Bound

Море, солнце, желто-красный флаг на горизонте. Минхо всегда знал, когда набег будет удачным. Он был суеверен с тех времён, как был мальчишкой десяти лет отроду. Черные кошки, стук по дереву, падающие звезды. Инстинкты укоренились в его крови, как соль и сера в воздухе, когда он впервые решился подняться утром на нос утлого корабля. Он полагает, что это все запах. Доносящийся иногда из океана. Пороха и коряги. Смолы и дёгтя. Он понимал, что это вражеский корабль, когда чуял уголь и дым от их пушек, вздымающихся вверх и скребущих обшивку палубы. Что это торговое судно, когда осязал запах серебра от их добычи или аромат еды, которая могла бы прокормить его команду в течение нескольких дней. А еще он всегда чувствовал что-то сладкое, когда видел желто-красный флаг со знаками Штормхолда, идущий на юго-запад. К Змеиному приливу и порту, где его с нетерпением ждёт декларация, солидная награда и петля с его именем. Возможно, именно это и вывело его из лёгкого сна раньше, чем крик первого помощника после окончания ночной вахты. Голос прозвучал, когда его подзорная труба уперлась прямо в паруса из слоновой кости, трепещущие на слабом майском ветру. Узревшие вражеские члены экипажа к чему-то судорожно готовились. Спеша и отчаянно готовя свою огневую мощь, пока корабль Минхо пробирался сквозь пустынные волны с развевающимися по ветру властными черными парусами. Они приняли его за зловещий образ – олицетворение смерти и той необоримой пустоты, которую она несет за собой. Два выстрела прозвучали в воздухе, и Минхо с ухмылкой вдохнул серу войны, направив мушкет на ворона, следящего из гнезда. Этот запах никогда ему не наскучит. Хотя поначалу смерть была для него чем-то чувствительным. Это был неумолимый кислый запах. Обугленная, гниющая и кровавая плоть. Но с годами и великолепием он стал ценить ее, какой бы отвратительной она ни была. Вместе со смертью пришло золото, торговля и еще больше историй, которые передаются из уст в уста в портах, пабах и, в конце концов, в гостиных каждого из королей и королев различных королевств. Истории о капитане Ли Минхо и кровавой воде, что разливается вслед за его черными парусами. Запах только усилился, когда они поднялись на борт, взяв корабль на абордаж и уничтожили всю команду. Их было больше, но в бою один пират стоит пяти дворян, и если их внутренности не стали единым целым с дымом и солью на палубе, то они связаны веревками, под бдительным присмотром Чана и Сынмина, с пистолетами и взглядами чистой угрозы, которые держат их в узде. Этого сладкого чего-то оказалось достаточно, чтобы заполнить его годовую квоту, когда он осмелился проникнуть в недра военного корабля, находящегося под его контролем до тех пор, пока он считает нужным. Это едва ли перевешивает кислоту смерти и гниль страха, исходящую от рванных вздохов раненых членов экипажа, в которых он увидел себя из-за чего и пощадил. — «Необузданный и статный», — озвучивает его первый помощник строки в письме, которое он стащил у боцмана, пока они шли по корабельным закоулкам. Минхо мельком отметил бочки с порохом и прикрепленные к стенам золотые светильники, которые всегда стоят лучше всего в том порту, куда они направляются. — «Содержать в хороших условиях, предназначен для королевской постели». — Южному? — Западному, — бормочет он, открывая ближайший иллюминатор, чтобы впустить свет и свежесть воздуха. Этого недостаточно, чтобы заглушить запах плоти и пушечного огня, но Минхо смог сосредоточить свои чувства в лабиринте трюма, ориентируясь на груз и каюту принца, который не так давно занимал пространство капитана, что теперь кормит барракуд, наслаждающихся такой теплой водой. — Высокий товар. Если будет сопротивляться, разрешите усмирить? — Отказано, — вздыхает Минхо, закатывая белые рукава у двери с окошком из железных прутьев, поджидавшей их в конце коридора, прямо под кормой. — Ни царапины на его коже. Я слышал, что его запросил лично король, приложив печатку и гербовую печать – значит, он предназначен, дабы его развели. — Давненько мы не ловили товар для разведения, — с веселым смехом вторит ему Чанбин, прислонив к бедру свою саблю. — Мы отправимся на север, когда получим за него золото. — Давай сначала посмотрим на него, прежде чем думать о том, как отправиться на север, — бормочет Минхо, бросив предварительный взгляд сквозь миниатюрные квадратики железа. В солнечном свете, проникающем сквозь щели над палубой, он может разглядеть чистую кожу, закованную в кандалы и прижатую к стене. Ведро. Хлопковое одеяло с кисточками, обернутое вокруг его плеч. Никаких охранников. Никакой стражи. Только железо и достаточно уверенности, чтобы Минхо, сдерживая ухмылку, манящую его губы, отпер дверь и проник в импровизированную тюрьму. Дверь со скрипом отворилась. Две камеры, окутанные темнотой и тем самым сладким ароматом, который разбудил его гораздо раньше утреннего крика. Это прекрасно – олицетворение золота, величия и богатства, превосходящего все его самые смелые мечты. В животе разлилось тепло. Нос прочистился. А глаза часто заморгали сквозь настойчивую пелену, что грозит застлать его зрение, пока он смотрит на свою добычу. Завёрнутый в угольное одеяло и освещенный светом, пробивающимся сквозь доски в потолке настолько, что Минхо разглядел, как его безупречная кожа мягко светится в лучах угасающего дневного света. Несмотря на грязь и пыль, покрывавшую его ноги, в нем было что-то царственное. От него веяло чистотой и тем, что его должен развести король. Он красив, это точно. Губы – такие же пухлые и сочные, как и черные волосы, каскадом рассыпавшиеся по плечам, и эти глаза, горящие неподдельным огнем между капитаном и его первым помощником. Шаги Чанбина испугали его, когда он подошел ближе. Скрип раздающийся из-под ботинок, слишком резко выделяется на фоне его уединенного убежища. — Кто вы? Что вы… что вам от меня нужно? — Спрашивает он, дрожащим, но твердым голосом, переводя взгляд с пола на капитана, что чувствует, как его губы кривятся в ухмылку. Он не увидел человека. Он не видит человека с элегантностью королевской особы и ничтожеством бродяги на улице. Он не видит человека за этими глазами, идеально изогнутыми, словно у кошки. Скорее, он видит огромный мешок с золотом. Тот, за который будут бороться, когда он притащит его на аукцион. Он уже слышит крики и возгласы торговцев. Бартер и крупицы серебра, брошенного к его ногам, чтобы просто оказаться поблизости от этого зрелища скромной благодати. Это прекрасный мешок с золотом, который будет носить его имя – с корабля капитана Ли Минхо, когда за него дадут самую высокую цену. — Как тебя зовут? — Минхо прислонился к обшитой панелями стене, пока Чанбин доставал с пояса перочинный нож и, прикусив рукоять, искал в штанах ключи, которые они украли у капитана, прежде чем выбросить его за борт. Мешок с золотом сверкнул зубами, уходя в непроглядную тьму. — Этот человек задал тебе вопрос, — прорезал воздух голос Чанбина, когда он вынул нож изо рта, отчего по жилам Минхо вновь пробежала дрожь предвкушения. — Я бы сказал, что в твоих интересах ответить на него. — Где капитан? — Он накинул одеяло повыше на плечи, белки его глаз блестели в тени, — Ч-что это? Кто вы? Губы Минхо скривились в хищной улыбке, каждое слово пленника было пропитано этим сладко пахнущим страхом, заставляющим его пульс учащенно биться от волнения.  — Я тот, кто решает твою судьбу, — отвечает он, склонив голову набок. — Будешь ли ты сыт, одет и сможешь ли ты сомкнуть глаза ночью. Тот, кто может отдать приказ, и ты присоединишься к своему капитану в глубинах этого самого моря или получишь что-то гораздо более приятное, чем кандалы, в которые закован. Мешок с золотом перевел ледяной взгляд с цепи, надежно обмотанной вокруг его лодыжки, на стоящих перед ним мужчин. — Теперь… Скажешь мне свое имя? Он сглатывает и немного приподнимается. Часть его тела кажется хрупкой и призрачной, и пусть Минхо знает, что тех, кого он продает, часто лишают питательных веществ в качестве наказания, в ведре у цепи, прикрепленной к стене, лежат стопки гниющей еды. Похоже, этот любитель протестовать, и, возможно, именно это делает его таким увлекательным. — К… капитан этого корабля мертв? — Шепчет он, переводя взгляд от капитана на его первого помощника в поисках искренности, доверия, и если Минхо что-то понимает из своей жизни в море, то это попытка оценить меньшее зло. Возможно, этот, необузданный и статный товар, видит в Минхо именно такую возможность. — Ему понадобится день, чтобы погрузиться на дно океана, — Чанбин продел указательный палец в петлю ключей, покрутив их перед пленником. — Но будь уверен, Морской цветочек, он будет так далеко внизу, что даже свет не отразится от его трупа. Он снова моргнул, и цепи зазвенели от движения его ног. Минхо легко читает таких. В голове у него мелькают мысли – зная, что у него нет ничего, кроме, возможно, лучшего выбора. Минхо не удивлен, когда видит, как мешок с золотом поджимает нижнюю губу, склонив голову и прикрывая глаза, прижимает руки в предложении связать запястья. — Хёнджин, — шепчет он, достаточно ровно, чтобы смириться со своей участью, но пленник слишком растоптан, дабы имя имело хоть немного значения. Мешки с золотом не нуждаются в имени, думается Минхо. Они просто принадлежат Ему. — Ты правильно сделал, что не стал сопротивляться, — бормочет Чанбин, отпирая клетку и снимая с него оковы. — Приятно видеть в этих водах несломленный дух. После того, как его руки связали веревкой, Минхо знает, что тот не сможет больше ничего, кроме язвительных взглядов и недовольных вздохов, что убаюкивают его – проверяя возможности и, может быть, сверкая неутолимой потребностью бежать, что мелькает в его глазах. Но, увы, мешочек с золотом свернулся в красивый маленький клубок, который с торжественным видом следует за ними к выходу из тюрьмы. Когда они неторопливо уходили, Минхо почувствовал, как дёрнулся его нос. Он совсем рядом, его запястья связаны, а предплечье зажато в руке Минхо, и все же, чем ближе он подходит к пленнику, тем легче понять, что это не тот запах, который вывел его из сна. Скорее, Хёнджин не является таким уж сладким. Он мягкий и приглушённый. Как будто его подавляют. Это не тот манящий аромат жидкого шелка, за который на аукционе назначают самую высокую цену. Он далеко не такой выразительный или резкий, каким он представляет себе человека, пахнущего, как Хёнджин. Он все еще востребован на рынке, а то, что мешочек необузданный, невинный и готовый к разведению, обеспечивает ему статус первоклассного товара. Но Минхо не был так легко удовлетворен. Повернувшись на каблуках и оставив пленника с озадаченным первым помощником, Минхо снял с пояса саблю и эхом понесся к камерам в недрах корабля. Он осмотрел камеру, из которой вышел Хёнджин. Ведро с гниющей едой. Цепи. Пыль. Ничего. Но тут воздух прорезал тихий звук всхлипа, привлекший внимание Минхо. Его взгляд быстро переместился на камеру рядом с клеткой Хёнджина. Он ничего не смог разглядеть в тени – очертания едва различимы. Однако манящий аромат ландыша несомненный, он окрашивает темноту светом. Капитан делает осторожный шаг вперед, прищурив глаза от темноты. Может быть, в поисках движения. Может быть, в поисках трупа. Может быть, чего-то такого, что заставило бы его покачать головой, пробормотать, что море окончательно свело его с ума, и покинуть корабль вместе со своей добычей. Но корабль покачивается на волнах, и свет, пробивающийся сквозь обшитый панелями потолок, дрожит, частично освещая темную камеру. Именно там Минхо замечает еще кого-то, свернувшегося в клубок и завернувшегося в одеяло. Его тело, забито в углу, неподвижно и на первый взгляд напоминает кучу сажи. Минхо покрепче сжимает свою саблю и толкает ключ из кармана в камеру. Но это бессмысленно: железная дверь со скрипом отворяется, когда он просто давит на нее. Под одеялом виднеются движения – мягкая дрожь, что, кажется, живет собственной жизнью. А запах… боже, этот запах… он только усиливается по мере приближения. Он цветочный и приторный настолько, что его внутренности вновь обдает жаром. Раньше он не чувствовал ничего подобного. Он никогда не чувствовал, как что-то впивается в его кости, обмотав их своими веревками и цепями. Ничего настолько сильного, чтобы оно впитывалось сквозь поры, попадая в кровь. Через каждую клетку, сустав и сухожилие. Он не чувствовал запаха, который бы проникал из носа в рот, спеша к кончику языка, заставляя появиться столько слюны, что приходилось бы глубоко сглатывать. Опустившись на колени рядом с курганом эйфорического небытия, он чувствует, как запах усиливается, проникая в каждый уголок его существа. На мгновение он замешкался, когда приблизился, и его рука нависла над одеялом, закрывающим все, что можно увидеть невооруженным глазом в темной пещере камеры. Он тянет ткань вниз, пока не чувствует дыхание на костяшках пальцев – жизнь. Он ждет, когда корабль снова качнется. Все, что угодно, лишь бы увидеть то, что скрыто в тени. До сих пор он никогда не желал волн. Никогда не жаждал бурных вод. Никогда не хотел опасных приливов и отливов, которые могли бы направить нос корабля по правому борту. И все же, когда корабль наконец покачнулся и солнечные лучи заиграли на его лице, нутро Минхо вновь опалило. Мягкий, хотя и мимолетный свет осветил лицо, искаженное в безмолвной агонии, губы сжаты, щеки прижаты к полу камеры. Его глаза плотно закрыты – даже в лихорадочном сне брови сведены вместе. Несмотря на страдания, написанные на лице заключенного, его красота, кажется, очевидна для капитана, что чувствует, как кислота в желудке поднимается к основанию горла. Его кожа медового оттенка мягко светится в солнечных лучах. Гладкая и безупречная, словно рассвет нового дня на суше. Словно изысканный восточный ром и цветы, распустившиеся на берегу моря в месте, которое он когда-то называл домом. — Помоги мне… помоги мне поднять его, — позвал он Чанбина, после чего они вместе привязали руки Хенджина к крюку на стене, а затем осторожно вытащили из заключения второго пленника. Он весит не так уж много, даже с тяжелым, покрытым пылью одеялом, прилипшим к его телу, что обнаружилось, когда они вытащили его на свет. Минхо уставился на него, свернувшегося и прижатого к полу. Мягкие темные локоны обрамляют его лицо, словно ореол, - его черты невелики, но поразительны. Из его рта продолжают вырываться всхлипы и стоны, он дрожит – слабые пальцы ищут кисточки на одеяле. Он не в сознании. Более того, он то приходит в себя, то вновь исчезает в забытье сна. Кажется, что каждая секунда его существования болезненна. Минхо стоило лишь наклониться к нему поближе, чтобы убедиться: именно этот человек разбудил его в то утро, когда они плыли к Змеиному приливу. — Он едва жив, — взгляд Минхо остановился на лице первого помощника, который смотрит на дрожащую оболочку существа под ними, прижавшуюся к полу, словно ничтожная лужа. Это странно. Странно, что Минхо обратил внимание на пухлые губы, а не на золото, которое могло бы принести эта прелесть. Он видит, как тот вздрагивает, и чувствует, как его охватывает беспокойство, а не ответственность за очередной рот, который нужно будет кормить, если они заберут эту полумертвую оболочку существа, дрожащую и цепляющуюся за одеяло, словно за жизнь. Минхо видит, как его язык безвольно движется во рту, непроизвольно умоляя воды, и вместо того, чтобы поступить благородно – опустить на него свою саблю и избавить от страданий, - он вынимает флягу из кобуры на толстом кожаном поясе и осторожно подносит ее к губам. — К сумеркам он умрет, — замечает Чанбин, пока Минхо наблюдает, как пленник выпивает всего несколько капель и отшатывается, прижимая подбородок к груди. — Он не сможет дожить до порта, чтобы мы его продали. Его первый помощник тянется за одеялом, которое пленник крепко сжимает, и, приподняв его, открывает вид на грудь, усеянную засохшей кровью и следами, что портят кожу медового оттенка. — Он ничего не стоит, — продолжает он, пока Минхо чувствует, как его взгляд скользит по запятнанной коже. Даже в тени он мог разглядеть синяки, прилипшие к его телу. Некоторые из них свежие, окрашивают кожу в калейдоскопические пурпурные и розовые цвета, другие же медленно выцветшие со временем. — За него не дадут приличной цены ни на одном рынке. — Оставьте его в покое, — рявкнул голос, и Минхо вскинул голову: красная пелена устремилась к пленнику, прикрепленному к стене. Губы Хенджина стали тонкими и болезненными от собственных терзаний, когда он увидел, как пираты сгрудились над сладко пахнущим омегой, скулящим и увядающим от боли. — Не прикасайтесь к нему. — Что за хуйню ты несёшь? — Проговорил Чанбин, бросив взгляд на Хёнджина через плечо. — О-он слишком слаб… вы не можете… Чанбин снова заставляет его замолчать… этот глубокий звук эхом разносится по тускло освещенной камере, заставляя пленника, прикованного к стене, пошатнуться. Минхо поджимает губы, наблюдая за тем, как трепещут и закрываются глаза омеги. В глубине души он понимает, что держать его у себя будет обременительно – безбилетник, еще один рот, который нужно кормить, то, что даже не принесет прибыли, когда они доберутся до порта через месяц, в зависимости от приливов и отливов. Чанбин прав: за такого омегу на рынке много не выручишь, не то что за Хёнджина – чистого, безудержного и непорочного. — Что с ним? — голос Минхо - не более чем хриплое ворчание, пока он пытается прижать флягу к губам, которые продолжают ускользать. — Он чем-то болен? Пленник в веревках усмехается, отводя взгляд от капитана, что ощущает, как знакомый зуд негодования проникает в его грудь из-за мешка с золотом, который отказывает ему. — Ты ответишь мне, — на сей раз звучит рык, и страх врывается из упрямого пленника, проносясь по воздуху. — Что с этим омегой? — Это не болезнь, — бормочет Хёнджин, его голос звучит не так надломлено, как было, когда ледяной взгляд пробегал по телу, безвольно лежащему на холодном пыльном полу. — Он прибыл на корабль уже сломленным. — Он может говорить? Просыпался ли он? Долговязый пленник пошевелил запястьями, связанными веревкой, и скривил губы, как будто капитан его забавляет. — Иногда, — пожимает он плечами. — Но если ты позволишь себе подумать, то поймешь, что ему нечего говорить. — Надеюсь, ты не станешь говорить в таком тоне, когда станешь пленником нашего корабля, — Чанбин оставляет мучающийся товар на полу под ногами Минхо, приближаясь к Хёнджину с занесенной саблей. — Ты явно слишком горд, чтобы тебя кормили? Не так ли? Минхо наблюдает, как чужие губы вновь подергиваются, растирая капельки воды, падающие из фляги, между верхней и нижней, окрашивая эту сухую пустоту в сладкий розовый румянец. Это будет чистым расточительством, он понимает. Но Минхо из-за какого-то нездорового любопытства тянется к дрожащим коленям омеги, заключая его в объятия и поднимая на руки, ощущая, как этот запах захватывает его сознание, словно корабль с армией в пятьдесят человек и шквальным огнем. — Золото есть золото, — произносит он низким, но решительным голосом, переводя взгляд с Чанбина, наблюдающего за происходящим со скептицизмом, граничащим с недоверием, на Хёнджина, что сдерживает слова, грозящиеся вырваться из его уст. — Мы позаботимся о том, чтобы он дожил до нашего прибытия в порт.

☾

— Может, это и не заметно, но у него сильное кровотечение. Они плывут на запад – вслед за заходящим солнцем. До ближайшего порта, где проводят аукцион, месяц пути. У Минхо есть пленник, достаточно красивый, чтобы его можно было продать тому, кто больше заплатит, запертый в камере, которая лучше, чем на том караванном судне с желто-красными флагами. Но он чувствует, как его инстинкты дрогнули, когда на лицах членов его собственной команды появилось выражение смирения и покорности, а в оборванной нити товара, увядающего в лазарете, он не увидел той же перспективы. — Кровь скопилась под этими черными синяками на ребрах, — он захлопнул блокнот и приложил уголь к его корешку. — А царапины на его горле, если они вообще заживут, превратятся в шрамы. Минхо смотрит через плечо корабельного хирурга на неподвижно лежащее тело. Если бы он не знал лучше, то решил бы, что они везут труп, и, возможно, сумерки действительно, это подтвердят. В последний раз, когда он проверял, то не обнаружил трупов среди рядов своих людей, что заняты забором добычи с караванного судна для дозаправки и дополнительного пополнения запасов. — Он не пьет и не просыпается, чтобы поесть, — Феликс снова качает головой, проведя руками по тазу с пресной водой, которую они держат под рукой в лазарете. — Не знаю, что еще я могу сделать, кроме как согревать его и просто ждать, пока он очнётся… или больше никогда не проснется. — Тогда, жди, пока он не очнётся, — проговаривает Минхо, делая шаг от тела, занимающего одну из коек. — Накорми его вчерашними остатками, когда он придет в себя, а потом приди и найди меня. — Капитан, — Феликс кивает, одновременно уверенно, преданно и настороженно. Младшие члены экипажа всегда демонстрировали свое презрение на лице, а не высказывали его вслух. Его нижняя губа продолжает подрагивать под зубами, пока он быстро моргает, словно ожидая, когда Минхо уйдет и оставит его делать свои собственные выводы о раненом, привязанному к их лазарету. — Ты хочешь что-то сказать? — Может быть, именно странность его полуденного приобретения заставила капитана задержаться. А может, дело в мягкой атмосфере контроля, которую хирург носит с собой с тех пор, как покинул королевское судно и поднялся на борт их корабля – однажды как пленник, а затем как единственный, кто был достаточно искусен, чтобы создавать лекарства из трав, которые они припасли. — Говори. — Капитан, я… — прерывает он себя, глядя на кровать, пальцы перебирают толстый хлопок одеяла, в которое вцепился омега. — Я могу предложить что-то более милосердное для этого человека. Минхо переводит взгляд на кровать – на чужие розовые губы и завитые волосы, спадающие прядями на лицо. — Даже если он восстановит достаточно сил, чтобы сойти с этого корабля, когда мы доставим его на рынок, я не могу себе представить, чтобы он был полезен тому, кто его купит, — быстро произносит он, вновь прижимая тыльную сторону ладони ко лбу омеги. — А быстрая смерть от наших рук была бы милостью для того ада, который ожидает его на суше. Такова правда их пути. О капитане Ли Минхо ходит дурная слава и легенды, а также молва о его первоклассных товарах. Драгоценности и золото из сундуков, найденных на берегу в чужих краях. Экзотические животные и пряности с торговых кораблей на юге. Кристаллические сокровища из неумолимой тундры – там, где его кораблю приходилось пробиваться сквозь ледяные моря. Только лучшие омеги перехватывались и продавались из порта в порт. Ему не нужно, чтобы их что-то сдерживало. Ни неугодные члены экипажа. Ни корабли соперников и их огневая мощь. Даже ни этот… человек, настолько хрупкий, что Минхо уверен, что он рассыплется в пыль, если окажется на диком ветру из соли и морской воды. Но капитан всегда был слаб даже перед крупицей золота. Неважно, чем он рискует. — Повторюсь, — твердо произносит он, выходя из тусклого лазарета. — Ты найдешь меня, когда он очнется. Феликс склонил голову, проглатывая то, что, как он знает, не услышат. — Да, капитан.

☾

Он пришел в себя, когда луна была уже совсем далеко. Из каюты его вывел Феликс, постучавший в дубовую дверь и пробормотавший, что заключенный уже встал, его накормили и что он направляется к своей койке, чтобы уйти на ночь. Что-то насчет того, что он слишком устал, так как весь день следил за чужим здоровьем. Минхо стянул с головы трикоровую шляпу и зашагал по укрытым коридорам недр своего корабля, не обращая внимания на бурный смех над палубой – Чана и Чанбина с бутылкой рома. Поначалу он решил, что Феликс солгал, когда заглянул в круглое окно, ведущее в лазарет. Огонек свечи продолжал мерцать, освещая копну волос и тело, закутанное в одеяла, на детской кровати. Он не выглядел пробудившимся от сна. Он не выглядел проснувшимся, накормленным и напоенным. Он не выглядел живым. Может быть, поэтому Минхо нахмурил брови, отбросив необходимость быть тихим и внимательным, когда вошел в каюту. Но сладость его запаха витала и въедалась в стены покоев с тех пор, как его забрали в полдень. Резкий кислый запах смерти и боли был несуществующим атрибутом корабля. Напротив, цветочные запахи задерживались на кончике его языка с того самого утра, когда они впервые пробудили его от сна ранним утром. В душе Минхо разрастался сад. Пионы. Гардения. Морские цветы и тоскливый запах ландыша. Вдобавок ко всему он был весь в заросших лианах и листьях, перекручивающих и сдавливающих внутренности, пока он истязал себя, изучая карту, по которой они шли весь день и вечер, не обращая внимания на сирену, манящую его к лазарету. Он слегка пошевелился, и пальцы Минхо дернули дверную ручку, когда он увидел глаза, выглядывающие из-под стеганых одеял, медленно моргая. Возможно, Минхо ожидал, что он вздрогнет, когда дверь откроется. От сквозняка с верхней площадки лестницы мерцали лампы, разбросанные по комнате. Омега медленно, а может, и с опаской, поднял взгляд на капитана, когда тот вошел, и, несмотря на слабость, явную в его взгляде, Минхо не мог не сглотнуть, когда их глаза встретились. Они были такими большими и круглыми, медленно моргали, словно не зная, что делать. Однако он вздрогнул, когда Минхо схватил стул, стоявший в углу комнаты, и поскреб им по дереву, пока тот не оказался у кровати, где он и сел. Минхо некоторое время изучал омегу, наблюдая, как тонкие губы и руки дрожат, пока он плотнее сжимает одеяло вокруг себя. Его темные волосы слиплись от пота, а тени под глазами были темными и впалыми. Одеяло хорошо скрывало его тело – синяки и засохшую кровь Феликс убрал еще днем, но царапины на горле были неоспоримы. Капитан задавался вопросом, что за существо сделало это с ним. Нечто настолько слабое и скромное, что рукам не составило бы труда обхватить его шею и раздавить в пыль. Но Минхо знает, кем он торгует. Сломленные духи и заблудшие души – иногда их продают паре, что заботится о них, а иногда – паре, что в радость наблюдать, как продолжаются их страдания. Но этот не пахнет так сломано, как выглядит. Даже если он всего лишь кожа, кости и большие яркие глаза – единственный намек на то, что в этой разбитой фарфоровой кукле, остался какой-то дух – красивый и изящный. — Ты говоришь? — Минхо наклонился вперед, упираясь локтями в колени, выдерживая свой взгляд на омеге. Тот заколебался – глаза метнулись к двери и обратно к капитану, - но потом слабо кивнул. — Так говори, — грубо начинает он, не желая играть с тем, что уже отняло время у его команды, его одеяла, его койку в лазарете и его еду, оставшуюся недоеденной в миске рядом с ним. — Назови мне свое имя. Минхо ждет, его взгляд непоколебим и излучает спокойную властность, которая не соответствует странному жару, кипящему в его груди. Горло омеги напряглось, когда он сглотнул: губы то смыкались, то размыкались, словно пытаясь составить слова. Но капитан почему-то не стал торопить его – даже когда его голос наконец нарушил странную тишину. Он был таким мягким, что почти терялся в постоянном шуме корабля. — Джисон, — прошептал он, едва слышно вздохнув. Минхо не спеша проговорил это слово, пробуя слоги на вкус. — Джисон, — слегка кивнул он, запоминая имя. — Ты понимаешь, где находишься? Омега слегка покачал головой – движение было почти незаметным. Минхо видел, как побелели костяшки пальцев, когда он крепче ухватился за одеяло, притягивая его к ключицам. — Ты на моем корабле, — продолжил он. — Мы направляемся на запад. Глаза Джисона слегка расширились, в них мелькнул намек на надежду, а может, и на покорность. Он снова прикусил свою пересохшую нижнюю губу, непоколебимо сохраняя бдительность, Минхо это уважает. Его глаза не отрываются от лица Минхо. Страх все еще присутствует, но в них есть и что-то еще – проблеск жизни, решимости и, возможно, шанс, что тот, кто пытался сломить его, не был столь успешен. — Моя команда потратила время, чтобы приготовить для тебя эту еду, — он указывает на миску с остатками, холодную и нетронутую. — В тех портах, где мы причалили, мясо достать трудно – считайте это роскошью. Доедай. Джисон сглатывает и переводит взгляд на деревянную миску. И словно приказ Минхо был командой от хозяина к питомцу, он послушно потянулся к ней дрожащей рукой. Его движения медлительны и прерывисты. Никаких признаков силы. Капитану кажется, что если он выдохнет особенно сильно или издаст звук, достаточно громкий, чтобы раздаться эхом между дубовыми стенами, его запястье сдастся и он размажет еду по полу. Когда миска оказалась у него на коленях, он нахмурил брови и перевел взгляд на капитана, который нашел странное очарование в его движениях – манерах и нарушенном послушании. — Тебе нужны силы, — слова странно ложились на язык. Может быть, потому, что он знает, что произносит их в адрес обычного омеги, за которого не получит больше, чем за безубыточную плату за все, что потребуется, чтобы сохранить ему жизнь, - чтобы смягчить свои предыдущие приказы. — Если ты не будешь есть, то к утру умрешь. Минхо нравится, что его имя идет впереди него. Что его черные паруса вырисовывались на горизонте, а капитан захваченного ими корабля сдавался Ли Минхо из «Отступников» еще до того, как тот произносил хоть одно приветствие. Ему нравилось, когда мир знал, что он несокрушим. Внушительный. Угроза как для простых боцманов, так и для королей. Но странно, что грозный приказ, отданный пленнику, ощущается пресным на языке. Джисон вновь кивнул, сыто глядя на рагу. Он продолжает облизывать губы, шевеля языком в пересохшем рту. Не голод побуждает его к подобным действиям, а обычный беглый взгляд по лазарету, в котором он увидел миску с водой, запятнанную темной кровью и потом. — Ты хочешь пить, — подметил Минхо, и Джисон сделал первое быстрое движение, которое он видел с тех пор, как его вытащили из судна торговцев и той грязи, в которой он когда-то существовал. Кивок. Твердый и уверенный – ничего даже близко похожего на слабость. — Тогда, пей. Минхо отстегнул от пояса флягу – возможно, с сожалением. Для капитана было бы слабостью и дряхлостью проявлять такую милость. Во всяком случае, по отношению к собственному товару. Возможно, Минхо предложил ему свою флягу убеждая себя, что, это может помочь вернуть прежний вид и силу омеге и тогда, от него можно будет поспешно избавиться тому, кто поднимет руку и сделает самую высокую ставку на аукционе. По его мнению, он достаточно красив для этого. Джисон все еще неуверенно двигает пальцами и тянется к фляге, но как только она оказывается в его руках, то сразу же прижимается к ней губами, и начинает пить, пить и пить – пока капитан неотрывно наблюдает за его насупленными бровями и сосредоточенными глазами, устремленными в потолок. В омеге есть крупицы борьбы - пусть и мимолётные. Вода стекает по его подбородку и шее, когда он отводит флягу, резкие вдохи заглушают неутолимую жажду. — Как… — Слабо шепчет он, когда его трясущиеся руки возвращают флягу капитану. — Как я могу вас называть, сэр? Минхо откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. — Капитан. Пленник кивает и тыльной стороной ладони стирает остатки воды с подбородка и рта. — С-спасибо, капитан. Минхо, с каким-то нездоровым любопытством, наблюдает за странным омегой, что заигрывает со смертью. — Я планирую продать тебя, — произносит он, склонив голову набок, проверяя, будет ли он двигаться или говорить снова… проверяя, есть ли в нем что-то еще, кроме способности утолять жажду. — Тебе нужно продолжать пить и есть, если хочешь, чтобы тебя продали в хорошем состоянии. Омега не протестует. Он не произносит ни слова. Даже глазом не моргнул, в его глазах нет протеста, как это обычно бывает у пленников Минхо. Скорее, он просто соглашается, кивнув головой. Однако капитана это не слишком то и радует. То, как он просто отвернулся. Не тогда, когда у него на руках кровь прошлых военнопленных из других суден, которые кляли его, стояли на своем и не принимали его гостеприимства. Он разил их пистолетом или саблей, если улавливал в их тоне хотя бы намек на неуважение. Если у них хватало наглости отказываться от его еды и места на корабле. И все же ему почти хотелось, чтобы Джисон укусил. Сказал хоть что-нибудь. Но, подобно птице со сломанным крылом, угрожать другим было бы бесполезно, ведь она все равно никогда не сможет взлететь. — Это ясно? В глазах Джисона мелькнула слабая и мимолетная искра. Страх ли это? Непокорность? Любопытство? Минхо не стал задерживаться на этой мысли, прежде чем омега выдал слабую улыбку – красивая, с изогнутыми вверх уголками губ. — Да, капитан, — кивнул он головой. Верхняя губа Минхо дернулась – почти разочарованно. — Знаешь, почти все мои пленники совершат хотя бы одно покушение на мою жизнь, пока находятся в моих руках, — издал он глубокий, почти разочарованный звук. Ему хотелось огня – почувствовать жар сопротивления, но тот непоколебим. — Ты сделаешь то же самое? — Нет, — прозвучал мягкий голос. Минхо сузил глаза и вновь наклонился вперед. — Даже если ты окажешься в недрах моего корабля, как только восстановишь силы? В другой камере – глубже, чем та, где тебя держали раньше, и ты не увидишь света до самого порта? — Вы уже дали мне достаточно, — бормочет он, глядя на миску с тушеным мясом, стоящую у него на коленях, пока губы продолжают подыскивать слова, то расходясь, то смыкаясь, словно пытаясь составить связное предложение. — Я… я не в том положении, чтобы быть неблагодарным. Минхо ощущает, как его собственные ногти впиваются в кожу бедра. Он почти чувствует, что омега обязан проявить неповиновение. Не эту странную благодарность, произнесенную так тихо, словно шепот спокойного моря. Ему нравится кусать своих пленников – ему нравится ломать их. Ему нравится быть этим всемогущим существом, решающим, чего они стоят… выживут ли они, умрут или, что еще хуже, не попадут на аукцион, потому что Минхо решил, что их лучше оставить пропадать в одиночке на каком-то острове. Ему нравится видеть, как надежда исчезает из их глаз, и знать, что именно он, капитан Ли Минхо, решает, что с ними будет дальше. Но этот… этот товар… он уже был сломан. Следы когтей на горле. Голос, тихий и дрожащий. Способность делать ничего, кроме как пить и хватать миску с едой двумя руками, потому что для одной она была слишком тяжелой. Он не спорит и не ругается. Он не закатывает глаза и не метает пресловутые кинжалы своим потемневшим взглядом, как это делал другой омега, которого они забрали тем утром, когда его перенесли в лазарет. Просто сидит, моргает и дышит – словно он не возражает против того, чтобы Минхо снял с пояса свою саблю, поднял ее в воздух и избавил его от страданий. — Тебе дорога твоя жизнь, Джисон? — Спрашивает Минхо, постукивая пальцами по бедру. Он вдыхает этот резкий сладкий аромат, размышляя, побуждает ли это его беспокоиться о столь ничтожном существе. Его глаза расширились – как будто это имеет больший вес, чем слова Минхо о том, что его продадут другому владельцу. — Ты ответишь мне, — продолжает Минхо, его голос звучал как низкий гул. — Потому что я знаю, что ты достаточно умен, чтобы понять, что мне придется потратить золото на то, чтобы ты дожил до нашего порта. А я не люблю тратить золото впустую. Даже малую часть. И я не стану тратить его на то, что не заботится о своей жизни настолько, чтобы дожить до продажи. Странно, но он не колеблется и не пытается подобрать слова. — Если ты хочешь, чтобы я заботился о своей жизни, я буду заботиться. Минхо чувствует, как его зубы впиваются в нижнюю губу. В этом омеге нет ничего, что могло бы удовлетворить капитана. Ни его медленные движения. Ни его слабая улыбка. Ни его бесхребетная душа, использующая физическое тело как лимб между этой и следующей жизнью. Поэтому Минхо с удовольствием заметил, как омега во второй раз вздрогнул, когда он поднялся на ноги и положил руку на рукоять своей сабли. Тут-то Минхо и понял, что он не совсем ушел. Страх… он все еще есть в нем. — Как только ты поправишься, то окажешься в камере, — произносит он, обводя глазами чужое лицо – впалое, с нижней губой, поджатой под верхнюю, почти испуганное рукой Минхо и тем, как она задержалась на мече. — Это единственный приказ, который я тебе отдаю.

☾

Пираты привыкли к жгучему воздуху, когда от напряжения, вызванного путешествием, у пленника начиналась течка. Это был знакомый дискомфорт. Запах. Как он витал в воздухе и смешивался с морской солью и серой из пушек. Может быть, он ощущался, когда ночью он смотрел на свой обшитый панелями потолок, и лунный свет проникал внутрь, не оставляя никаких мыслей о цели или величии, поскольку течка – это все, на чем он мог сосредоточиться. Может быть, это было заметно, когда команда собиралась ночью вокруг стола, ела в тишине, стараясь не обращать внимания на то, что еще они могли попробовать под ногами. Но таков путь жизни, посвященной морю, - они знали, что, хотя их инстинкты желают уступить место симпатичному омеге, прикованному к кровати в камере, ноющему, хнычущему и плачущему, что боль слишком сильна, чтобы ее вынести… запятнать его – значит расколоть золото, полученное за него, пополам. А команда знает, что так будет лучше. Это такое же бремя, как порез в бою или ожог веревкой – настолько сильный, что сдирает свежий слой кожи, оставляя недели жгучей боли при выполнении обычной работы. Это досадная помеха, о которой Минхо не может больше думать. Не сейчас, когда течка Хёнджина не даёт ему сосредоточиться вот уже шесть дней. Ни на докладах Феликса, когда тот приносит ему еду, воду и одеяла, не о том, что он описывал его рыкающие слова и ворчание от дискомфорта. Дело даже не в визуальном восприятии омеги, когда Минхо в то самое утро спустился к нему, чтобы взглянуть на него самого, - он видел, как длинные черные волосы, полные губы и статное тело свернулось в клубок. Вместо этого из лазарета доносится пульсирующая головная боль. Минхо чувствует себя так, словно что-то так глубоко впилось зубами в горло, что ему приходится прижимать к нему два пальца, когда он обдумывает какую-то мысль – на случай, если это фантомное чувство окажется реальным и он в любую секунду истечет кровью. Сад цветов и свежего воздуха. Это настолько назойливо, что рот сам собой наполняется влагой, если он задерживается на нем слишком долго. Слабое существо, Джисон, не издает никаких звуков, кроме «пожалуйста» и «спасибо», когда Феликс заходит в лазарет, чтобы проверить его жизненные показатели, поднести миску с остатками и наполнить флягу. Он только и делает, что спит и бодрствует, ест и пьет – и все это время безучастно смотрит в стену, когда Минхо заглядывает в квадратное окошко посреди двери – проверить, жив ли он вообще. И все же Минхо не может остановить свой разум, устремленный вдаль от того, на чем ему нужно сосредоточиться, задаваясь вопросом, что же такого в его странном пленнике, что мешает ему управлять кораблем. — Мы пройдем через Серебряный канал на рассвете – подождем, пока улягутся приливы, и посмотрим, придет ли за нами погоня, — кончиком перочинного ножа Чанбин проткнул испачканный чаем пергамент карты, занимавшей весь чертежный стол. — Придет время, и мы уйдем. В прошлый раз, когда мы проплывали там, нам попадались только купцы и рыбаки. Вот куда нам надо. — Забудем о том, что здесь мы остаемся открытыми, — Чан, избавившийся от плаща в сухом помещении капитанской каюты, указывает правой татуированной рукой на часть карты. — А здесь, — он останавливается у неровного участка моря, по которому они плыли лишь однажды. — К королевскому военному патрулю. О том, как логично и безопасно добраться до порта, Минхо думает в последнюю очередь – не сейчас, когда он чувствует только запах Джисона… в двух дверях от своей каюты. — Нет никакой гарантии, что они вообще появятся, — горячо возражает Чанбин, крепко сжимая в кулаке рукоять ножа, который он убирает с пергамента. — В связи с юбилеем королевский флот весь сезон стоит в порту. Они хранят свои секреты в глубокой норе, в бухте… чтобы не стать раздором войны. — Их заметили всего месяц назад команда южных пиратов, — продолжает Чан, сгибая голые руки, сурово опирающиеся на карту, прикрепленную к дубовому столу, и приглашая первого помощника корабля продолжать. — У нас не хватит рук, чтобы взять на себя командование судном. Не с безбилетниками. И не с такой большой наградой за наши головы. — Сам канал не охраняется, а если и охраняется, то все, с чем мы столкнемся, - это береговая охрана, — вмешивается Сынмин, вставая на ноги и проводя пальцем от порта к иллюстрации ближайшего королевства, расположенного к северо-востоку от морского прохода, который они намеревались пересечь. — Мы идем через канал. Или не идем и вместо этого плывем в обход, к Дэйви Джонсу. Чан хмыкнул, его верхняя губа скривилась в оскале, и он посмотрел на младшего так, словно даже согласие с Чанбином было личным оскорблением. — Капитан? — Он призвал к вниманию Минхо, который, развалившись в своем кожаном кресле, похожем на трон, смотрит на карту перед собой, не обращая внимания на то, что у него болят зубы, а взгляд затуманен. — Ои, — на этот раз Чанбин вклинился в разговор: указательный и средний пальцы крепко вцепились ему в плечо. — Ты с нами или нет? Минхо подался вперед и с раздражением оттолкнул своего первого помощника. — Идем через канал, — махнул он рукой, соглашаясь с Сынмином и отмахиваясь от явной осторожности Чана. — Сначала идем на юг, избегая разлома, и отходим на двадцать узлов от зоны, которую контролирует военный флот. Хм? Как насчет этого? Команда издает недовольные звуки, и если бы не стук в голове, из-за которого его ногти так глубоко впились в бедра, что он боится того, что пойдет кровь, он бы сделал какое-нибудь замечание по поводу этого вопиющего неуважения. Но все, что он смог из себя выдавить крик, — За работу! — Прежде чем они разошлись по своим делам с резкими репликами и ворчанием. Минхо почти хотел выхватить нож из-за пояса, когда увидел, что Чанбин все еще стоит на месте – эти глаза, которые никогда не успокаивались, смотрели на него. — Я сказал, за работу, — пробормотал он, весь мрачный и ожесточенный, и только его первый помощник мог прочесть это насквозь. Чанбин насмешливо хмыкнул, откупорил бутылку рома, стоявшую справа от Минхо, и щедро налил ее в две глиняные кружки, стоявшие к северу от карты. — Новый покупатель не узнает, если мы дадим ему немного арганового масла Ликса, — произносит он, делая быстрый глоток. — По крайней мере, пока мы не причалим. — О чем ты говоришь? — Шепчет Минхо, запустив руку в волосы и не обращая внимания на то, как ошеломлен был в последние несколько дней. — Аргановое масло, чтобы подавить вонь, — Чанбин дернул носом. — Меня это тоже беспокоит. — Значит, ты тоже чувствуешь этот запах? — Бормочет Минхо, почувствовав почти облегчение. — У меня от него зубы сводит. — С тех пор как я увидел его вчера утром, я чувствую этот запах, — фыркнул он, покачав головой, когда Минхо наклонился вперед и проглотил обжигающий ром, благодарный за несколько секунд передышки. — Он слишком дерзкий для его собственного блага… этот запах преследует меня до самой постели. — Он не дерзкий, — Минхо вытирает тыльной стороной ладони скользкие губы. — Он просто хочет сидеть и гнить весь день. Чанбин пожимает плечами. — Может быть, он уважает тебя, потому что, когда я посадил его на паек после того, как он напал на Ликса, он обозвал меня всеми возможными именами, — вздохнул он, убирая саблю за рукоять пояса. — Будь моя воля, он бы голодал до тех пор, пока мы не доберемся до порта. Минхо нахмурил брови, быстро сообразив, что нападение на Феликса, о котором говорил его первый помощник, не относилось к тому, что было на борту их корабля и мешало его концентрации, разуму и здравомыслию целую неделю. Чанбин и команда чувствовали именно Хёнджина и его запах – его течку. А не полуживого омегу в их лазарете, ожидающего смерти. — Я отправлю Сынмина туда попозже, чтобы он дал ему немного этого масла, и, может быть, тогда это не будет таким сильным, — Чанбин выпил все, что осталось в его глиняной кружке, и сглотнул, издав хрюкающий звук. — Бывало и хуже, правда? Минхо не может понять, почему его внутренности продолжают сжиматься в тугой узел. — Да… гораздо хуже, — отвечает он. Капитан понимает, что он должен вырезать это раковое чувство – когтями впивающееся в его горло, глаза и рот, которые то и дело наполняются влагой. Если они хотят добраться до порта, это не подлежит обсуждению. Чанбин смеется про себя, отскакивая от чертежного стола и выхватывая пробку от рома. — Сегодня я заставлю Чана нести вахту, — сверкнул он глазами, проведя рукой по налипшим солью волосам, свернувшимися в свободные локоны. — Если я появлюсь с перерезанным горлом, ты знаешь, кто виноват. Капитан не находит в себе сил улыбнуться этой попытки в шутку. — Разверните задние паруса, — ворчит Минхо, вставая на ноги и одним движением собирая подзорную трубу. — Сначала разберемся с надвигающимся штормом, — Чанбин следует за ним, когда они выходят из каюты на камбуз – прямо к каютам команды и лазарету в конце коридора. — Закрепите груз, прежде чем мы даже подумаем о том, чтобы выйти в канал. — Есть, капитан, — хмыкнул Чанбин, поворачиваясь на пятках к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. — И попросите кого-нибудь перенести это. — Что перенести? — Первый помощник повернулся к нему через плечо и направил взгляд на своего капитана, у которого подгибаются колени, даже когда он стоит возле двери в шести шагах позади него – закованный в дуб и стекло, закутанный в одеяла и с отвратительным запахом лекарственных трав Феликса, но он знает, что это не сравнится со сладким жалом разбитой птички, находящейся среди них. — Товар в лазарете, — бормочет он, протирая плечо и направляясь к главной палубе. — Мне нужно, чтобы это исчезло с моих глаз и попало в темницу до того, как луна появится на небе.

☾

Сломанный товар тихо отправили в темницу, находящуюся в недрах корабля, с надеждой, что Минхо излечится от болезни, охватившей его организм. Но это не помогло. Нисколько. Минхо чувствует его под своими сапогами. Он чувствует, как тот дышит. И просто проглатывает это. И даже поздней ночью, когда капитан ворочается, не в силах справиться с болью в груди и пересохшим горлом от этого запаха, пока пред глазами мелькают чужие – такие темные, большие и разбитые – продолжая сверкать, впиваясь в память, он все равно слышит его голос, когда тот разговаривает с другим омегой. «Тебе уже лучше?» По крайней мере, раз в ночь он слышит этот голос, представляя, как болезненное создание обнимает Хёнджина, утешая его, несмотря на течку. «Тебе нужно есть – ты должен быть сильным». Минхо впивается ногтями в кожу, глядя на лунный свет, льющийся в его комнату с самой верхней палубы, и слушает их слабый, приглушенный смех, а также слова, что они иногда шепчут друг другу так тихо, что капитан не может разобрать, что они говорят. Не то чтобы они были товарищами. Не то чтобы Хёнджин и Джисон были друг для друга кем-то, кроме сокамерников, что коротают время, болтая о погоде и жизни, которую они вели до того, как оказались скованными бок о бок и обреченными на продажу. Но он слышит, как они смеются между собой. Иногда смех слишком слабый, и он едва может его уловить. Но в те моменты, когда он все же чувствует этот приятный звук – негромкий, но достаточный, чтобы вырвать его из сна, которого он так отчаянно жаждал. Однако в эту ночь Минхо не даёт уснуть, не приглушенный смех и не неразборчивый шепот. Это пение. Нежное. Мелодичное. Словно соловей, сидящий на иве, тихонько перекликающийся с грубыми волнами и мачтой, что скрипит при особенно сильном ветре. Он впервые услышал это – именно пение. Они уверены, что Хёнджин находится на последнем пороге течки. Лихорадка спала. К нему вернулся аппетит. Он даже перестал быть таким злобным по отношению к Феликсу, когда тот его проверял. Но Минхо слышит только один голос. Слабый и дрожащий. Голос, которого жаждал его разум с тех пор, как он стал пленником Минхо. Минхо, не задумываясь, надел ботинки, застегнул ремень и поднял бутылку рома, которую держит у кровати, прежде, чем вышел из своей каюты и спустился в глубь темниц корабля. Ярость кипит в его груди, когда он подходит к камерам. Две недели бессонных ночей измотали его нервы, истощили терпение. Но сегодня… мелодичный шепот песни стал последней каплей, и он вышел из своей каюты, горя желанием заставить ее замолчать. Чем глубже он пробирается по кораблю, тем громче и отчетливее становится пение – все более глубокое. Оно золотой нитью обвивается вокруг груди Минхо и тянет за собой, пока он не ухватывается за каждое слово… за каждую строчку… словно за зов сирены из рассказов моряков в трактирах на суше. Голос мелодичный и ровный – словно хороший ночной сон. Он остановился у двери, глядя на тусклый свет лампы, которую Феликс соорудил прямо перед их камерой. Он наблюдает за мерцающими тенями на стенах, за тем, как они изгибаются и вырисовывают портрет тела, сидящего прямо на панели, расположенной ближе всего к портовому окну. Все, что он может видеть - Джисон, сидящий на полу и смотрящий на бескрайние черные волны, его губы двигаются, пока изо рта вырываются нежные ноты. Другой омега, Хёнджин, лежит, свернувшись калачиком, на койке у соседней стены, все еще переживая последние дни своей течки и полностью вне фокуса Минхо. У капитана есть план. В конце концов, у него на все есть свой план. Он собирался войти, схватить его за воротник поношенной рубашки и прорычать, чтобы тот заткнулся, прежде чем Минхо сделает это сам одним быстрым взмахом своей сабли. Он был достаточно сломлен. Только оскал его зубов и его присутствие – такое властное и всемогущее, прямо перед ним, что ему даже не нужно было бы тратить энергию на то, чтобы выхватить меч. Он наблюдал бы, как мерцающий свет – все, что осталось от его слабого духа, - медленно превращается в пустоту, которую Минхо ощущал с тех пор, как тот вступил на борт. Но за почти две недели боли, мучений и мыслей, утопающих в пышном саду пионов, все это словно растворилось в небытии, когда он прислонился к двери, устремив взгляд только на омегу, подтянувшего колени к груди и поющего своему отражению, словно лирохвост. Словно туман, окутывавший его тело на протяжении недель, наконец рассеялся, и краем глаза он увидел ясный день, спокойную воду и яркое солнце, пульсирующее мягкими вспышками.  Он не чувствует, как сжимается грудь. Его не мучает чужой запах – чужое существование. Напротив, он едва не вздрагивает от острого чувства вины, пронзающего его грудь, когда тот перестает петь, бросив взгляд на капитана, держащего руку на дверной ручке. Минхо хотелось помедлить. Повернуться на пятках и оставить его в покое. Найти маршрут до порта, который сократит неделю пути, невзирая на бурное море и риск появления других пиратов. Но Минхо помнит, что это его корабль и что он смотрит на своего пленника, поэтому капитан открывает дверь. Он не приходил взглянуть на слабое существо с того самого дня в лазарете. Он не хотел больше терзать себя мыслями о том, что в груди у него поселилось нечто, пожирающее его плоть, пьющее его кровь, не оставляющее места для биения сердца и дыхания легких. Но сейчас, когда Джисон находится рядом, крепко сжимая свои ноги, и глядя на капитана, словно лань на перекрестке с тигром и его острыми оскаленными зубами, Минхо чувствует прилив чего-то, чему он не может дать названия. Омега вновь вздрагивает, когда Минхо просто закрывает за собой дверь и наблюдает, как он сидит за железными прутьями с двумя койками – на одной из которых мертвым сном спит Хёнджин. Капитан сползает по соседней стене, согнув ноги и расставив их, - удобное место куда деть руки, после того, как он откупорил ром и сделал глоток. Джисон продолжает смотреть, моргая, не понимая… Розовая нижняя губа медленно изгибается под верхней – достаточно сломлено, чтобы понять, что может произойти дальше. Но Минхо вытирает рот тыльной стороной ладони и произносит только одно. — Почему ты остановился? Глаза Джисона, огромные, словно полная луна, расширились. Его горло, покрытое следами – даже после почти двух недель пребывания под присмотром Феликса, - сглотнуло комок, что так заметно подрагивал. Шрамы похожи на розовые молнии, и Минхо чувствует, как в его груди пульсирует та же струна при одном только взгляде на них. Он хочет знать, что именно впилось когтями в эту кожу медового оттенка. Он хочет знать, вскрикнет ли оно от боли. Заплачет ли оно или захнычет. Если то, что это сделало, все еще там… все еще дышит. — Пожалуйста, — кивает Минхо. — Продолжай. Капитан смотрит на омегу, что вдруг стал похож на теплый солнечный луч. Странно, что даже присутствие рядом с ним заставило головную боль утихнуть. Еще более странно то, что он чувствует, как пульсирует его грудь, когда Джисон открывает рот. Может быть, чтобы прошептать, что не стоит беспокоить его. Может быть, чтобы сказать, что ему жаль, что он разбудил капитана. Но вместо этого он глубоко вздыхает и поднимает глаза на Минхо, которому не помешает еще один глоток рома, чтобы успокоить бешеный стук сердца, прежде чем он вновь запел. Его голос нежен и сладок – какая-то мелодия о стране, о которой Минхо не слышал. Поначалу он нервничал, дрожал и был не уверен в себе, но с каждой прошедшей секундой это исчезло. Его голос… он так же прекрасен, как и он сам. — Ты когда-то был артистом? — Продолжает Минхо, когда мелодия стихает. «Когда-то» спрашивает Минхо, взглянув на шрамы, что покоятся на горле Джисона и исчезающие синяки на его голых ногах… зная, что кем бы он ни был когда-то, это был кто-то другой, теперь он только товар. Губы Джисона кривятся в улыбке, и он качает головой. —Нет… — Шепчет он голосом, что не столь силен и уверен, как во время пения. — Вовсе нет. Минхо делает еще один глоток, используя тепло рома, распространяющееся по его груди, чтобы пробиться сквозь туман тысяч мыслей. — Тогда как? — Спрашивает Минхо. — Как ты можешь так петь? Джисон облизывает нижнюю губу, сухую и потрескавшуюся, но теперь окрашенную в розовый цвет. — Угадай, где я вырос. Все вокруг меня пели. Минхо наблюдает за ним и думает, когда это ему было не все равно, откуда кто родом. Он не может вспомнить, когда в последний раз его волновало, откуда родом его спутники из портовых трактиров, которых он использовал, чтобы скоротать время. Ему было все равно, выживут они или окажутся в морских глубинах после того, как он воспользуется ими и получит то, что хотел. Но, может быть, из-за того, что впервые за две недели он наконец-то чувствует себя в своем уме, он потакает слабому существу еще одним вопросом. — Тогда скажи мне, где ты вырос, — кивает он головой. В конце концов, это приказ. Приказ капитана пленнику. Джисон молчит, его рот открывается и закрывается без ответа, еще больше распыляя злость внутри него. Поэтому Минхо продолжает говорить. Может быть, чтобы быстрее добиться от него ответа. Может быть, потому что хочет снова услышать его голос. А может, потому, что не хочет, чтобы тот выглядел таким неуверенным в себе. — Ты не говоришь, как южанин, — приподнял бровь Минхо. — И я никогда не слышал такого голоса, как у тебя, на Западе. Я достаточно опытен, чтобы понять, что ты говоришь на восточном диалекте. Я прав? Джисон опускает взгляд, ковыряя край своего рваного рукава. Пальцы, тонкие, изящные. Пожалуй, это единственная часть его тела, доступная взгляду Минхо, которая не была испещрена шрамами. — Да, — наконец шепчет он, его голос едва слышен за скрипом корабля. — Восток. Недалеко от моря. Минхо чувствует, как его нижняя губа изогнулась. — У моря? Значит, прибрежная деревня? Джисон кивает. — Небольшая. Уверен, ее нет ни на одной карте. — Ты, должно быть, хороший рыбак. Минхо наслаждается тем, как двигаются его губы. Это не совсем улыбка. Это не так явно, как смех. Это слабо и надломлено, но это хоть что-то. Как будто капитан пошутил над ним. Как будто он никогда в жизни не прикасался к удочке. Как будто он был слишком нежен для чего-то столь практичного. Как будто он был слишком драгоценен — Если вы надеетесь заставить меня работать, боюсь, вы и вся команда умрете с голоду. Минхо облизывает губы – чтобы не позволить себе сделать что-то настолько низкое и слабое, как улыбнуться. Но он хочет. Он хочет улыбнуться. Может быть, склонить голову набок и произнести что-то знакомое, вроде «ты такой же, как Ликс», и передать ему бутылку рома, словно они приятели в таверне. — Ты скучаешь по нему? — Спрашивает Минхо. — Своему дому? Его взгляд падает на пол, и он снова покачивает головой. — Больше не по чему скучать, — кивает он, сцепив пальцы на коленях. Капитан чувствует, как его грудь сжалась от этого признания. Может быть, потому, что он знает, что такое жизнь без дома. Может быть, потому, что он гораздо лучше разбирается в потерях и боли, чем когда-либо разбирался в томах книг, стоящих на полках камбуза. Может быть, потому, что он видит свою разбитость в коротких вдохах, запавших глазах и розовато-фиолетовых тонах, окрашивающих его кожу, как медовый нектар. Но теперь он видит, что даже в его плоти и крови, костях и сухожилиях ему было так же больно. — Значит, ты поешь, чтобы помнить, — констатирует Минхо. Джисон переводит взгляд с пола на капитана. — Да, — шепчет он. — Чтобы помнить… и чтобы забыть. — Что ж, — бормочет капитан, проводя кончиком стеклянной бутылки по нижней губе и смачивая ее поверхность. — Тогда продолжай петь… ведь большинство людей на борту этого корабля надеются помнить столько же, сколько стремятся забыть. Взгляд Джисона встречается со взглядом Минхо – в тусклом свете темницы это похоже на вибрации связи. Капитан замечает, как в его темных глазах мелькает понимание – зеркало всех призраков, которые преследуют его с тех пор, как он был мальчишкой, предназначенным для жизни в море. Уголок розовых губ омеги дрогнул – не совсем улыбка, но признание наличия общих шрамов. — Да, капитан, — шепчет он, и Минхо чувствует, как в груди у него все сжимает, когда он наблюдает, как тени прошлых мучений пляшут по лицу Джисона… как его пальцы сжимают его оборванный рукав, словно держась за что-то давно потерянное. Голос Джисона, поначалу дрожащий, выравнивается, когда он снова начинает петь. Каждая нота подобна угрозе, сплетающей обширный гобелен из забытых снов. Даже когда его голос запинается и дрожит, Минхо наклоняется вперед, словно его собственное дыхание – пусть слабое и усталое – может придать мелодии силу. Его рука дёргается к бутылке рома, почти потянулась к ней, но он быстро сжимает эту мысль в кулак, и на его лице мелькает замешательство. Пока он поет, нахмуренные брови Минхо смягчаются. Взгляд капитана задерживается на тонких шрамах покрывающих шею. Его коленях, таких голых и покрытых синяками, его пальцах, что перестают дрожать только тогда, когда он погружается в песню. И, возможно, это эгоистично, что он держит этого пленника, словно певчую птичку, подготовленную к выступлениям и отдающую себя по рявкающему приказу капитана. Сидеть напротив него, словно верный член его гипотетической аудитории, которая могла бы питаться его красотой – его угасающим светом. Пить ром, что обжигает грудь и царапает горло, лишь для того, чтобы удерживать собственные руки, которые так желают дотянуться и потрогать его мозаику шрамов. Но это первый намек на покой, который капитан почувствовал за последнее время. Возможно, настолько давно, что буря внутри, казалось, утихла. Воспоминания о жестоких рейдах, крови, смерти, потерях и бессонных ночах поблекли, сменившись безмятежной ясностью, которой он не знал со времен своей юности. Задолго до того, как на его плечи опустился груз капитанской мантии.

☾

Минхо проснулся от морской болезни. Он не может вспомнить, когда в последний раз море так его укачивало. Не тогда, когда он возглавлял забеги на чужие корабли, во время шторма. Не тогда, когда он сталкивался с волнами, едва не перевернувшими корабль размером с тот, которым он управлял. Не сейчас. Никогда. Но он проснулся и выплеснул содержимое желудка – едва успев добежать до ведра, которое держит возле стола, в том месте, где раньше протекал потолок. Голова раскалывается в беспорядке, не переставая кружиться. И этот запах… цветов и всего такого тошнотворно сладкого – все, что он может воспринимать. Его зрение словно заволокло туманом. Сердце учащенно бьётся, зубы болят, а рот продолжает наполнятся слюной, сколько бы раз он ни глотал. При этом он едва может стоять на ногах, не испытывая желания опрокинуться навзничь. Как будто последняя ночь с Джисоном была передышкой от боли и мучений, а теперь все вернулось в полном объеме. Он слишком горд, чтобы рассказать об этом Феликсу, и лишь сообщил Чанбину, что останется в постели под предлогом того, что течка Хёнджина слишком сильно на него влияет. Он готов провести день в заточении, лишь бы корабль работал так, как задумано, - не то чтобы он воспринял их пытливые вопросы как что-то иное, кроме явного неуважения. Но эта невидимая струна продолжает натягиваться в его груди, увлекая и притягивая его к темнице под ногами. И вот в эту ночь, пережив небольшой кусочек ада в ожидании, когда экипаж окажется спящим или на вахте, он снова спустился к нему. Разумеется, он дождался, пока не услышит нежный голос Джисона, поющего в ночи тихие песни, и не узнает, что Хенджин спит. На трясущихся ногах и блестящей от пота головой, он шатается по укромкам корабля, пока не добрался до тюрьмы. Глаза его горят, пока они обращают взор к Джисону. Видя, что тот сидит, подтянув колени к груди, с карандашом и блокнотом в руках и тихонько напевает на страницах. Минхо задумался, не ведьма ли он. Он слышал истории о ведьмах с Востока и заклинаниях, которые они накладывают на уставших моряков. Ему интересно, как это он стучится в дверь смерти дольше, чем солнце находится на небе, и как даже бодрость в его взгляде вдруг заставляет все это забыть. И тогда он толчком распахивает дверь, пока омега не вздрагивает так сильно, что карандаш выпадает из его рук на колени, в горле появляется ком, а глаза становятся широкими и испуганными, как у амбарной мыши. — Капитан, — шепчет он, переведя взгляд на пучок черных волос, выбивающийся из-под койки рядом с ним, и заметив, что Хёнджин зашевелился. Гнев Минхо вспыхнул – он отчаянно желает вернуть контроль над собой. — Ты опять поешь, — бормочет он, весь напрягшись и помрачнев, а в груди его вибрирует отвратительный скрежет, что никак не желает утихать. — Я… мне жаль… я… — Просто… продолжай, — он проводит рукой по волосам, прислонившись к противоположной стене. Как только он чувствует, что болезнь уходит от него, он ощущает, как то же самое чувство тепла пронзает его грудь, словно молния. — Я… я никогда не просил тебя останавливаться, не так ли? Минхо хватается за шею и лоб, на его коже все еще остались капельки пота из спальни. Его сердце, все еще стучащее в такт резкому дыханию, каким-то образом замедлилось, когда он закрыл глаза и прислушался только к тихим звукам голоса Джисона и скрипу корабля. Даже в детстве его убаюкивало мягкое покачивание судна. Он даже не может разобрать слов, что напевает Джисон, и не замечает, как его голос дрожит… неуверенно. Минхо даже не понял, что Джисон перестал петь, пока не почувствовал, как лихорадка спала, дыхание замедлилось, а сердце успокоилось. Открыв глаза, он уставился на омегу, наблюдавшего за ним, как лань на пастбище. — Капитан… — шепчет сломанное создание, и Минхо чувствует, как сжимается его кулак. Он приготовился к тому, что его спросят: «Вы в порядке?» или проявят ещё какое-то сочувствие, и это его разозлило. То, что нечто столь ничтожное, как это слабое существо – его пленник, - может выразить беспокойство за него. Это… Это… Но Джисон не стал спрашивать. Он просто подошел ближе, прямо к железным прутьям. Глаза Минхо сузились до его руки и прижатой к ней фляги с водой – старой, обветренной вещицы, которую обычно держат в темницах, чтобы поддерживать жизнь заключенных и лишать их воды, если они плохо себя ведут. Он протягивает ее неуверенной, трясущейся рукой. — Пейте, капитан, — произносит он слишком тихо, глаза его полны заботы, и, боже, как же ему хочется выхватить ее у него, запачкать не слишком приятный пол следами воды и гаркнуть, чтобы он сначала позаботился о себе, прежде чем пытаться заботиться о других… но он не может игнорировать пересохшее горло или то, что даже взгляд на протянутую руку успокаивает его тело, жаждущее облегчения. — Это поможет, поверьте мне. Он берет. Потрепанная вещь со свернутыми рогожами и ржавой ручкой. При виде этого предмета ему захотелось сплюнуть на пол – он знает, что его единственное предназначение – озолотить его, а не сохранить жизнь. Для этого у него есть своя фляга – железная и кожаная, достаточная для его положения капитана. Но когда он прижал горлышко к губам и откинул голову назад, ему почти захотелось нежно застонать – ведь это успокоило его горящее горло. Когда он опустил флягу, Джисон все еще наблюдал за ним. Его глаза широко раскрыты и встревожены, а пальцы… ловкие и тонкие… продолжают возиться с привязью на рукаве. Дергая и перебирая. Прижав ладонь ко рту и стирая капли воды, он продолжил чувствовать, как сердце бьется в такт дыханию – до такой степени, что почти натягивает кожу на груди. — Значит, ты тоже болен? — Бормочет он, пока красная дымка постепенно рассеивается, и все, что затуманивает его зрение, оказалось медовым цветом чужой кожи, тенью волос на голове и шрамами, розовыми и разбросанными по бокам шеи. Губы Джисона скривились. — Я не уверен, что это такое, — покачал он головой. — Но у меня была очень тяжелая ночь… Сегодня было не лучше. Минхо почувствовал, как дернулась его верхняя губа. — Ты не сообщил Феликсу? — Минхо впился ногтями в ладонь, кулак то сжимался, то разжимался. — Он для того и существует. Ты должен сообщать ему, когда заболеваешь. Если болезнь распространится, когда мы будем так близко к порту, ты подвергнешь опасности весь корабль… Минхо умолкает, когда брови Джисона сдвигаются внутрь. Его взгляд достаточно красноречив. Капитан только тогда замечает, что у Джисона на лбу выступили капельки пота, а на щеках появился розовый румянец. Как будто он тоже был измотан и измучен, но все это прошло, ведь они рядом друг с другом, такие разбитые и уставшие. Минхо чувствует, как ногти впиваются в плоть его ладони, и ослабляет хватку на фляге, сделав еще один глоток. Он прислоняется к стене, находя странное успокоение в том, как нервно мерцают глаза омеги. Тишина столь же неуютна для него, но даже от нее исходит тепло, которое, кажется, проникает в самые кости Минхо, притупляя лихорадочную боль, мучившую его весь день. — Я не хотел доставлять неприятности, — тихо произносит Джисон, нарушив молчание. — Я просто… подумал, что это может помочь. Минхо кивнул, не сводя глаз с Джисона. — Помогло, — признается он, удивив даже самого себя. — Ты… Ты помогаешь. Глаза омеги расширились от такого признания, и он опустил свой взгляд на колени: слабый румянец проступил на его и без того розовых щеках. — Значит, ты не будешь возражать… если я еще немного посижу здесь, а ты, возможно, порадуешь меня еще одной песней. Его губы сжались, и он покачал головой. — Нет, капитан, — шепчет он. — Я не буду возражать.

☾

Это стало привычкой капитана. Бороться с головной болью, что преследует его весь день, пока он не слушает эту сладкую песню, спетую глубокой ночью. Он не может удерживать свои беспокойные пальцы. Блуждающие глаза. То, как он сбегает из своей каюты, приговаривая «за работу» тому, кто стоит на вахте, чтобы спустится по лестнице, ведущей в темницу, где застыло все, о чем он может думать. Это то же самое, что чашка рома утром и перед сном. Достаточно ошеломляюще, и все, на что он может рассчитывать. Иногда он спускается вниз, Джисон поет ему до тех пор, пока не может больше, и они шепчут друг другу небольшие слова. Слова о месте, которое они оба когда-то называли домом. Слова о странах, по которым они путешествовали. О виденных ими достопримечательностях. А иногда они ничего не говорят. Просто сидят в сытом молчании… ожидая, когда у них пройдет лихорадка. Минхо ждет, пока щеки Джисона перестанут быть розовыми, а лоб – блестящим от пота, и только тогда он может пробормотать «поспи» и оставить его в покое. В эту ночь он засиделся допоздна, привязанный к столу, с картой, предоставляющую собой кучу островов, объединенных в один, и транспортиром, вычерчивающим странные фигуры краем глаза. Как только он услышал эту сладкую мелодию сквозь дубовые стены, он собрал оставшийся после ужина хлеб, завернутый в тряпку, свою флягу с водой и твердое намерение увидеть его снова. — Чувствуешь, какое сегодня неспокойное море, Джисон? — Спросил Минхо, когда они оказались в поле зрения друг друга, и облегчение, которого он так жаждал днем, внезапно хлынуло в его вены. Омега лишь кивнул, усаживаясь прямо у железных прутьев, поджав колени к груди, демонстрируя голые ноги с потускневшими синяками и шрамами на коже. Он никогда не хотел задерживаться на его шрамах и о том, откуда они у него. Даже когда глаза Минхо задерживались на его горле, пока он пел. Или когда он чувствовал, как его ногти впиваются в бедра, наблюдая за слабой улыбкой Джисона, пока они рассказывали истории… Не в силах представить, как выглядит его плоть, истекающая красной жизненной силой. Его воображение как-то далеко ушло от нежного певческого голоса и перешло к чему-то более абстрактному. Корчился ли он от боли? Плакал ли он? Прикрывал ли рукой свои красивые розовые губы, надеясь, что крики не будут услышаны окружающими? С каждым мгновением, когда он задумывался над этими мыслями, огонь внутри него разгорался все сильнее. Это слабое существо ничего не значит для капитана. Не более чем что-то, чтобы скоротать время до причала. Чтобы облегчить боль. Чтобы уменьшить тяжесть в груди. Но он не может отделаться от своих блуждающих мыслей… или от того, как пульсирует на плоти, обтянутой толстым кожаным поясом, рукоять сабли, прикрепленная к бедру. Ему хочется узнать, каково это – пронзить кожу и кости того, кто сделал это с таким чистым существом, как сломанный омега напротив него. Он хочет знать, будут ли они корчиться от боли. Заплачут ли они. Будет ли он вообще зажимать им рот рукой, когда прервет их бесполезное существование. Была ли это жажда мести? Возмездие ли это? Или сама мысль о другом мужчине, чьи руки касались его нежной кожи, заставила его зубы впиться во внутреннюю часть щеки до крови? — …Сегодня что-то другое. Минхо отмахивается от пунцовых красок, проплывающих в его сознании, и взглядом находит пальцы Джисона, отрывающие кусочки хлеба в его руках. — Другое? Что именно? — Мм… Семечки. Он улыбается, вытаскивая из теста маленькие серые семечки и укладывая их себе на колени, сидя теперь, скрестив ноги. — Я… я даже не заметил, — произносит Минхо, глядя в темную дымку и удивляясь, почему он не чувствует себя таким же спокойным, как в прошлую ночь. Словно лихорадка прошла с тех пор, как он сидел прямо у железных прутьев – до того близко, что можно было поднять руку и прикоснуться. Но все остальное продолжает пульсировать. — Ты хочешь чего-то другого? — Нет, — хмыкает он, глядя на семена, выложенные на его бедре. — Просто я давно их не ел. Минхо удивлен, почему он так оптимистичен. С каждым словом, срывающимся с губ, его глаза прослеживают шрамы на теле Джисона. Царапины на горле. Шрамы на руках, виднеющиеся из рваных длинных рукавов, и остатки следов на бедрах, совсем голых и упругих. Минхо ничего не может с собой поделать. Он не понимает, почему должен ходить на цыпочках и расспрашивать пленника – который должен был значить для него не больше, чем пылинка на полу, - как он оказался на его корабле, направляясь на аукцион, чтобы быть проданным. — Ты, наверное, устал от него, — бормочет Минхо после некоторого молчания, указывая на Хёнджина с его копной черных волос, спящего на раскладушке у стены. Может быть, чтобы отвлечься от бурления в груди и пересыхания в горле… жажды убийства и сладкого нектара его добычи. — Моя… моя команда сообщила мне, что он в одном шаге от того, чтобы остаться в одиночке. Джисон задерживает взгляд на теле такого же пленника, как и он сам, хрустнув одним из семян. — Он просто делает все, что может, дабы выжить, — шепчет он, осознав несколько ночей назад, что может время от времени подталкивать себя и говорить так свободно, как считает нужным. В те моменты, когда Минхо срывался и позволял своему вспыльчивому характеру и острому языку, появляться на свету, он быстрее отводил взгляд от омеги, что смотрел на него в ответ с широко раскрытыми глазами, полными страха. — Как и все мы, я полагаю. — Ты называешь это жизнью? — Он обводит жестом маленькую, тесную камеру и железные прутья, отбрасывающие тени на деревянный пол. — Да, — отвечает он колеблясь, глядя на свои колени и отводя взгляд от постепенно усиливающегося взгляда капитана. Минхо чувствует, как его челюсти сжались, он никогда не удовлетворен тем, что слетает с его губ. — А ты? — Спрашивает капитан, его слова сочатся мерзкой насмешкой. — Ты поешь для меня только для того, чтобы выжить? Пальцы Джисона возвращаются к маленькой горстке хлеба, по привычке вытягивая очередное зернышко. — Ты ответишь мне. Его глаза снова стали темными, разбитыми и пустыми. Как будто поспешность Минхо взбесила его. — Ну, и как бы вы это назвали? Минхо моргнул, услышав его ворчливый ответ и чувствует, что он похож на удар соленой воды, которую несет ветер во время шторма. — Я пою, потому что должен, — продолжает он резким шепотом. — Я мало что могу сделать в ожидании того, куда вы меня привезёте. К тому, кто пожелает взять меня. Минхо хотел бы привязать его к железным прутьям рваной веревкой за то, что он так на него смотрит. Веревка царапала бы кожу, пока он дергался в знак протеста. Минхо желает крепко стиснуть его челюсти и потребовать, чтобы он вел себя хорошо, иначе он проведет ночь, привязанный к мачте у штурвала. Минхо жаждет провести пальцами по его голове, сжать чужие волосы в тугой кулак и откинуть голову в сторону, чтобы зарыться лицом в пахучую железу, что мучает его уже несколько недель. Но вместо этого с его губ слетает презрительная усмешка… нездоровая, слабая и складывающаяся внутрь почти в раскаянии. — Думаешь, если ты не будешь петь для меня, то я добавлю новых, да? Глаза Джисона вновь встретились с его глазами, но на этот раз он не поспешил отвести взгляд от капитана, потому что даже он был удивлен словами, которые слетели с его губ. Словно блуждающий взгляд Минхо по его горлу, такой уклончивый и интимный, заставил его руку подсознательно пошевелиться, прикрывая особенно неприятный шрам на предплечье. — Вы можете сделать хуже, — прошептал он, и сердце Минхо сжалось. Он ожидал прилива бодрости или острых ощущений от брошенного ему вызова, но его ожидания не оправдались. Напротив, его охватило странное чувство потребности… непреодолимое и пугающе яростное. Желание обнять Джисона, прижать его к себе и никогда не отпускать. Капитан Ли Минхо был гордостью той сажи и пепла, где он вырос. Бич морей, с которым никто, кроме его команды, состоящей из плоти, крови и братьев, не чувствовал себя в безопасности. Может, это любопытство. Может быть, дело в том, что он не знает, что делать с руками, которые дрожат от непривычной жажды отпустить их, а не сжать в кулак. А может, он просто хочет показать Джисону, что прикосновения не всегда причиняют боль. Медленно капитан тянется к нему, пальцы проходятся по холодным железным прутьям, разделяющим их. Прикосновение неуверенное, почти нерешительное, словно он боится напугать омегу. Его дыхание сбилось от такой близости, но он не вздрогнул. Даже если Минхо нахмурил брови, следуя за ним по краю решетки – вдыхая его запах на такой близости. Он прочистил горло, в котором застряли слова, что он боится произнести. Такие слова, как «Я могу уберечь тебя, и тебе больше не придется страдать»… даже если его взгляд омрачен тьмой и отчаяньем. Он не торопится прикоснуться к нему. Даже не боясь, что омега, сидящий перед ним, будет наблюдать, как его пальцы обхватывают железо, разбивая его на крошечные кусочки, которые однажды придется собирать обратно. Он не знает, хочет ли прикоснуться к нему, чтобы понять, сможет ли это вылечить его от лихорадки и ноющей боли в висках днем. Он не знает, хватит ли у него сил дотянуться до него, пока он не найдет ответы на множество вопросов, мучающие его с тех пор, как взгляд впервые остановился на хрупком существе рядом с ним. И все же именно певчая птичка со сломанными крыльями первая протянула руку, прикоснувшись пальцами к пальцам капитана – словно он задавался теми же вопросами. От такого прикосновения по венам Минхо пробежала спираль эйфории. Словно в равных долях удовольствие и печаль от того, что ему недозволенно больше – что ему недозволен он полностью. Их глаза встретились сквозь железо, и по выражению лица Джисона, покорно спрятавшего нижнюю губу под верхней, он понял, что тот тоже это чувствует. Это было так просто, но, тем не менее, это исцелило его больше, чем пение. Больше, чем слова. Больше, чем все блуждающие мысли его тела. Кротко и ничтожно… это было больше, чем он когда-либо мог заслужить.

☾

Когда наступил рассвет, Минхо резко проснулся. Это было самое страшное, что он когда-либо испытывал. Его сердце билось, словно у жеребца, пустившегося в погоню. Постель и простыни испачканы в поту. В горле пересохло, а во рту нет влаги, будто он не пил воду три дня. Головокружение только усиливалось, пока он чувствовал только аромат сада. Он уже не такой мягкий, как раньше. Он не такой нежный и манящий. Будто запах отрастил пару рук, достаточно сильных, чтобы прижать Минхо и гарантировать, что он никогда больше не двинется с места. Капитан быстро вылетел из своей комнаты, в его голове проносятся мысли о набеге или надвигающемся шторме, ведь до ближайшего порта осталось всего несколько дней пути, а корабль неподвижен. Выйдя в коридор, он столкнулся с телом, которое издало приглушенный звук, и Минхо чуть не стошнило от его приглушенного запаха соли и весеннего воздуха. — Капитан, — Феликс с широко раскрытыми глазами, протягивает руку вперед, чтобы схватить его за предплечья. — В-вы в порядке? Он слишком ошеломлен, чтобы даже взглянуть на него, не говоря уже о том, чтобы ответить связно. — Омега, — бормочет он сквозь дымку в своем сознании. — Г-где он? Он чувствует, как глаза корабельного врача снова расширились, а хватка на его предплечьях усилилась. — Капитан… Он в лазарете. Сегодня утром он не просыпался. Мы считаем, что что-то вызвало у него течку.