приглашал меня выслушивать! Если Вы явились только для того, чтобы наговорить мне таких гадостей, то проваливайте обратно!       Его гнев подействовал на меня даже немного успокаивающе. Ну, слава тебе, Господи, мы вспомнили, что умеем не только плакать. Однако обида всё еще не покидала меня, и я капризно решил настаивать на своём:       — Я тебя не понимаю, Генрих. Для чего я тогда спасал твою жизнь и корону вчера, если сегодня получаю вздохи о том, что ты остался совсем один? Благодарю, ваше величество, Вы по достоинству оцениваете службу верных Вам людей…       Король ничего не ответил и только снова зарылся в одеяло. С минуту в воздухе висело неловкое молчание, пока Генрих всё-таки не прервал его.       — Лучше бы ты действительно не спасал меня, Шико, — горько всхлипнул он.       Это что еще за новости?       — О чём ты, сын мой? — недоумённо интересуюсь я.       — Лучше бы меня и правда постригли в монахи. Тогда бы с облегчением вздохнул народ Франции, который так меня ненавидит. Тогда восторжествовали бы Гизы, которые только и жаждут моей смерти. Нет, если бы меня не существовало… Всем бы точно было лучше. Моим друзьям тоже не пришлось умирать почём зря, ибо они бы были освобождены от знакомства со мной. Зачем нужна эта корона, если она приносит только разрушение чужих жизней?       Услышанное не на шутку напугало меня чуть ли не до дрожи. Я не мог поверить своим ушам. В этот миг меня захлестнули волны противоречивых эмоций, грозя с головой утопить в водовороте отчаяния и ярости. Я уже и сам был готов погрузиться в состояние безысходности, которым король заражал буквально воздух в этой комнате. И в то же время я был очень зол. Зол на Генриха, который ноет о своих друзьях; на этот мир, который заставляет его страдать; зол на самого себя, который ничем не может ему помочь…       — Значит, ты готов так просто сдаться?! — я совершенно перестал себя контролировать. — Разве для того твои друзья погибали, чтобы ты здесь ревел о том, как плохо быть королём? Какой же ты всё-таки эгоист, смотреть противно.       — Ты прав, Шико, — послышался шёпот из-за моей спины. — Я действительно эгоист, не заслуживающий таких друзей… И Господь покарал меня…       Я уже готовился встать с кровати и направиться к выходу, как вдруг Генрих изрёк:       — Но Господь милостив, раз оставил мне тебя, а не забрал вслед за остальными. Прости меня… Ты и правда самый верный и единственный мой друг. Рисковал ради меня жизнью. Я никогда этого не забуду, Шико.       После этих слов он полностью вылез из-под одеяла и неожиданно обхватил меня руками. Генрике, что же ты делаешь? Я и сам теперь готов расплакаться. Шико, ты действительно дурак, раз смел злиться на него. А сам-то ты не эгоист? Заботился о своём задетом самолюбии, а Генриху тем временем и того хуже, чем мне.       Я ответил на его объятие. Бедный мой Генрих. Сколько ты натерпелся и сколько еще предстоит вытерпеть? То ли еще будет? Кое-как я подавил подступающий ком в горле и заглянул королю прямо в глаза. В его большие янтарные глаза. Как ты сейчас прекрасен… Наверное, я никогда еще не видел его так близко. Он обдаёт меня своим горячим дыханием, а я, похоже, окончательно теряю рассудок.       — И ты меня прости, Генрих, — говорю я прежде, чем сливаются наши уста.