Bound

Минхо отступил в свою каюту, как загнанный в угол зверь. Загнанный в угол зверь, который видит плоть и кровь, красиво обернутые вокруг костей, прямо в пределах его досягаемости. Зверь, что может представить тот самый звук, когда клыки прорвут первый слой кожи. Соленый привкус багрового металла. Эйфорический прилив силы, смерти и всего того, что, как он знает, ему подвластно. Ниточка судьбы, не толще пряди его темных волос, удерживает дверь закрытой, а руки – за спиной. Было бы легко протянуть руку вперед, отпихнуть Феликса и его вечно обеспокоенные глаза в сторону, рявкнуть, чтобы он убрался в нижнюю часть корабля, чтобы его команда не встала у него на пути и не подумала прикоснуться к омеге, укрытому тонкой простыней в лазарете. Легко было бы вырвать дверь, не заботясь о том, что она сорвется с петель и больше никогда не будет восстановлена. И все ради того, чтобы получить свою дозу. Единственное, что, как он знает, поможет унять боль. Мурашки под его кожей. Огонь в легких. Напряжение, плотно обхватившее его глаза, словно повязка. Но он не делает ни шагу вперед. Он не схватился за ручку. Он не понесся по коридору, с ртом, лишенным вкуса, который, как он знает, может исправить лишь то, зачем его сердце трепещет в груди, словно лошадь, готовая к погоне. Может быть, потому, что он знает: стоит ему сделать шаг в сторону лазарета в конце коридора, как он не сможет контролировать свои ноги, несущиеся вперед, и руки, тянущиеся к нему. Может быть, потому что он знает: даже мельком взглянув на хрупкое тело Джисона, свернувшегося в клубок, с вздымающейся и опадающей грудью, сжимающей горло, он отправится в глубины морского дна, даже если останется сухим. Но когда он почувствовал, как его бедра уперлись в кресло за его столом, трон для короля, он понял, что, хотя его тело неподвижно и не шевелится, этого никогда не будет достаточно, чтобы остановить его блуждающий разум. Ему интересно, останутся ли розовые следы на этой медовой коже, такой мягкой и податливой, которая когда-то была в пределах его досягаемости, если она окажется в его руках. Он сжимал бы плоть до тех пор, пока она не сморщилась бы. Пока кончики пальцев не побелели бы от напряжения, а с губ не сорвался звук. Будут ли его звуки такими же безмятежными, как его певчий голос? Будет ли он всхлипывать? Умолять? Или скулить от того, что Минхо не просто проведет ладонями по его бедрам, животу, затылку, а почтит тот тихий голосок в их головах, который жаждет большего? Как будто ему нужно надеть намордник… как на пленников в прошлом, которые обычно плевались или рычали на команду, когда те тащили их в трюм. Сколько бы раз он ни сглатывал, его рот слишком полон. Ногти впились в красную кожу кресла, а рот, некогда бывший бесплодной пустыней, теперь наполнен разнообразной соленой влагой. Даже глядя на свой обшитый досками потолок, где виднеются солнечные лучи и команда, занятая утренними делами, он думает только о том саде. Том самом, в котором он никогда не бывал, но о котором думает в каждом мгновении тишины. Минхо ненавидит свои блуждающие мысли. Как часто они сбивают его, когда ему нужно сосредоточиться. Когда нужно быть рядом со своей командой, со своей семьей. У него нет времени, чтобы тратить его на такое жалкое оправдание. Такое слабое и тощее. Бесхребетное и покорное. Такое, что улыбается одними губами и глазами. Что бормочет слова под нос, потому что слишком слаб, чтобы произнести их достаточно громко. Возможно, это единственный голос, который он когда-либо слушал, и ему хочется провалиться сквозь пол в океан, зная, что есть такая вещь, как рай. Это возмутительная ошибка для его капитанской мантии. Неважно, что кончики его пальцев жаждут этого прикосновения. А губы желают его вкуса. Он может только схватить стул у стола и прижать его к двери. Не для того, чтобы помешать кому-либо войти, а, возможно, для того, чтобы убедиться, что его не выпустят.

☼

Его сердце успокоилось около полудня, как он полагает, из-за положения солнца на небе. Воздух помог его горящей коже. Его затуманенным глазам. Прохладный ветер даже помог впитывать пот, прилипший к его белой рубахе и потемневшим штанам. Что-то, связанное с рыбацким судном на горизонте и перспективой золота, привлекло его внимание, когда Чанбин осмелился нарушить неприкосновенность его покоев… оттолкнув дубовый стул, запиравший дверь, скрежещущим голосом пробормотав «Вставай». Даже глядеть на голубые волны, испещренные белой пеной и солнечными бликами, впивающимися в черные паруса, словно дюны в пустыне, вдали от своей каюты казалось сладким удовольствием. Он ощущает вкус соли, а не раздражающий привкус меда на кончике языка. Призрачный вкус чего-то настолько сладкого, что его практически тошнит от этого… но боже… он даже не может слушать команду, когда у него на уме лишь это. Губы Чана шевельнулись. Даже губы Сынмина, когда он положил свою подзорную трубу на ладонь и с отчаянным видом протянул ее капитану. Но Минхо слышит только море и голос на задворках сознания, который вторит ему, что не стоит торопиться с плавающим квадратом небытия, с которым быстро справится один выстрел из пушки. Он не стал задерживаться на словах Чонина о торговцах пряностями и серебром и даже на то, что Чанбин нахально схватил его за плечо и направил к носу корабля. — У нас тут неплохой улов, — наклонил голову в сторону его первый помощник. — Потенциал для припасов. Минхо направляется к ящикам с едой и свежими рыболовными сетями из последнего порта, в котором они оказались. — У нас есть припасы. Более того, он даже не может представить, что корабль снесет с курса волнами. Не в таких спокойных водах. Не под пушечным огнем. Не при свежепролитой крови. Не тогда, когда он может думать только возбуждением, а двигаться только сердцем, ведь у него на корабле есть драгоценный товар и причина. — Мы хотим этого, — продолжает бормотать Чанбин достаточно грубым голосом, чтобы вызывать фырканье у капитана. — Хватит сидеть без дела, пока мы не причалим. Мы здесь уже несколько недель, и у нас нет ничего, кроме того, что мы имеем. Глаза Минхо метнулись к первому помощнику, его брату, лучшему другу с тех пор, как его, десятилетнего мальчишку, отправили жить на воду. Он не видит того человека, который был рядом в каждую трудную минуту. Каждый порез. Каждый шрам. Каждую потерю, которую они пережили вместе. Скорее, он видит пару ног, которые могли бы спуститься по лестнице на корме корабля и взглянуть на того непритязательного омегу, которого Минхо представляет мокрым на простынях. Он представляет, как чужие глаза скользят по медовой коже… словно Чанбин – лев на охоте, а Джисон – не более чем газель. Он видит его руки, большие и сильные, которые когда-то были гордостью команды, спасавшей Минхо больше раз, чем он мог бы признать, и видит то, что его первый помощник мог бы использовать их, чтобы ласкать его кожу, играть с его волосами, раскрашивать его сладко пахнущее тело в любой цвет, который Чанбин посчитает нужным. Даже взглянув в другую сторону, он видит, как Чан с губами, перемазанными ромом, убирает бутылку и вытирает рот ладонью, глядя на своего капитана. Он видит не боцмана, а скорее конкурента, претендующего на то, что принадлежит ему. Сынмин продолжает говорить. Произносить что-то, что должно было быть логичным. Рациональным. Последовательным. Но все, что Минхо может представить, это то как он шепчет эти слова Джисону, прежде чем вонзить зубы в его горло и заявить на него свои права, пометив его. Прилив крови. Его всхлипы где-то вдалеке. Как фракталы плачущего сердца Минхо улетучиваются навсегда. — Нам нужно больше еды, ведь сегодня у ещё одного началась течка, — именно Чонин решается упомянуть омегу в лазарете, и он заслуженно получает пристальное внимание капитана. — Их флаги из Штормхолда. Награда будет хорошей, как и всегда. — Я перенаправляю штурвал, — нахмурил брови Сынмин, глядя на самого молодого из команды, медноволосого и с годами все больше вживающегося в роль штурмана. — Нам это нужно, капитан. — Я взведу артиллерию, — Чан прикусил губу, переводя мрачный взгляд с капитана на первого помощника… пожалуй, единственного, кто достаточно смел, чтобы предстать перед ним после того, как они так явно отвергли его приказы под предлогом заботы о Джисоне. Его омеге. Его пленнике. Его певчей птичке, что лежит прямо под его ногами, где он почти чувствует вкус его боли. То, что Чанбин не остановил их, было высшей степенью неуважения. Даже взглядом. Он просто скрестил голые руки на груди, сделал шаг к капитану и наклонил голову в сторону. Возможно, чтобы проверить его. Бросить ему вызов. Может быть, он был самоубийцей и хотел поскорее умереть… ведь Минхо достаточно сделать всего один шаг, чтобы выхватить прикрепленную к бедру саблю и двинуть запястьем, если это будет означать, что Джисон останется невредимым, нетронутым, никем не запятнанным. — Что с тобой, Мин? — Пробормотал он тихим голосом, который сливается с криком чаек и плеском волн, пока корабль меняет курс. — Ты не в себе. Ты смотрел на Чана так, будто хотел, чтобы его голова лежала у тебя на столе. Ты держал нож все время, пока Инни говорил. Минхо моргнул и посмотрел на свою руку, затянутую в черный пояс и крепко сжимающую украшенный золотом кинжал. — Ты обещал, что мы отправимся на север, — продолжил Чанбин покровительственным голосом, отчего зрение Минхо затуманилось не притворной дымкой, а румянцем, похожим на багровую кровь. — Мы не сможем этого сделать, если ты собираешься весь день сидеть в своей каюте. Ногти продолжали впиваться в ладонь Минхо, а голоса в его голове собирались вокруг пресловутого стола и предлагали способы превратить его лучшего друга в порубленные куски мяса. — Не знаю, может, это потому, что начинается июнь… Не знаю, может, потому, что эти условия суровее многих других… но ты должен отбросить все это дерьмо. В конце концов, это ведь я. И это, похоже, стало последней каплей, заставившей монстра внутри отступить в свою пещеру. — Нашим людям нужно есть. Нам нужно нечто большее, чем то, что может дать нам этот закованный в цепи несносный омега, когда мы приплывем на торги. Нам нужна надежда, иначе море снова отправит нас по тому же темному пути. Минхо обычно не любит, когда Чанбин вспоминает о былых временах и обо всем, что они несли с собой. Горе. Потери. Слёзы, которые они никогда не могли пролить друг перед другом, потому что капитан и его первый помощник не плачут перед сильной командой. Он считает его разглагольствования слишком сложными. Меланхоличными. Сентиментальными. Грустными. Но когда он посмотрел на своего лучшего друга сквозь красную пелену, застилавшую зрение, и почувствовал, как она смягчается, – ведь он был прав. Он всегда был прав, когда речь шла о том, что нужно его команде – его семье. — Просто… — Шепчет Минхо, желая приправить свои слова агрессией: «оставь меня в покое, черт возьми» или «держись подальше от того, что принадлежит мне». Но младший смотрит на своего капитана с широко раскрытыми глазами… словно проверяя его… и Минхо вздыхает, не найдя, что еще сказать. — Просто сделаем свое дело и уйдем. Возьмём только то, что нам нужно. Я… я сойду с ума, если останусь здесь дольше. Он собрался повернуться на пятках, но его остановили, схватив за плечо твердой рукой. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что доверяю тебе, или что-то в этом роде? — Бормочет Минхо, узнав такое выражение лица своего лучшего друга когда угодно. — Что ты обеспечишь нам безопасность, если я оставлю тебе командование? — Я хочу, чтобы ты разобрался во всем, что с тобой происходит, прежде чем приходить сюда и пытаться играть в капитана. Это было все, что Минхо хотел услышать. В конце концов, он и сам знал. Что его команда в безопасности. Его корабль. Его товар. Все, что нужно для того, чтобы добраться до порта, будет в порядке под властью Чанбина. Он уравновешен. Его не сводят с ума эмоции и дыра внутри, что не перестает крутиться, вращаться и сжиматься. Он сделает все для Минхо… потому что он всегда так делал. И капитан лишь кивнул головой, глядя на своего первого помощника и на упорядоченный хаос, царящий на каком-то дерьмовом рыболовном судне. Это означало еду, полагает он. Но все, о чем он может думать, - это быть рядом с ним. Может быть, для того, чтобы почувствовать себя немного лучше. Но, скорее всего, потому, что если он положил глаз на Джисона, значит, остальные его не заметили. Он отступил, не преминув ухватиться за одну из веревок, прикрепленных к мачте. Это была короткая веревка, истертая за дни, проведенные на солнце и ночи на ветру. Но она должна была выполнить свою работу. Минхо спустился по лестнице у штурвала и устремил свой острый взгляд на лазарет в конце коридора. Сквозь небольшой квадрат стекла он уловил вспышку светлых волос. Он чувствует мягкий запах Феликса, который изо всех сил старался перебить этот шквал тошнотворно сладкого меда. Минхо знает, что не должен чувствовать угрозу со стороны единственного омеги в их команде, но даже мысль о том, что его руки могут коснуться Джисона, заставляет капитана почти впиться зубами в нижнюю губу до крови. Не помогает и то, что, как только он открыл дверь в лазарет, Феликс направился к нему с широко раскрытыми глазами. — Тебе не следует здесь находиться, — резко прошептал Феликс, но его голос затих, когда Минхо положил руку ему на плечо и отпихнул с дороги. Минхо замечает кровать. На ней лежит Джисон – тонкая простыня прилипла к его мокрому от пота телу так плотно, что местами стала прозрачной. Спит, предполагает Минхо. На нем только шорты, а рубашка скомкалась в его руках, словно у ребенка, который держит плюшевого мишку. Его золотистая, покрытая шрамами грудь вздымается и опускается, пока он облизывает розовые губы. Из его рта вырываются негромкие звуки. Может быть, хныканье и всхлипы. Может быть, это самые сладкие, самые опьяняющие звуки, которые Минхо когда-либо слышал. Капитан борется с мыслями о похвале красоте Джисона – красоте, что не удивляла его после всех этих недель, но все равно ошеломляла. С этим и плотским голосом в голове, что рычит и призывает Минхо взять его. Сломать его. Сделать его своим. — Ты меня слушаешь? — Голос Феликса каким-то образом снова прорезает воздух, и на плечо капитана ложится рука, которую Минхо тут же стряхивает. — Тебе нельзя здесь находиться. Ты недостаточно силен, чтобы контролировать себя, и тебе нельзя прикасаться к нему в таком состоянии. Он сломается. Минхо поворачивается и устремляет свой взгляд на корабельного врача, чувствуя, как подрагивает верхняя губа, когда веревка, намотанная на ладонь, пульсирует в его руках. Феликс не знает, что лучше для Джисона. Только Минхо знает, что лучше для Джисона. — Вон, — Бормочет Минхо. — Будь умным, выполни этот приказ. Когда врач благоразумно оставил капитана наедине с ним, Минхо ухватился за стул, пристроенный к столу рядом с кроватью, и потащил его, пока не оказался достаточно близко к Джисону, чтобы одним движением дотронуться до него. Но он не прикоснулся к нему. Даже когда боль в голове и в груди понемногу ослабевала от того, что он находился рядом с ним, его руки почти дрожали на веревке, пока он смотрел на него. Легко было бы толкнуть его на бок. Прошептать, чтобы он позволил Минхо позаботиться о нем, потому что только он может это сделать. Темные волосы Джисона растрепались в беспорядок, прилипши ко лбу, розовые щеки раскраснелись, губы опухли, стали влажными и нуждающимися. Минхо чувствует его запах, когда Джисон ворочается и движется от шума; река меда, украшенная пионами и морскими цветами. Пропитала ли она его шорты и простыни? Блестит ли она на его голой коже? Может быть, даже ниточки между бедер? От одной этой мысли у Минхо запершило во рту, и он только и делал, что возился с веревкой, пока его пальцы не покраснели. Капитан всегда умел завязывать узлы; в конце концов, такое умение пришло с морской жизнью. Восьмерка. Беседочный. Простой штык. Он может завязать узел с закрытыми глазами, и почти так и сделал: правой рукой и зубами туго обмотал веревку вокруг левого запястья. Узел достаточно тугой, чтобы обжечь его, если он потянет слишком сильно, и это идеально. Другой конец он закрепил на крюке в полу – таком, который устанавливали, чтобы привязывать заключенных или членов экипажа, когда боль от травм была слишком сильной, чтобы удержать их на месте. Он словно дикий пес, которого посадили в клетку и оставили наедине с самым прекрасным видом. Этого достаточно, чтобы усыпить его разум и отвлечь от мыслей о красном. О тьме. О контроле. О том, чтобы кусать, кусать и кусать, пока Джисон не станет только его. Ведь он до сих пор может видеть шрамы, испещряющие изгибы его тела. Царапины на горле. Исчезающие пятна на животе и руках. Он может видеть, что кто-то – что-то – сделало это. И поэтому он не возражает против того, чтобы сидеть здесь. Впитывая солнечные лучи. Впитывая его тихие звуки и нежный шепот. Там, где он может присматривать за ним и быть уверенным, что ничто подобное больше никогда не коснется его.

☼

Минхо не знает, сколько времени он просидел так, связанный. Он слышал крики своей команды. Он чувствовал запах серы и соли, смешанный с порохом и кровью. И даже радостные возгласы о добыче и перенаправление штурвала в обратный курс. Сделал свое дело и ушел. Чанбин был верен своему слову. Его запястье болит от оборванной веревки, плотно обмотанной вокруг его кожи, словно зазубренная змея. Она сжимается и разжимается при каждом движении. И даже скользит по коже, обжигая, когда он тянет за нее особенно сильно, не зная, чем еще занять руки, пока он присматривает за хрупким созданием у постели. Сад вокруг него все такой же нежный и мягкий, как майское утро в месте, которое он когда-то называл своим домом. Лозы по-прежнему плотно обвивают его сердце и легкие, так сильно, что больно дышать. Но Джисону спокойнее всего, когда рядом с ним находится Минхо – единственный, кто может отгородить его от всех остальных. В конце концов он приходит в себя, и когда капитан, смотрящий на то же самое тело, покоящееся на кровати, замечает два темных глаза, поднятых на него, он благодарен, что взял с собой веревку. Он все, чем капитан представлял себе сокровище. Такое сокровище, ради которого он готов преодолеть океаны, не имея никаких гарантий, что карта, по которой он шел, приведет его к нему, и зная, что он может следовать только своей непоколебимой вере. Все внутри его груди рычит от желания развязать веревку, обхватить создание за шею и вдавить лицом в матрас, давая ему все то, чего он так жаждал, завязав узел. Минхо не будет медлить. Он не будет тратить время на то, чтобы закрыть занавеску на окне в лазарете, и даже не будет ждать, пока Джисон произнесет слова, которые, как он думает, тот никогда не шептал раньше, если это будет значить, что он сможет почувствовать, как он прижимается к нему, и сможет услышать его хриплый и плачущий голос. Но глаза Джисона остекленевшие. Как только он очнулся, Минхо моргнул отгоняя эти мысли, крепко потянув веревку. — К-капитан, — прошептал он тихим голосом, и что еще более странно, его красивые губы дернулись в сторону. Как будто он был рад видеть Минхо, сидящего здесь, с черными глазами смотрящего на него так, словно он был куском мяса, а Минхо – голодной акулой, кружащей вокруг корабля. — Ты… Ты в порядке? Джисон поднимает простыню вверх, прикрывая обнаженную грудь. Минхо кажется, что в этот момент он может рисовать картину по памяти. Он знает извилистые дорожки его шрамов. Изгиб его груди. Оттенок его кожи. Даже то, как растягивается и сгибается его живот, когда он ворочается и мечется. — Я… Я… — Он ничего не отвечает, но Минхо все равно кивает. — А в-вы… в порядке? — Ты беспокоишься обо мне, когда ты… — Он насмешливо хмыкает, удивляясь, как это существо прожило столько лет с таким нравом. Заботясь о других. Видя только светлую сторону. Гарантируя, что его похититель не почувствует даже капли того, что он ощущал. Но его хмурый взгляд снова смягчается, когда он видит, как чужая нижняя губа поджимается под верхней, а рука тянется вверх, чтобы провести по блестящему от пота лбу и запустить ее в волосы. — Тебе нужно поесть, — сменяет тему Минхо, оглядывая шкафы и полки: он не видит ни единой полусъеденной миски из тех объедков, из которых состоял его рацион последние несколько недель. — И вода, — он отстегнул флягу, даже не дождавшись ответа от своего пленника. — Пей. Сейчас же. Джисон прижимается губами к фляге и закрывает глаза, как будто даже прикосновение к мундштуку, где когда-то задерживался Минхо, физически воздействует на него. Он так и держит флягу, глаза затрепетали, прежде чем он сделал глоток, и Минхо отвернулся. Минхо уставился на свои бедра и веревку, закрепленную на левом запястье, заправленную под одним из них. — Спасибо, — шепчет он, возвращая флягу, и, может быть, Минхо делает это специально – проводит пальцами по коже Джисона, пока забирает флягу обратно, зная, что даже секунда его прикосновения дает ему достаточно сил, чтобы сделать глубокий вдох и очистить голову от еще большей грязи, скопившейся в ней, словно смола. — Я не видел, как вы ушли вчера вечером. Я… я не знал, куда вы ушли, я… Минхо почувствовал, как из его уст вырывается смешок, вспомнив предыдущую ночь и то, как он держал Джисона за руку, пока тот не заснул, прижавшись головой к железным прутьям. Вспомнив, как он пробрался обратно в свою комнату и уставился в потолок, ожидая, когда гниль загноится на его коже от разлуки. — Я не хотел тебя будить, — бормочет он себе под нос. — Может, мне стоило остаться? Джисон покачал головой, на его губах заиграла слабая улыбка. — Не думаю, что Хёнджину понравилось бы увидеть вас там утром. И хотя обычно Минхо чувствовал, как дергается его верхняя губа и трещит шея при малейшем намеке на неподчинение, он может лишь мягко улыбнуться при мысли о том, что у Джисона есть кто-то еще. Друг. Даже если ему неприятно, что этот мешок с золотом, который томится в своей тюрьме, не хочет, чтобы он был рядом с Джисоном. Но Джисон продолжает дрожать. Он продолжает метать взгляд по комнате, покрытый густой дымкой. Для Минхо не было редкостью видеть в недрах своего корабля омегу, впадшую в течку, цепляющуюся за слова и тело первого альфы, которого они видели в своей камере, что приходили, дабы покормить, расшевелить или хотя бы убедиться, что их сердце все еще бьется. Он видит, как его язык проводит по губам. Кончики его пальцев так крепко сжимают простыни, что костяшки побелели. Даже его грудь вздымается и опускается быстрее, чем во сне. И он не хочет продолжать разговор. Не совсем. Но он знает, что если этого не сделать… веревка превратится в струну, а пленник станет его. — Ты знаешь, я… я не спал почти всю ночь, гадая, откуда ты взялся, — шепчет Минхо, чувствуя, как по его лицу разливается тепло от того, что Джисон вообще смотрит на него, отгоняя мысли о крови. — Ни в одной из книг, которые я читал, не было ни слова о прибрежных деревнях на востоке, занимающихся колдовством. — Колдовством? — Ммм, — он потер запястье о веревку, наслаждаясь тем, как она жжет и без того красную кожу. — Должно быть, это колдовство, не так ли? — Ты думаешь, я ведьма? — С его губ срывается смешок. Слабый. Но достаточно сладкий. — Почему бы и нет? Ты вполне можешь наложить на меня заклятие, Джисон. Губы Джисона снова дрогнули. — Ну, если это так, то я самая ужасная ведьма в мире, — он крепче вцепляется в свои простыни, держа их прямо под подбородком. — Я был бы где-то далеко-далеко, если бы знал, как произносить заклинания. — Да? И где бы ты был? — Минхо склоняет голову набок. — В каком-нибудь домике в лесу? С черной кошкой и зельями? — Может быть, — уставши улыбается он. — Не думаю, что это так уж плохо. И Минхо кивает – возможно, даже представив себе, как бы выглядел Джисон с цветком за ухом, живущий на земле, вдали от опасностей, вдали от бед. Из лохмотьев, которые он привез с собой на корабль Минхо, он мог бы переодеться во что-то более приятное. Может быть, в белое кружево. В то прекрасное, что Минхо видел на рынках неподалеку от дворца. Вид, который делал все месяцы, проведенные на воде, стоящими того, если бы у него было что-то настолько идеально целое, чтобы вернуться домой. Даже если он едва знает омегу, распространяющего феромоны по всему лазарету. Даже если Минхо не лучше твари, которую нужно сдерживать, когда он находится рядом. — Тогда в чем дело? — Капитан с трудом сдерживает боль в зубах, наслаждаясь розовым оттенком щек Джисона и тем, как он, как всегда, превращает всю боль в далекое воспоминание. — Что это, если не заклинание, которое ты наложил на меня, объясняет эту нашу общую болезнь? Джисон смотрит на него, его большие глаза потемнели от чего-то, чему Минхо не был достаточно грамотен, чтобы дать название. — Ну, об этом я никогда не читал, — он вновь опустил взгляд на свои руки, оторванные от простыней и дергающие ткань на коленях. — Во всяком случае, ничего такого, что я мог бы вспомнить. — Ты читаешь? Джисон улыбается, как будто вопрос был глупым. — При любой возможности. Минхо приподнимает бровь и задумывается, интересовался ли он когда-нибудь жизнью своих пленников до того, как они стали его пленниками… Но зуд на запястье, кажется, заставляет его вернуться к реальности, которая требует его пристального внимания. — Что тебе нравится? — Мне особенно нравится поэзия, — отвечает омега голосом, достаточно тихим, чтобы смешаться со скрипом корабля. — И история, и политика. Даже арифметика, — Он усмехается, и, возможно, именно потому, что они больше не были порознь, Минхо видит, как он постепенно отпускает все слова, которые остались невысказанными, когда они проводили ночи друг напротив друга, разделенные железом и тем, кем они были, чтобы всплыло что-то более глубокое. — Значит, ты что-то соображаешь, да? — Бормочет капитан с улыбкой, достаточно заметной, чтобы Джисон смог ее уловить. — У меня в каюте очень много книг… не думаю, что прочел хотя бы половину. Как раз то, что мне было нужно. Джисон моргнул, словно это было проявлением его обиды. — У вас есть все эти книги, и вы… — Он покачивает головой. — Больно слышать. Минхо чувствует, как на его губах играет легкая усмешка. — Мне нужно только то, что мне нужно, — он наклоняет голову в сторону. — Просто нужно знать, к каким флагам плыть, а от каких держаться подальше… вот и все, что нужно знать такому человеку, как я. — А что насчет земель, между которыми вы путешествуете? А условия? Или даже о звездах и космических событиях, которые случаются лишь раз в жизни и о которых вы никогда не узнаете, поскольку они скрыты в книгах, которые вы храните в своей каюте? Минхо наслаждается, когда Джисон говорит. Когда в нем есть немного огня, немного укуса – даже если он не будет острым. Он не защищается. Это даже не наполовину угроза, ни в малейшей степени. — Ну… Я плачу нужным людям, чтобы они занимались всем этим, — он снова откидывается на спинку кресла. — Ни одна книга не научит тебя, как собрать команду так, как это сделал я. Джисон с досадой покачал головой. Возможно, он тоже забыл о том, где они находятся, или о том, что его запах до сих пор будоражит обоняние Минхо. Джисон откинулся на подушки, позволив простыни упасть на живот, обнажив идеальную грудь покрытую шрамами, все еще блестящую от пота, и Минхо знает, что должен продолжать говорить, чтобы не потерять рассудок. — Вы будете удивлены, капитан, — шепчет он, осторожно покачивая головой. — Я побывал во многих мирах, хотя никогда не выходил на воду. Минхо обращает внимание на слова, которые Джисон не произнес. Слова, подобные таким мечтам, ушли в прошлое, и у таких пленников, как он, не осталось воображения. Он принимает нежную улыбку Джисона и его сломленные глаза как достаточную причину, чтобы сделать еще один глубокий вдох и успокоить дикого пса внутри себя, который вопит, что он должен что-то сделать. Развязать себе руки. Подчиниться чудовищу внутри. Впитать звуки и крики Джисона, словно вампир, высасывающий кровь из трупа. Капитан видит, как взгляд Джисона мечется между ртом Минхо и его грудью – полускрытой белой рубашкой, которую он лениво накинул на себя этим утром. Может, потому, что он чувствовал что-то сродни милосердия к хрупкому существу, лежащему под ним, но Минхо поджимает губы и отводит взгляд. — Я попрошу кого-нибудь другого принести тебе несколько моих книг, когда кто-то придет, чтобы накормить тебя, — произносит он. — И хотя я не могу петь для тебя, как ты для меня, я останусь здесь, пока ты не перестанешь нуждаться во мне. Минхо замечает, как взгляд Джисона метнулся к его перевязанному запястью. — Пожалуйста, останьтесь, — шепчет хрупкое существо. — Я не знаю, что если… Я не хочу… — Я знаю, — произносит Минхо, прервав его. — А теперь отдохни немного, — призывает он, жестом указывая на подушки. — Может быть, я смогу утешить тебя так же, как ты меня, рассказами о местах, где я побывал и которые видел. Джисон опускается головой к подушкам, поджав нижнюю губу под верхней, и наблюдает за капитаном. — Я бы хотел этого, — шепчет он. — Я бы очень этого хотел.

☼

Минхо рассказывал ему историю о земле, откуда он родом, пока тот снова не заснул. Он слушал с интересом. Задавал вопросы и моргал своими большими темными глазами, когда хотел узнать больше. В некоторых местах он даже улыбался. В других – хмурился. Ему не потребовалось много времени, чтобы вновь уснуть. Феликс успел медленно прокрасться обратно в комнату, пристально глядя на своего капитана, привязанного к крюку в полу, и оставил немного еды, чтобы омега поел, когда проснется. Минхо даже не осознал, что задремал, пока не почувствовал волну тепла и слабый голос, звучащий из тусклой тишины. — К-капитан, — это первое, что он услышал. Когда его взгляд, полный бессвязности и оцепенения, наконец прояснился, он увидел, что Джисон лежит на боку, а его глаза то открываются, то закрываются, пока он наблюдает за старшим мужчиной. — Я… Я… — Джисон едва может связать предложение. — Больно… Мне больно… Минхо резко рванул вперед, но его остановила веревка, жгущая запястье – она удерживает его на месте, пока он беспомощно смотрит на кровать. Бежевые простыни в одном месте испачканы темными пятнами, словно посреди кровати стекла лужа воды. Запах настолько силен, что у Минхо пересохло во рту. Это стало еще хуже, чем было раньше. Это кажется одновременно обжигающе горячим и ледяным. Он ощущает его запах повсюду. Он желает забрать всю эту боль. Он жаждет знать, уйдет ли каждый сантиметр боли, если он просто заключит его в свои объятия и прижмет его голову к своей груди, пока тот не почувствует, как бешено бьется сердце Минхо… зная, что он и только он может помочь ему. Но Джисон, теперь полностью сбросивший простыни со своего полуобнаженного тела, схватился за свой оголенный живот и заскулил, давая понять старшему, что он не может ничего делать, кроме как смотреть. Его контроль. Его нежная улыбка. Теплые глаза. Они больше не видны капитану, который с такой радостью рассказывал ему историю, чтобы ему стало комфортней. И не тогда, когда капелька воды из фляги Минхо, оставленной у кровати, – или это слюна – скатилась с уголка его губ, когда он заплакал. Слезы стекают по его щекам, и при каждом прошептанном слове он вздрагивает. — К-капитан… слишком больно, — шепчет он вновь и вновь, а Минхо лишь смотрит на него сверху вниз, пока веревка на его запястье не начинает слишком сильно сжиматься, заставив его заметить каплю крови на полу от особенно сильного ожога, который он сам себе нанес. Ноги Джисона продолжают дрожать – колени прижимаются друг к другу прямо у темного пятна на кровати. В этот момент Минхо видит, как отблеск огня свечи падает на пространство между его внутренних сторон бедер, замечая, насколько они были мокрыми. — Певчая птичка, — произносит он под нос, сглотнув слюну. — Капитан, — вновь заплакал Джисон, лежа на спине и глядя в потолок зажмуренными глазами. Минхо стало гораздо понятнее, когда он увидел, что его живот и грудь покраснели розовым и красным, колени подрагивают и двигаются, зубы впиваются в губы до боли… и насколько тверд он в своих шортах – таких тугих и мокрых, что Минхо захотелось отрубить себе руку по самое плечо. — Мне нужно… мне нужно… — Певчая птичка, — снова шепчет он, на случай если голос предаст его и вместо него раздастся мрачное рычание. — Тебе нужен я, певчая птичка… Тебе нужен я, чтобы позаботиться о тебе. — П-пожалуйста, — вновь всхлипнул он, быстро кивая вверх и вниз, а пальцы, не зная, что делать, искали опору в его волосах, почти вырывая пряди с корнем. — Нужны мне, чтобы перестало быть так больно. Минхо точно знает, как сделать так, чтобы перестало болеть. Он знает, что нужно Джисону. Но веревка продолжает обжигать, а зубы – сжиматься, и стоит ему только еще раз взглянуть на его изломанное тело, запятнанное другим, как он останавливает себя, чтобы потянуться вперед. Он не был идеалом, каким был бы другой. Возможно, его взрастило чудовище, которому вкус крови нравится больше, чем мягкость кожи. Может быть, закованным в цепи суккубом, который сидел по правую руку от дьявола и с удовольствием наблюдал за тем, как разбитая птичка пытается взлететь. Скорее, дело в том, что он не может прикоснуться к Джисону так, как хотел бы… потому что он заслуживает большего. Он заслуживает того, чтобы почувствовать это правильно. Слезы почти наворачиваются на глаза, пока его взгляд продолжает скользить по чужому телу. Его мягкие волосы. Тонкая талия. Даже розовая паутинка на щеках и груди расцветает с каждым вдохом. Джисон продолжает пропитывать собой простыни и сжимать кулак зубами, делая маленькие, успокаивающие укусы, пока не оставляет белесую кожу блестящей от слюны. Он даже лежит на боку… зная, что Минхо может быстро скользнуть к нему сзади, разорвать шорты и, используя реку нектара, просачивающуюся изнутри, вогнать в него свой пульсирующий член, пока они не станут единым целым. Это было бы легко, и по тому, как Джисон продолжает всхлипывать, Минхо понимает, что он так же осознает это. — Где болит? — Шепчет Минхо, опустившись на стул у кровати, его тело пылает от горя и удовольствия, смешанных в одно. — Покажи своему капитану, где болит. Джисон вновь моргает сквозь туманную дымку. Может быть, гадая, какую игру затеял Минхо. Может быть, задаваясь вопросом, зачем… и надеясь, что он прекратит. — В-везде, — почти хрипит он. — Сильнее, чем раньше. Это обжигает. — Так покажи мне, — бормочет Минхо, облизывая зубы и пытаясь отдышаться. — Я не могу помочь тебе, если не вижу. Насмехаться было жестоко… это знает даже Минхо и петля, поджидающая его в трех разных королевствах. Пленник плачет, слеза стекает по щеке, такой розовой и раскрасневшейся, совсем не похоже на его обычную мягкость и уравновешенность. Но он повинуется, закрывая лицо согнутой рукой… потому что это в его характере – даже когда колени, которые когда-то были собраны вместе, медленно раздвигались, больше не такие робкие и нежные, чтобы предоставить его капитану беспрепятственный вид на блестящие внутренние части бедер и пятно на том, что когда-то было бежевым нижним бельем. — Какой же ты мокрый, — шепчет Минхо, качая головой. — Так вот почему тебе больно, моя певчая птичка? Другая рука Джисона прикрыла его лицо. Прячется, предполагает Минхо. Капитан не может понять, почему он прячется. Утром, несмотря на росу на лепестках, цветок все еще раскрывается. Русло реки продолжает блестеть, несмотря на неровные камни. Даже буря приносит рассвет, несмотря на затянувшиеся серые тучи и затихающий дождь. И Джисон не является исключением. Минхо уже давно перестал ждать. Он уже давно перестал тосковать. Он уже давно забыл о связывающей веревке, которая причиняла боль, жгла и кричала, чтобы он показал своему пленнику, как хорошо с ним можно обращаться. — Ответь мне. Голос Джисона вновь зазвучал, когда он заерзал на простынях – складки и изгибы его шорт открывали все больше и больше его голых бедер и малейший намек на заднюю часть тела, от которого Минхо впился зубами в нижнюю губу. — Мне больно, потому что… потому что… Он снова всхлипывает, и Минхо чувствует себя потерянным. В дымке его запаха. В сладости его звуков. В мысли о том, что кто-то – что-то – однажды видело Джисона в таком состоянии и решило уничтожить, а не защитить. Капитан уверен, что на нижней губе у него кровь. Он уверен, что на его запястье еще больше крови от онемевших ожогов, которые почти не ослабевают. Он уверен, что его команда скажет своему капитану, потерявшему себя из-за ничтожного пленника, которого они стащили с пола у королевского торговца омег, все, что угодно. Но он будет истекать кровью, истекать кровью и истекать кровью… если это будет означать, что его кровь достаточно надежна, чтобы Джисон был в порядке. Что он сможет испытать удовольствие. Что ему не придется переживать свою течку в одиночку. — Что тебе нужно, певчая птичка? Боже… Минхо хочет провести пальцами по его волосам. Он желает прижать его к матрасу и слизать все, чем он истекает, пока его рот не наполнится. Он жаждет впитать его вкус, его звуки, чтобы проглотить. — Н-нужно, чтобы перестало болеть, — плачет он, медленно опуская руки обратно к голому животу, который он сжимал до тех пор, пока кожа под кончиками пальцев не побелела. — Нужен… нужен… — Тебе нужен мой узел, певчая птичка? Он быстро кивает, пока Минхо не начинает чувствовать, что вокруг него снова клубится красная дымка. — Тебе нужно, чтобы я развязал себя, отнес тебя в свою каюту и завязал узлом, пока ты не перестанешь плакать? — Капитан, — вновь всхлипывает он, возвращая руку к лицу. Минхо лишь поджимает губы, не обращая внимания на то, как с каждой секундой происходит все больше электризующего подрагивания в его штанах, и на мысли о том, как может ощущаться Джисон, крепко обхватив его. Но словно как звон колокола, который Чан подал, когда увидел землю, Минхо увидел надежду в нежном запястье Джисона, плавно опускающемся вниз, пока кончики пальцев не потянулись к верхушке шорт… суетливо, неуверенно, наводя капитана на множество мыслей. — Как думаешь, хватит только одного? — Минхо склоняет голову набок, голос дрожит сильнее, чем он надеялся. Может, он экспериментирует? Используя поддерживание и блуждание руки Джисона как индикатор «да», «нет» и прочего. — Или я нужен тебе на всю ночь? Может, до завтра? А может, всю неделю, пока мы не причалим? Его рука опустилась ниже, как только Минхо произнес «неделя»… как будто Джисон тоже это чувствует. Даже Минхо знает, что если они пробудут вместе целую неделю, переплетясь, буйствуя и привязываясь друг к другу, он никогда не отпустит его от себя. — Ты еще для кого-нибудь становился таким мокрым, певчая птичка? — Капитан произносит слова негромко, так, что даже его дрожащая нижняя губа не дрогнула. — Или это все только для меня? Он покачивает головой, при этом его рука опускается ниже подола белья, Минхо еще никогда не испытывал такой зависти. Тому, что Джисон может прикасаться. Что Джисон может обхватить рукой свой истекающий член и провести по нему раз, два, а может, и три раза, прежде чем он кончит на себя от того, что слишком слаб, дабы держаться дольше. Он может потянуться чуть ниже, провести пальцем по источнику нектара и собрать достаточно, чтобы поднести к губам и попробовать на вкус. Хороший капитан не стал бы смотреть зелеными глазами на то, что он может так легко протянуть вперед и схватить. Хороший капитан не дрогнет при виде этого. И не будет запинаться. Хороший капитан даже не стал бы вновь дергать за веревку, зная, что она оставит ожог и продолжит пускать кровь по руке, что управляет его командой и кораблем, который он называет домом. Но Джисон окружил Минхо в том саду, как только увидел его, и эти сладко пахнущие лозы не отпускают его… не то чтобы он желает этого. — Только для тебя, — шепчет Джисон, губы блестят, ещё более влажные, еще более красные, чем раньше, потому что они продолжали оставаться под его зубами. — Больно… из-за тебя. Минхо чувствует, как медленно опускается в кресло, как дуб царапает спинку рубашки, которая местами задирается, как слова вертятся на языке, а рука Джисона лишь слегка шевелится. — Тебе стало слегка легче, певчая птичка? — Произносит он с легким вздохом. — Лаская себя для меня… слушая мой голос? Бедра Джисона дёргаются вверх, в кулак, скрытый шортами, и при этом движении тонкая ткань подаётся, и капитан видит, как обнажается кожа его бёдер. — Ты когда-нибудь раньше так себя трогал? Милое создание покачивает головой, и Минхо почти не удивляется. — Тогда потянись чуть ниже, туда, где мокро, и скажи мне, стало ли тебе легче. Дикий пес, запертый в клетке и ошейнике, впивается когтями в грудь Минхо. Из его рта стекает пена. Нос вздернут. Когти вытянуты. Он рычит, требуя, чтобы капитан что-то сделал. Чтобы он перестал быть слабым, сострадательным и сочувствующим. Но капитану остаётся только успокаивать свое тело, замедлять дыхание и смотреть, как Джисон прижимает руку, которой раньше прятал лицо, к ткани, сбившейся на бедре, и толкает, и толкает, и толкает, пока его ничего не прикрывает. Только кожа – блестящая, розовая и такая близкая к Минхо, что он чувствует ее вкус. Джисон сочится. Не только с кончика члена, который он крепко сжимает в кулаке. Не только с его идеально розовой дырочки, выделяющей огромное количество меда, - Минхо ощущает, как чужой пот струйкой стекает с виска на челюсть. Но и вся его задняя часть… бедра… пальцы, осторожно опустившиеся ниже промежности, собирают столько смазки, что капитану почти захотелось впасть в ярость. — Да… — Почти задыхаясь произносит старший мужчина, не видавший ничего подобного за все свои завоевания и ночи, проведенные в портовых трактирах, и понимавший, что ему нужно максимально использовать самое сладкое, что он сможет найти, прежде чем он проведет еще несколько месяцев на воде. — Тебе приятно, певчая птичка? — Капитан, я… Его глаза закрываются, когда пальцы пробегают между его раздвинутых ног, блестящих от такого количества смазки, что Минхо быстро сглатывает призрачную жидкость, наполнившую его рот. — Ты… Ты хочешь мой узел, не так ли? — Шепчет Минхо, делая все возможное, чтобы оставить свой ноющий член в покое. Может, чтобы помучить себя. А может, потому что он знает: стоит ему обхватить себя в кулак, и у Джисона не останется ни единого шанса. — Я не знаю, сможешь ли ты выдержать это. Посмотри, какой ты узкий, певчая птичка. Подойдёт ли он вообще? Джисон чуть не расплакался, когда Минхо наклонился ближе и обвел его дырочку указующим перстом. — Подойдет, капитан, — кивает он головой вверх-вниз. — Я клянусь, что подойдет. — Покажи мне, — как можно спокойнее повторяет Минхо, не обращая внимания на визг, крики и насилие, отдававшиеся у него в ушах. — Покажи мне, что я подойду. — Нужно сейчас, пожалуйста, — его дыхание сбилось, голова поднята, брови сведены вместе от досады. Он словно тоскует по Минхо… по единственному, кто может его защитить. Он протягивает к нему руку, которая когда-то сжимала член – как в ту ночь, когда они сидели по обе стороны клетки и держались за руки до тех пор, пока боль, которая разрушала их, не стала далеким воспоминанием. Но Минхо не может представить, что прикоснется к нему. Во всяком случае сейчас. — Я не просил тебя останавливаться, певчая птичка, — бормочет он, заметив, что чужие пальцы сжались в кулак и не задерживаются на покрытой смазке дырочке, которую он жаждет попробовать каждой гранью своего существа. — Я хочу, чтобы ты доказал мне, что можешь принять мой узел… может быть, тогда я подумаю о том, чтобы дать его тебе. Верхняя губа Джисона дернулась, глаза перестали быть добрыми и щедрыми. В них нет понимания. В них нет даже подобия надежды, как было всегда. Напротив, в его взгляде пляшет пламя, и если бы не столь же разрушительный огонь, проносящийся в сознании Минхо, словно катастрофа, ждущая своего часа, капитан едва ли не ухмыльнулся бы при виде этого. Это забавно представлять себе разочарование чего-то столь скромного, как маленький симпатичный омега, привязанный к кровати и умоляющий, чтобы Минхо впился в него всем, что у него есть. Может, Минхо это нравится. Может, Минхо желает большего. — Я-я… — Его слова скрыты за зубами, пока он задыхается, делая очередной рваный и прерывистый вдох. — М-мне больно, капитан. — Я знаю, что это больно, — шепчет Минхо, наклонившись чуть дальше и не совсем опустившись на протянутую ему руку, но достаточно близко, чтобы видеть, как изящные пальцы снова и снова касаются его дырочки. Словно Джисон делает это не только для себя, но и для своего капитана, что воспринимает такое зрелище как алтарь, а себя – как не более чем покорного слугу. — Покажи своему капитану, какой ты тугой, певчая птичка. И на этот раз он прикасается к себе со всей искренностью. Словно понимая, почему Минхо хочет, чтобы он провел пальцами по своему тугому входу, пока не проникнет в розовую дырочку, трепещущую и сжимающуюся, выделяя достаточно нектара и открывая вид на то, что ожидает старшего при каждом вдохе. Его нежный палец надавливает внутрь, и звук, который он издает, похож на звук застежки сундука с сокровищами. От этого звука у Минхо заныло в груди… внутри наросло возбуждение… член дернулся в предвкушении. Он питается словами Минхо. Впитывает их как питательные вещества. Каждый слог словно управляет отдельной мышцей в его руке. Каждый шепот побуждает его ввести палец глубже. — Посмотри на меня, певчая птичка, — шепчет Минхо, и Джисон теряет себя, глаза почти закатываются назад, когда кончик превращается в половину пальца, когда в итоге костяшка прижимается к нежной коже, покрытой обильной смазкой, что никак не желает прекращать стекать. — Посмотри… Посмотри на это. Взгляд Джисона устремляется к запястью Минхо, обожженному и окровавленному, которое он удерживает в поле его зрения. — Знаешь, почему я связан? Он покачивает головой, его пальцы не подвижны, щеки впалые, на грани слез. — Потому что я слишком боюсь сломать тебя, — произносит он, глядя на него стеклянными глазами, затянутыми дымкой, красный цвет крови, убийств и разрушений. — Я боюсь, что не смогу контролировать себя… не смогу остановиться… не смогу дышать, пока не завладею каждой частичкой тебя. — В-вы… — Джисон вновь покачивает головой, и, Боже, его пальцы такие влажные. Он сдается с каждым словом, срывающимся с губ Минхо. Уже не один палец, а два, они входят и выходят, издавая непристойные звуки, похожие на маленькие порезы кинжала по ушам Минхо. — Вы не сможете сломать меня, капитан… вы… вы не сможете. И, возможно, это правда. Может быть, вместо того чтобы сломать его, чудовище внутри Минхо, желающее вырваться наружу, пожелает сломать другого. Вытащить саблю из рукояти и вонзить ее в сердце того, кто попытался сломать крылья его певчей птички. — Я… я не был бы мужчиной, если бы сделал это, — произносит он, возможно, как невысказанную молитву богам. — Я не хочу сломать тебя. — К-капитан не стал бы, — вновь покачивает он головой, извиваясь на подушках и промокших простынях, трахая себя у Минхо на виду. Как будто все это только для него. Как будто все только для него. — Но если он пожелает… Минхо морщится, увидев выражение лица Джисона. Его глаза, такие же глубокие, как небо в те ночи, когда капитан нес вахту, глядя на безлюдные волны и море звезд над ними. Как они мерцали. Как они сияли. Все это было так прекрасно и совершенно недоступно его пониманию. — Ты позволишь мне сломать тебя, певчая птичка? — Бормочет Минхо, чувствуя, как еще одна бисеринка пота стекает по его лицу. Его грудь продолжает сжиматься. Ногти продолжают впиваться в ладони. — Ты отдашься мне… позволишь трахать тебя, заполнять тебя несколько дней… позволишь показать тебе, что ты можешь иметь? — Я бы позволил тебе, — кивает он, с трудом выговаривая последний слог. — Я… я бы… — Я не хочу тебя сломать, — шепчет Минхо, нахмурив брови, наблюдая, как покрытые смазкой пальцы впиваются и выходят из его отчаянной дырочки, и представляя, как его собственные пальцы, его язык, его член делают то же самое. Слова были выдумкой, в конце концов. Капитан, как и положено, без угрызения совести схватил бы маленького симпатичного омегу за шею и толкнул бы на ближайшую поверхность, вливая в него столько своей спермы, что даже подобие давления на низ живота заставило бы ее вытечь обратно. Он не стал бы трахать его осторожно или нежно. Не стал бы целовать его затылок, даже не мечтал бы вонзить зубы в его горло, сделав его собственностью Минхо и больше ничьим. Он даже не подумал бы поставить под угрозу перспективу золота и тяжелую работу своей команды. Но его глаза продолжают скользить по покрытой шрамами груди, а живот скручивает и болит от того простого факта, что они не прикасаются друг к другу. — Я не хочу причинять тебе боль, певчая птичка, — он наклоняется ближе, и, возможно, именно их близость заставляет Джисона действовать немного быстрее… немного глубже. — Посмотри, насколько ты красив. Как я могу тебя сломать? Зубы Джисона впиваются в его нижнюю губу, спина выгибается, и было бы так легко схватить его, держать и трахать до тех пор, пока он не сможет больше произнести ни слова. Он такой открытый, такой мокрый. Такой податливый и совершенный, и с него капает на простыни так, что Минхо чувствует, как его член опасно дергается… он думает, что если продолжит смотреть, как Джисон трахает себя, то ему даже не понадобится расстегивать ремень, прежде чем он кончит в свои штаны. — Ты такой мокрый, — шепчет он, указывая на его блестящую розовую дырочку – покрытую росой первоцвета, которая так легко растягивается в ожидании чего-то большего. — Не могу дождаться, чтобы трахнуть тебя, певчая птичка. Джисон воспринимает это как приглашение, медленно опустив голову, что распласталась на льняных подушках, словно свеча, оставленная гореть слишком долго. Его голос тихий – бессвязные слова срываются с губ, когда он закрывает глаза, проливая поток спермы на живот. Его член дёргается, одинокий и поддерживаемый только его пальцами и голосом Минхо. Минхо никогда не видел ничего подобного. А может быть, ему никогда не было дела до чужой эйфории. Он получал то, что хотел, и уходил. Но с Джисоном и его сладкими криками, когда он покрывал свой скользкий от пота живот тонкими нитями своего удовольствия, Минхо хотел подарить ему ночь, неделю, остаток своих дней, если бы он этого пожелал. Ему не следует думать о Джисоне, лежащем в его объятиях, пока они ждут, когда спадет узел Минхо. Не должен думать о том, как они будут болтать, шептаться и находиться рядом друг с другом, потому что это не так больно, как быть порознь. Ему не следует думать о том, чтобы наполнить его до такой степени, что он даже не сможет прикоснуться рукой к своей раздувшейся нижней части живота из-за страха, что часть вытечет. Ему не следует думать о Джисоне, о доме, построенном специально для него на берегу моря. Где он мог бы жить мирной, спокойной жизнью. Где он мог бы читать и петь – может быть, даже их детям, которых они смогут родить. И Минхо тоже мог бы быть там, после недель, проведенных в море. С золотом и славой и той же неутолимой потребностью защищать его вечно.

☼

Когда грудь Джисона поднимается и опускается, а кулак прижимается ко лбу, словно это сможет помочь ему перевести дыхание, Минхо замечает, что его глаза снова открываются и быстро моргают, глядя в потолок. Как будто он полностью в своей голове. Мысли бурлят, крутятся и нарастают с каждой секундой. У него все еще есть тот мягкий нрав. Сначала все обдумать. Проверяя свои слова. Представляя, как они подействуют. Минхо остаётся только молча ждать. Ждать, пока он восстановится. Ждать его слов. Ждать, того, что он желает, чтобы произошло дальше. — Капитан, — сглотнув, он наклоняет голову в сторону, обращаясь к старшему, чьи глаза остекленевшие, а из нижней губы и запястья течет кровь. — Певчая птичка. Его губы дёргаются в сторону – ноги все еще раздвинуты, бедра все так же напряжены, живот все еще покрыт… но это самое невинное, что капитан когда-либо видел за все свои годы. — Запястье, — шепчет он, переведя взгляд на веревку, прикрепленную к дубовому полу. — Развяжите его. — Если я развяжу себя… — Развяжите, — его голос едва слышен над шумом корабля. Но его взгляд верен. — Я-я… Я доверяю вам, капитан. Минхо не медлит более, рука быстрым движением мечется к его сабле, висящей на бедре. Джисон не вздрагивает, когда сверкающее железо поднимается в воздух. Джисон не вздрагивает, увидев красную дымку во взгляде капитана. Джисон не вздрагивает, когда веревку, удерживающую капитана на привязи, словно бешеное животное, перерезают и бросают меч на пол, как только он освобождается. Но он вздрагивает, когда Минхо, наконец, протягивает вперед дрожащую руку и прижимается к его тазобедренной кости. Их глаза встречаются прежде, чем сердце Минхо успевает разобраться в происходящем. Его кожа такая мягкая. Такая гладкая, когда он проводит по ней большим пальцем. Почти шелк, и капитан не уверен, утонет ли он или всплывет на поверхность, пока нижняя губа Джисона дрожит, а глаза потемнели от непостижимого вожделения. Как будто он нуждается в Минхо. Возможно, так же отчаянно, как Минхо нуждается в Джисоне. Вместо того чтобы говорить и заикаться, как бессвязное животное, капитан старается не сгореть от нежной руки, тянущейся к нему снизу вверх. Он хватается за него, как за спасательный круг. Слова, скрытые за этими красивыми розовыми губами и блестящими темными глазами. Такие слова, как «еще», «пожалуйста», «ты мне нужен». Он не стал задерживаться – руки сами потянулись вперед, чтобы одеть ему шорты. Даже когда этот идеально сладкий нектар был прямо перед ним, прямо в пределах его досягаемости. Даже когда чужой живот все еще был покрыт спермой, а член продолжал томно лежать там, пульсируя и ноя от боли, без какого-либо удовлетворения. И вот, как только он был одет, руки Минхо скользнули под его колени и поясницу, и он оказался в его объятиях, крепко и приятно укутанный, и капитан не теряя ни секунды, уносит омегу в свою каюту. Им двигает то же желание укрыть его от любопытных глаз команды. В сознании Минхо Джисон принадлежит ему, и зверь внутри него вздрагивает при одной только мысли о том, что еще хоть один человек сможет посягнуть на его хрупкую фигуру… до такой степени, что он ощущает, как сжимается его челюсть, когда он смотрит вперед, бросая вызов любому, кто повернет за угол и положит на него глаз. Как только они переступают порог капитанской каюты и за ними захлопывается дверь, глаза Минхо заволакивает тем же красным туманом, как только он укладывает Джисона в постель. Он все еще в оцепенении, купается в золотистом сиянии лампы, которую включил Минхо. Он окружен льняными простынями, сбившимися вокруг его согнутых ног и суетливых рук – словно птенец, вылупившийся в гнезде Минхо. Ноги Джисона слегка раздвинуты и соприкасаются в коленях, а его руки обхватывают темные простыни, распространяя по комнате пьянящий аромат. Чувства капитана переполняет этот пронизывающий воздух сад, приковывающий его к дубовым стенам так, словно он никогда не сможет покинуть их. Взгляд Джисона блуждает по чужой обстановке. Большой письменный стол с полками, заставленными книгами и картами. Величественное кожаное кресло. Глобус с замысловатыми деталями. Сверкающие трофеи его многочисленных завоеваний. Пустые бутылки из-под рома, оставленные им на ночь. Словно разбитая птичка принадлежит ко всему, что Минхо держит рядом. — Капитан, — шепчет Джисон, и его голос стал мягкой мелодией, нарушившей буйство мыслей Минхо. —Будет ли… Будет ли вам достаточно меня? Минхо не представляет себе более сладкой агонии, чем слушать эти слова. Ничто не может обжечь его кожу и не может поцеловать ее лучше, чем нежный взмах его ресниц. Он огонь и алоэ, дождь и укрытие – всё, что нужно Минхо, дабы почувствовать себя целым после полупустой жизни. Капитан встречает его на кровати, где он, словно клубок отчаяния, издает тихие звуки, когда его запах – смазки, спермы и чистой потребности – проникает в чувства Минхо. Его глаза продолжают скользить по лицу Минхо, ожидая, что он прикоснется, потянется вперед. Может быть, ему нужен только узел Минхо. Может быть, он желает почувствовать себя удовлетворенным и, как только спустится с облаков, отпрянет от рук своего похитителя. Развернется в другую сторону. Утверждая, что он получил все, что ему было нужно, и сохраняя ясность ума, Минхо сможет только почтить тихий голосок в своей голове, который знал, что нужно его отпустить. Не как пленника, которого нужно продать. А как свободного человека. Но даже мысль о том, что Джисон окажется на свободе и не будет под защитой Минхо, заставляет его верхнюю губу дернуться и мешает сердцу биться ровно. — Достаточно ли тебя? — Шепчет он, когда его руки, робкие и медленные, тянутся и прижимаются к краю горла – прямо у шрамов. — Мне больше никогда не понадобится ничего больше. Джисон моргает, и его губы, розовые, покусанные и распухшие, приподнимаются. Как будто он никогда раньше не слышал таких слов. Как будто это означает все, а это чувство опьяняет. — Капитан, — шепчет он, когда пальцы Минхо касаются шрамов на его горле, а его взгляд скользит по щекам, носу, губам и глазам, которые отчаянно смотрят на него. — Певчая птичка, — шепчет Минхо в ответ, оказавшись так близко, что его переносица упирается в сладко пахнущего омегу, чья кожа, прикосновения и запах заставляют Минхо чувствовать себя более цельным, чем когда-либо. Впервые за последние недели он не боится этой боли и ломоты в костях. Есть только это и сейчас, и никогда не отпускать его. — Могу ли я взять тебя? — Я твой. Джисон вновь улыбается, как будто слова были чужими, но красивыми и теплыми, и Минхо не может даже сделать вдох, не наклоняясь чуть ближе, зная, что вот-вот ступит в неизведанные воды, и прижмется губами к своей певчей птичке, пока только звук биения сердца не будет звучать в его ушах. Минхо не может контролировать реакцию своего тела на мягкость губ Джисона и вкус, который ощущает его язык. Джисон словно растворяется в его объятиях: блуждающие руки ищут опору на груди Минхо, завязках, скрепляющих его рубашку, и в прядях волос на затылке. Его зубы, язык и звуки, вырывающиеся изо рта, пока он целует Джисона, рождены ароматом, что расцвел, как только они прильнули друг к другу. Капитан, может быть, даже коварно, тянется к его оголенному животу, все еще блестящему от остатков спермы, пота и беспорядка, дабы провести по нему пальцами, чувствуя, как все это растекается по коже, и почти дает волю слабости, засевшей глубоко в его костях с того момента, как они увидели друг друга. — Какой бардак, — бормочет капитан ему в губы, чувствуя себя лучше и сильнее и одержимо желая сделать все возможное, чтобы его омегу захлестнула бесконечная эйфория, которую, как он знает, тот заслужил. Его пальцы танцуют по животу, такому же мягкому и нежному, как и он сам, и опускаются ниже, к промокшему белью, ожидая большего. — Посмотри, что ты с собой сделал. Зубы Джисона впиваются в нижнюю губу Минхо, и в его рту раздается звук: он задыхается, нуждается и дышит так, словно это мольба о большем. Отчаяние медленно перемещается с его плеч на руки, обхватившие шею капитана, и кончики пальцев, вцепившиеся в нее, чтобы удержать себя. Когда их губы и грудь оказываются прижатыми вместе, его охватывает то же чувство. Эйфория. К нему возвращается дыхание. Его сила. Самосознание. Теперь он может видеть ясно… и видит самое красивое существо, которое когда-либо попадало в его каюту. — Вы… Вы сказали, что дадите мне свой… Капитан… Минхо наслаждается выражением лица Джисона, когда тот отстраняется и смотрит вниз, на руку старшего, обхватившую его член – он твердый и пульсирует в белье, слишком мокром, чтобы его можно было вновь надеть. — Используй свои слова. И он вновь делает такое лицо – брови сходятся на середине лба, а глаза зажмуриваются. — Ваш узел… Вы сказали, что дадите его мне. Все это было так невинно. Обиженное выражение лица. Большие темные глаза, которые занимали все внимание Минхо. Его губы, блестевшие от их общего вкуса, и писк, вырвавшийся из них, когда он вдавил его назад, в подушки, и потянул за промокшее белье, пока оно не собралось вокруг его коленей с зажившими синяками. Его член ударился об низ живота, но Минхо едва может сосредоточиться. Не тогда, когда он сидит между раздвинутых ног и смотрит на смазку, вытекающую из хнычущего омеги. Это золотистая река сладкого запаха цветов и меда, и он ощущает, как пульсирует его язык от предвкушения того, как он будет выпивать все это, пока его рот не наполнится. Его дырочка розовая и блестящая, она трепещет и почти умоляет, чтобы в нее вошел узел Минхо. Он представляет себе, как будет разрисовывать ее своей спермой – просто для того, чтобы увидеть, как она вытекает и падает на простыни… просто для того, чтобы увидеть, как Джисон умоляет оставить ее внутри себя. — Сначала мне нужно узнать, каков ты на вкус, — шепчет он, опускаясь между согнутых коленей, и потягивая большой палец вперед, чтобы провести по шву на промежности, проследить каплю, стекающую вниз, пока не ощущает мягкую кожу дырочки. Джисон вздрагивает от этого прикосновения, его рука метнулась к запястью Минхо и вцепилась в него с отчаянием в неуверенных глазах. — Кто-нибудь… кто-нибудь пробовал тебя раньше, певчая птичка? Джисон покачивает головой, его брови сходятся на середине лба. — Капитан… вы не должны… — Даже сжатие единственного незапятнанного запястья Минхо – материальное прикосновение – проносится по его телу ударной волной. — В-вы можете просто использовать меня… Это не доставит вам никакого удовольствия, если вы сделаете это… Он закрывает глаза, и его рука на запястье Минхо ослабла, когда старший мужчина потянулся вперед и провел пальцем по его трепещущему входу. Даже при легком и нежном прикосновении ноги Джисона напряглись, челюсть сжалась, а когда он вновь открыл глаза, то уставился на околдованного капитана, губы которого дернулись в сторону от увиденного зрелища. Минхо проводит пальцем по поверхности его дырочки, заметив, как нектар прилипает к нему, образуя тонкие нити, когда он поднимал и опускал палец – почти как паутина, сплетенная из чистой росы. Он ощущает ее вкус по одному только запаху, а когда медленно вытягивает палец, шелковистая нить соединяет его кончик с источником, скопившимся за пределами его дырочки. Как только палец с мерцающим нектаром Джисона касается его губ, сердце словно замирает. Это лучше, чем ром. Лучше, чем пища королей. Лучше, чем все золото и трофеи, добытые за всю его жизнь в морях. Это амброзия – сладкая, цветочная, созданная для него. Его глаза смягчились, член дернулся, и он болезненно осознал, насколько он одет… но ему нужно больше. Он словно ощущает это в своем сердце – нежный, успокаивающий трепет, который распространяется по всем частям его тела. Ему не нужно ничего делать, чтобы отбросить сомнения Джисона и свои собственные, ведь он не может контролировать руки, сжимающие мягкость его бедер и прижимающие колени к груди. Минхо с радостью позволяет оговоркам унести его, словно бушующее море. Капитан знает, что, как только он сможет пить все больше и больше сладости Джисона из источника и питаться его прерывистыми стонами и криками до тех пор, пока он снова не кончит на себя, пути назад уже не будет. Джисон не покинет корабль Минхо. Он не спустит с него глаз – без его слов. — Капитан, — кричит он, когда рот Минхо оказывается у источника, и старший мужчина едва не рычит, чувствуя вкус на языке. Простое облизывание покрытой пеленной поверхности заставило Джисона хныкать и скулить – он не знает, что делать со своими суетливыми руками, оказавшимися в волосах Минхо. Он тянет. Дергает. Пробегает ими по коже головы, словно это может помочь капитану остановиться. — Х-хорошо. — На вкус… — Хрипит Минхо, проталкивая язык внутрь до такой степени, что бедра Джисона непроизвольно сжимаются вокруг его ушей. Он едва успевает облизать его кожу, как рот наполняется так быстро, что ему приходится глотать снова и снова, впитывая его смазку, как будто это чашка рома после долгого морского путешествия. Вскоре он теряет контроль. Он даже не уверен, куда ведет его рот… все, что он знает, - это то, что он следует за выпуклостью его ягодиц и остатками всех липких, блестящих потуг его удовольствия. Минхо вылизывает его бедра. Облизывает вокруг члена, где сперма и смазка слилась в одну тошнотворно-сладкую эмульсию. Даже низ живота блестит от остатков из лазарета. Минхо уверен, что Джисон потерян, когда его губы, распухшие, красные и покалывающие от ощущения, которое, как он подозревает, будет преследовать его вечно, вновь соединяются с его мягкой дырочкой. Пальцы уже успели раздвинуть его настолько, что язык легко проскальзывает внутрь, ориентируясь на прилив меда и непрекращающееся извивание от столь чуждого ощущения. Но все еще остаётся ощущение тесноты, и языку остаётся только вводить и выводить кончик. Джисон издает звуки. В основном из горла. И даже глядя вверх, сквозь темную копну волос, спадающую на лоб, мимо забытого члена омеги, дергающегося и томно пульсирующего в нижней части живота, Минхо может лишь наслаждаться видом слез, текущих по его щекам. Он словно не может этого вынести. Это чувство. Он словно ангел на облаке, и при каждом посасывании, прикосновении и облизывании его трепещущего отверстия из него вытекает все больше смазки – словно она не желает прекращаться, словно жаждет, дабы Минхо утонул и просочился сквозь нити, едва удерживающие его на плаву. Минхо даже не осознает, что это он издает звуки, сливающиеся со скрипом корабля, шумом волн и нежными, но отчаянными криками маленького мальчика, обхватившего ногами его голову. Его вкус почти заставляет капитана рычать… словно какой-то сардонический первобытный голос в его сознании не может насытиться. Он желает Джисона на завтрак и обед, а также ночью, когда он ворочается в попытках заснуть. Он впитывает смазку из источника, и вновь, даже не прикасаясь к нему, Джисон кончает на себя во второй раз, пока Минхо крепче сжимает кожу его бедер, поддерживая дрожащие ноги и бедра. Беспорядок из смазки, спермы и пота, и боже… как он плачет при этом. Взгляд Минхо прикован к видению: Джисон, прикусив губу, зажмуривает глаза, его член пульсирует, капая соленым нектаром на низ живота, стекает по дорожке промежности в ждущий рот капитана. Это не так много, как раньше. Может быть, он стал слабее. Но в нем все еще есть этот укус… этот огонь. Минхо чувствует это в ногтях, впивающихся в кожу головы, когда он облизывает его, поднимаясь вверх, дабы перевести дыхание и оставить синяки вокруг его входа только для того, чтобы он когда-нибудь их увидел. — Н-не могу… — Джисон практически задыхается, так сильно дергая Минхо за волосы, что тот скалится. Он пьян от одного только вкуса, пока его язык высовывается из уголка рта, чтобы собрать капли его смазки и спермы. Когда его взгляд встречается с красноватыми глазами Джисона, он не может сдержать ухмылку. — В чем дело, певчая птичка? — Шепчет он, проводя пальцами по подбородку, который пропитан влагой. — Хочешь попробовать? И, как ни удивительно, сквозь слезы, насмешки и прерывистые возгласы, срывающиеся с его идеальных губ, он кивнул один раз, и Минхо не нужно было повторять дважды. Опустив язык чуть ниже члена, Минхо еще раз провел языком по его дырочке – только для того, чтобы вызвать еще один слабый крик, когда он собирает все больше нектара вытекающего из него. Он быстро опускает локти по обе стороны от головы омеги, оставив под собой его мокрую дырочку и беспорядок на животе, пока они тёрлись друг о друга. Минхо не поцеловал Джисона так, как должен был. Напротив, он навис над его переносицей, его глаза сверлили глаза, как корабли в ночи, пока он спускал вниз смесь его вкуса, собранного на языке, в его ждущий рот. Джисон заигрывает с собственным вкусом, когда он приподнялся вверх, грубо обхватывая рукой голову Минхо и зарываясь в его волосы. Его певчая птичка всегда была такой щедрой. Как в те ночи, что они проводили друг напротив друга, когда Минхо задавал ему вопрос, а Джисон отвечал ему – как будто его действительно волновала болезнь, мучившая капитана. Как будто ему было небезразлично, все ли с ним в порядке, выздоравливает ли он. Ведь певчая птичка знает, что, хотя вкус его смазки, смешанной со слюной капитана, и является маленьким кусочком рая, разделить его будет еще лучше, ведь тогда Минхо тоже получит немного. — Вы… Вы сказали… От треска его голоса сердце Минхо заколотилось, и он почувствовал, как слезы окрашивают чужие щеки, пока они целовались и пробовали друг друга на вкус. Джисон рвался к нему, отчаянно хватаясь за все, что не было прикрыто одеждой Минхо, словно его кожа была лекарством, противоядием от боли глубоко внутри. — Вы сказали, что дадите мне свой узел… что вы позволите мне… Его плач не прекращается, даже когда ноги изо всех сил обхватывают бедра Минхо. Капитан знает, что тереться о тело Джисона своим одетым членом, до боли твердым и отчаянно воющим от желания освободиться, - все равно что выставлять еду и воду перед голодным животным. И все же его удивляет, как сильно эти крики задевают его собственную совесть. Он не желает, чтобы тот плакал. Он не хочет, чтобы ему было больно. Он не жаждет быть причиной того, что он вновь почувствует ту же безнадежность. Минхо с трудом осознает, что целует уже не губы, а место под глазами, собирает слезы, вдыхая аромат его кожи и волос, а его руки обхватывают нижнюю часть челюсти. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, певчая птичка, —почти рычит он в его разинутый рот, желая заглушить его всхлипы и крики, заполняя его до тех пор, пока он не перестанет плакать. — Ты позволишь мне? — Нужно… нужен, — резко шепчет он, потянувшись руками к рубашке Минхо и безрезультатно потянув ее. — Тебе ведь нужен мой узел, правда? — Он хмыкает, когда зубы перестают сжимать нижнюю губу. — Нужно, чтобы я трахал тебя, пока ты не будешь полон моей спермой… полностью… и весь мой. — Полностью, — быстро кивает он, потеряв артикуляцию и мягкий тон ради чего-то более отчаянного. Это пища для капитана… даже если его нежных слов и хорошо произнесенных предложений будет очень не хватать… ему придется впихнуть в омегу узел, прежде чем он услышит их снова. И за это он более чем счастлив оказать услугу. — Я… я хочу прикоснуться к вам… я хочу… Подразнивания прекращаются, когда Минхо отстраняется и опускает взгляд на его большие темные глаза, полные слез и с отчаянием смотрящие на него снизу вверх. Цепкие руки продолжают тянуть его за рубашку, а розовая нижняя губа, скользкая и припухшая, продолжает дрожать. В лучшие времена он представлял свое сердце как некую клетку. Оно было заключено и охранялось, может быть, даже позолоченное от всего того золота, на которое он потратил годы грабежа. Но рядом с Джисоном его сердце становится вольной птицей. И вот он, слабый и податливый, совсем не тот человек, которого привык видеть в зеркале. Пальцы Минхо лишь ненадолго оставляют кожу Джисона оттенка меда и, возятся с завязками на груди, расстёгивают пояс на бедрах. Стянув рубашку на пол и сняв с крючков кожаный пояс, он чувствует то же самое изменение и в сердце, когда воздух касается его кожи. — Капитан… Джисон замолкает, когда Минхо возвращается на кровать в одном нижнем белье. Его ладони нежно тянутся вверх, вытирая слезы, застывшие возле ушей, и он проводит по губам, на которых выступила слюна, потому что он впервые увидел Минхо. И он так же увидел его шрамы. Даже особенно большой шрам на левой груди. Порез на животе Минхо – память о боевой ночи, залеченной умелыми руками Феликса, бутылкой рома и почти месяцем восстановления. Его взгляд перемещается на плечо Минхо, где остался круглый шрам от кинжала короля. Его руки с ожогами от веревок и волдырями от палящих жарких дней превратились в шрамы, которые разрушают любую возможность совершенства. Минхо наблюдает за тем, как ком в горле младшего сжимается, когда тот смотрит на капитана – словно в очень разбитое зеркало. И хотя прошлое украшает их тела, Минхо впервые чувствует себя желанным – не вопреки своим шрамам, а, возможно… благодаря им. И Джисон видит это в преданном взгляде Минхо: его губы дернулись в сторону, и, возможно, в этом особенном свете, поскольку он попал в плен к капитану, он выглядит довольным. — Я сделаю тебя своим, певчая птичка… Ты ведь знаешь это, правда? — Шепчет он таким голосом, что руки Джисона физически тянутся к его груди – неуверенные прикосновения вскоре перешли в нежные ласки, словно каждый шрам был разводом, рассказывающим свою историю, и к тому моменту, когда пальцы омеги запутались в волосах Минхо, когда его голова опустилась на подушки, он знал начало и середину… ему остаётся узнать лишь конец. — Хочу быть вашим, — кивает он, когда Минхо обхватывает дрожащие бедра и прижимает его колено к груди. Омега раздвигает ноги, и капитан проводит двумя пальцами по шелковистой поверхности бедер, поглаживая и прощупывая влажную дырочку, пока омега вновь не стонет. В Джисоне живет первобытная потребность, Минхо знает это; ему нужно, чтобы его заполнили до предела и кончали внутрь до тех пор, пока он не сможет вместить в себя еще одну порцию. Но это желание впитывается в кожу Минхо с каждым прикосновением к его трепещущей дырочке. Он желает кончить в Джисона. Узнать, как он выглядит, когда из него льется смазка и сперма… как он будет всхлипывать и плакать, чтобы Минхо не позволил пролиться ни капли, и, возможно, капитан постарается сделать все возможное, чтобы это произошло – если он оттрахает его так, что округлость его живота задержится дольше, чем его течка. Минхо держит эту мысль рядом, погрузившись в настоящее, когда первый палец скользит внутрь его мокрой дырочки, и даже легкий звук, вырвавшийся изо рта Джисона, показывает, что этого недостаточно. — Тебе нужен мой член, певчая птичка? — Бормочет он, просунув второй палец внутрь, чувствуя, как подается и растягивается его кожа. — Нужно что-то побольше? И он кивает – ошеломленный, с бисеринкой слюны по бокам рта. Каждое нажатие и прикосновение к чувствительной плоти, теплой и гостеприимной, вызывает с его губ придыхание, и боже, как же ему нужно засунуть в себя член, прежде чем его сердце сдастся. — Нужно, — всхлипывает он и умоляет, хватаясь за руки Минхо – поперек шрамов, отчаянно добиваясь его внимания. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… этого недостаточно. — Ты был таким хорошим для меня – посмотри, какой ты красивый, — Минхо выпутывается из нижнего белья, не заботясь о том, что он уже истекает от призрачного ощущения, как Джисон так плотно обнимает его, что ему едва ли нужно что-то еще, чтобы подготовиться. Просто поцелуй, в розовые и блестящие губы, болезненно мягкий и отработанный. Минхо целует Джисона до тех пор, пока поцелуй не становится таким же примитивным, как волны, покачивающие корабль. Он вожделеет большего, нежно проводя пальцами по прядям его волос, по изгибу шеи и прижимаясь губами к любому участку кожи, который только может найти. Он жаждет оставлять следы на шее и ключицах, хочет видеть, как его кожа покрывается розовыми и пурпурными пятнами, и слушать, как его дыхание прерывается в каждом порыве. Он желает всего этого и даже больше, и всегда, но по остекленевшим глазам и извивающимся бедрам Джисона понимает, что сначала ему нужно что-то еще. Поэтому, чтобы найти компромисс, капитан наклоняется вперед и глубоко целует его в тот момент, когда впервые входит в него. Минхо, следуя голосу в своей голове, что требует стать единым целым, медленно и томно погружается в жар Джисона. — Певчая птичка, — слабо шепчет он, только наполовину войдя в него, задыхаясь и наклоняясь, чтобы прижаться губами к щекам Джисона, его носу, подбородку, пока слезы текут из чужих глаз. — Такой тесный для меня… такой идеальный, такой влажный… Рассыпанная мозаика поцелуев вдоль его изрезанного шрамами и сломанного горла заставляет Джисона издавать все новые и новые звуки, словно ноты менестреля. Ощущения всеохватывающие и ошеломляющие для капитана, что никогда не был с другим человеком, созданным для того, чтобы его разводили. Он мягок в тех местах, за которые хватаются пальцы Минхо, и в то же время достаточно худой и мускулистый, чтобы держать свои ноги раздвинутыми. — Ты словно создан для того, чтобы тебя трахали, — бормочет он, почти презрительно… почти ревностно, пока входит в него первый, второй, третий раз, а дрожащие всхлипы Джисона служат основой для ритма. Розовые и покрытые синяками губы смыкаются на горле Минхо, нежно посасывая, облизывая и покусывая любую плоть, которую он там находит. — После этого я больше никого не захочу… не позволю тебе принять ничей узел, кроме моего. Джисон шепчет «да», «пожалуйста» и «нужно», прижимаясь к его горлу, а его тонкие пальцы скользят по спине Минхо, пересекая впадины мышц и шрамов, впиваясь ногтями в кожу каждый раз, когда таз капитана прижимается к его ягодицам – едины во всех смыслах. В воздухе витает запах, от которого у него когда-то болели зубы, но теперь он вновь ощущается, как подавляющее жжение чего-то неосязаемо властного, он больше не проникает глубоко в голову, как в прошлые ночи, а словно прилипает к его костям. Минхо не уверен, что сможет продержаться дольше нескольких мимолётных мгновений блаженства. Не помогает и то, что при каждом толчке кончик его члена встречался с шелковистым сладким колечком мышц – он чувствует, как смазка скользит по нему назад, словно они два кусочка очень разных, очень сломанных пазлов, без труда соединяющихся друг с другом. — Ты хочешь, чтобы я кончил в тебя, не так ли? — Произносит он в пространство под ухом, прикусывая зубами тонкую кожу. — Хочешь, чтобы весь корабль знал, что ты мой… чтобы все, кто путешествует по тем же морям, что и мы… знали, где твое место. — Х-хочу, чтобы вы кончили в меня, — заикается он, когда бедра Минхо продолжают трахать его сквозь обилие смазки и остатков спермы, стекающих с его живота на бедра и теперь создающих липкую паутину между их голыми торсами. — Хочу быть полным… хочу ваш узел, капитан… хочу быть вашим, пожалуйста… — Позволь мне наполнить тебя, певчая птичка, — стонет он, словно приказывая, и проводит пальцами по животу Джисона, ощущая легкую пульсацию давления при каждом толчке, особенно сильном, когда головка его члена ощущает влажную нежность дырочки. То самое место, что каждый раз вызывает сладчайшие крики, когда он попадает в нужную точку. От силы каждого толчка пульсация становится немного сильнее… немного заметнее на кончиках пальцев Минхо, которые трутся о его низ живота. Даже отстранившись – совсем немного, - глядя на живот Джисона, блестящий от пота и остатков спермы, которую размазали блуждающие руки капитана, когда они тёрлись друг об друга, Минхо ощущает, как его бедра дрожат, дыхание сбивается, а глаза расширяются от самого зрелища, представшего перед ним. Может быть, потому, что он хрупкий – мягкий, не до конца округлый, как хотелось бы Минхо, из-за недостатка воды и питательных веществ с тех пор, как они забрали его с того торгового судна. Может быть, потому, что их тела так идеально подходят друг другу. Может быть, потому, что Минхо отдает ему все свои силы в каждом глубоком толчке и придыхании, словно желает вывернуть его наизнанку… словно хочет заслужить его удовлетворенные стоны и всхлипы в качестве трофея, который можно повесить на мантию. Но в особом свете, отражающемся от стен капитанской каюты, Минхо видит лишь отпечаток своего члена, когда он опускается на дно и так глубоко входит в омегу, что сама пульсация головки растягивает его кожу медового оттенка, как биение сердца. — Ты ебанное совершенство, — хрипит Минхо среди водоворота слов и ворчания – наполовину бессвязных, наполовину искренних заявлений, которые он никогда не произносил никому другому за все свои дни жизни. Создан для него. Идеален. Соткан из звездной пыли и лунного света и доставлен на корабль Минхо не просто так. — Мой… полностью мой. — Только твой, — шепчет Джисон вновь и вновь, пока Минхо не слышит только сладкий лепет. Он чувствует, как возбуждение закипает внутри. Он морщится от тесноты мокрой дырочки Джисона, умоляющего и прижимающегося к его члену, только чтобы он мог получить его узел. Он не может представить себе лучшего человека, чем омраченного слабостью… покрытого шрамами омегу… потому что даже сила всего мира не смогла бы сдержать набухание узла у основания его члена. Слабый звук срывается с губ капитана, когда его узел набух и сформировался. Его рука, плотно прижатая к отпечатку члена в нижней части живота Джисона, двигается вверх, к челюсти идеального омеги, плачущего в простыни, и направляет подбородок вверх, позволяя губам прильнуть к коже его горла, к его покрытой шрамами обонятельной железе. Джисон цепляется ногтями за спину Минхо, всхлипывая и произнося сладкую мольбу. Минхо достаточно еще раз вдохнуть его пьянящий аромат, провести языком по коже, царапая зубами до розовых следов, чтобы все его сознание растаяло. Успокоившись, Минхо входит в сад, которым Джисон манит его уже несколько недель, и садит там дерево собственного изготовления. Все его сознание погружается в дымку отчаяния и эйфории, член набух на головке, когда его узел закрепился в тугом проходе Джисона, и он на мгновение забеспокоился, что может просто разорвать его на части… хотя, третья порция спермы, выплеснувшая между их тесно сплетенными телами, не оставляет у капитана сомнений в том, что его омеге будет все равно. В конце концов, он дрожит. Выплескивая слабый, но горячий поток, что цепляется на кожу груди Минхо, размазывая остатки по руке, обхватившей член, - несомненно, обессиленный и болезненный. Руки Джисона так крепко обхватывают его спину, ноги – бедра. Нежные звуки срываются с его губ, когда Минхо медленно теряет себя, чувствуя, как дырочка Джисона сжимается вокруг его увеличившегося члена, наполняющего его горячей спермой, так непрерывно и обильно, что часть вытекала, прежде чем узел успел полностью сформироваться. Он едва ли уверен, сколько времени лежит так, беззвучно изливая потоки спермы в всхлипывающего под ним мальчика, впиваясь зубами в его горло – не уверенный, кусать ли и кусать ли до такой степени, что он сможет почувствовать вкус крови на языке. Но он желает. Жаждет укусить и заявить на него свои права, укрыть его от всего, что он когда-либо знал – от боли, опасности, греховного обращения, от которого сердце Минхо замирало, а гнев разгорался. Он уверен, что Джисон слышит его мысли – не двигается, вена пульсирует под его зубами и языком, вцепившихся в него без остатка. Он чувствует, как его сперма стекает по потной коже. Он слышит его тихое дыхание… даже нежные всхлипы, что затихают, как угольки в потухающем костре. Возможно, именно это и послужило толчком к тому, что пальцы на лбу Минхо вывели его из этого красного транса. Он хотел крови. Он жаждал сделать его своим. Он желал запереть свою маленькую певчую птичку в золотой клетке у кровати и никогда больше не выпускать на свободу. Не выпускать в мир, который может причинить ему боль. Ни перед чьими-то коварными глазами. Ни в чьи-либо болезненные руки. Но когда он начинает говорить, шепча нежное «Капитан…» между его мрачными мыслями о том, чтобы больше никогда не выпускать его из виду, губы Минхо прильнули к его обонятельной железе – поцелуй, как он полагает. Поцелуй, выражающий уважение, заботу и беспрецедентную благодарность за то, чему он не может дать названия. — Джисон… Его рука проводит по блестящим волосам на лбу капитана, приложив достаточное усилие, чтобы оторвать его от вен крови, жизненной силы и всего того, что Минхо желал украсть. Он смотрит на него, с ясными глазами, более осознанные, чем те остекленевшие глаза, отчаянно демонстрирующие выживание, которое он повторял до тех пор, пока Минхо не сделал его своим. — Вы все еще… мы все еще… Минхо слегка двигает бедрами, возможно, чтобы ослабить хватку на бедре Джисона, все еще прижимая его колено к груди, и дыхание младшего сбивается, заставляя обратить внимание на все, что их связывает. Капитан не может думать дальше, поскольку его узел продолжает растягивать, распуская луковицу, что не торопиться расцвести. Он ожидал, что Джисон окажется лишь шелухой… слишком ошеломленным, слабым и разбитым, чтобы сделать что-то еще, кроме как плакать вокруг его узла. Но он продолжает говорить, проводить кончиками пальцев по волосам Минхо, прижимаясь к его лицу так близко, что капитан чувствует, как пульсирует его грудь, как замирает сердце, а дерево, посаженное в саду, разворачивает свои лиственные руки в огромные нависающие ветви. — Ты должен мне сказать, — шепчет Минхо, осторожно касаясь пальцами щеки Джисона – такой розовой, чистой и его. — Если тебе больше не больно, моя певчая птичка. — Не больно, — хмыкает он, приходя в себя. — Я… я просто чувствую себя… в безопасности. Это приятная музыка для ушей капитана. Такая же сладкая, как крики чаек, когда они знали, что порт находится неподалеку. Как песни, которые Джисон пел глубокой ночью. — А живот? — Он больше не болит, капитан, — нежно бормочет он, когда его дыхание замедлилось, а слезы утихли. Минхо выравнивает дыхание, взгляд, поток мыслей проносится в его голове, словно шторм, уносящий в море. — Твоя голова? — Шепчет капитан, уже не чувствуя себя повязшим в смоле или измученным болезнью. — Она меня больше не беспокоит, — Джисон мягко целует его в висок, поцелуй слегка влажный от пота и слез. — А вас? Минхо поджимает губы, понимая, что омега сидит в клетке между его руками и ногами, медленно наливаясь все большей и большей силой, и покачиваясь на кипящей волне спокойствия перед тем, как его снова захлестнет течка. — Боль прекратилась в ту секунду, как я прикоснулся к тебе. Джисон кивает, розовый и полуразбитый. Но Минхо и это непрекращающееся заикание его сердца, совести и всего того, что когда-либо делало его цельным… не могут быть полностью удовлетворены. — Ты должен знать, почему, — продолжает он, не обращая внимания на дрожь в бедрах – он знает, что они будут связаны, пока тело Минхо не отпустит его. — Ты должен знать, почему я не могу… не могу думать ни о чем другом. — Я… — Взгляд Джисона пробегает по обнаженным плечам Минхо и всему тому, что украшает их на протяжении всей жизни – войны, боли и роскоши, - и слегка смягчается. — Я хотел бы дать вам ответ. — Эта слабость… эти мысли… что я нуждаюсь в этом, но еще сильнее в тебе. И, кажется, омега ощущает то же самое – глаза мягко сморщились по бокам, словно это были строфы стихотворения, в котором говорились слова, крепко вцепившиеся в его душу. Застывшие в мыслях – понятые, разделенные и пережитые в одно и то же время. — Но они кажутся приятными, капитан… эти мысли. Минхо вновь прижимается губами к его коже. Как это делают возлюбленные, думается ему. Но это не тот поцелуй, который он подарил бы трофею в каком-нибудь захудалом портовом трактире. Скорее, это нежно. Молчаливое признание. Что все будет хорошо. — Если хочешь знать, я это имел в виду, — шепчет он, прижимаясь к его шее. — Мои слова надёжны, певчая птичка. Ты мой, если ты этого хочешь. С каждой минутой, которая проходила, казалось, что сила Джисона веет между поникшими плечами Минхо. Он шептал подспудные нежные размышления. Что он чувствует себя таким полным … что он чувствует себя лучше … что он не желает, чтобы капитан отпускал его. Минхо ничего не может ответить. Ни кивнуть. Ни покачать головой. Даже не произносит, что единственное, чего он желает, - это видеть Джисона полным… наполненным его спермой… принадлежащим ему, до тех пор, пока он будет ему нужен. Воздух покидает его легкие за те мгновения, пока его узел продолжает расти и медленно проталкиваться в младшего, что все еще извивается и издает тонкие звуки, когда ему становится слишком тяжело. Кажется, что в тишине капитана и странной непрестанной силе его певчей птички, продолжающей цепляться за него, словно рожденной для этого, его мысли материализовались в нечто большее. Джисон медленно оцепенел, часто зарываясь головой в гнездо, которое Минхо устроил рядом с его шеей, где его лицо могло спрятаться и найти утешение, когда растяжение и боль становится слишком сильными. Но сейчас его внимание приковано к столу рядом с кроватью капитана – на нем лежат карты, чаша с кольцами и драгоценностями, добытыми в боях, и, что самое любопытное, стопка из трех книг. Минхо видит в его взгляде вопросы, и его губы почти ласково дёргаются в сторону при этом взгляде. — Должен признаться, с тех пор как вы поднялись на борт моего корабля, я изучал состав звезд… может быть, чтобы посмотреть, сможет ли это что-то объяснить. — И что говорят звезды? — Джисон мягко улыбается, любопытство озаряет его лицо. — Звезды очень загадочны, — отвечает Минхо с игривым блеском в глазах. — Они еще не открыли мне никаких секретов. Может быть, ты, певчая птичка, сможешь заглянуть в их тайны для меня. Его улыбка стала еще шире, и он теснее прижался к Минхо. — В некоторых книгах, которые я читал, — негромко произносит Джисон, прижимаясь к его груди, — Буквы имени имеют особое значение для звезд. Капитану почти хотелось насмехаться над перспективой… над скептицизмом… над суевериями, которые он носил с собой всегда. Пророчества с Востока – с этим Минхо сталкивался чаще, чем мог сосчитать. Предчувствия. И о звездах, совпадающих с датами рождения. Он никогда не обращал на это внимания… возможно, потому, что его никогда не учили этому голосом, который звучал так сладко. — Что говорят звезды о твоем имени? — Моя мать назвала меня так в честь места моего рождения, откуда никто не уходит, не вернувшись в небеса или не отправившись на поиски чего-то большего, — Минхо, все еще ошеломленный и ошарашенный, чувствует, как в его груди разливается мягкое тепло, когда его певчая птичка продолжает. — Меня назвали Джи, чтобы я резонировал с луной, а Сон – с морем. Минхо мягко улыбается, не стесняясь звука своего голоса. — В том месте, где я родился, считается, что только небо и море определяют нашу судьбу, — шепчет он, нежными пальцами проводя по груди Минхо: глаза яркие, но прикрытые, а усталость нарастает, чем дольше они связаны. — Вместе они рассказывают историю о равновесии и выборе. Легкий путь и… не очень легкий путь. Капитан не сводит с Джисона глаз, впитывая слова, и чувствуя, как значимость накрывает его, словно прилив. Возможно, он никогда раньше не слушал других… даже когда красная дымка рассеивалась и он ясно видел палитру красок перед собой. — Моя мать назвала меня в честь моря и неба, — произносит он, — И я выбрал большее. Я выбрал воду. Минхо чувствует, как его сердце сжимается, понимая, что Джисон поступил мудро. Море. Оно отняло у капитана так много, но в то же время дало ему все: корабль, имя, семью. Оно отражает надежду, что все еще теплится в глазах Джисона. Что у него есть этот запал. Это чувство выживания. Эта потребность в большем, чем это. — Мудро было назвать тебя так, — Минхо поджимает губы, чувствуя себя почти на грани. Джисон кивает, и, возможно, именно его взгляд, мягко пробежавший по шрамам на груди Минхо, заронил какое-то странное понимание в их общий сад с цветами и единственным одиноким деревом. — Никто не говорил, что воды будут спокойными, — Минхо наблюдает за тем, как нежное создание проводит кончиком большого пальца по шрамам и ожогам на руках – даже по покраснениям и засохшей крови на запястье. — Но они понесут меня… независимо от того, где я окажусь. — А что говорят обо мне звезды? — Шепчет капитан таким тихим голосом, что Джисон может расслышать его только из-за их близости. — Капитан? — …Минхо. Глаза Джисона слегка расширяются, нижняя губа кривится под верхней, на его лице отразилось неоспоримое беспокойство. — Минхо… — Повторяет он, пробуя слоги, чувствуя, как они звучат на кончике языка. — Мин, — шепчет он без малейшего колебания, — Означает звезды, — улыбка играет на его розовых и покрытых синяками губах. — …Хо – волны. Минхо не знает, смеяться ли ему в лицо судьбе или плакать и падать на колени, потрясенный подарком, которого он считает себя недостойным, - даром, воплощенным в прекраснейшей душе, с которой он был связан безвозвратно. Он не может представить, что когда-нибудь отпустит ее. — Значит, ты выбрал воду, а я волны, чтобы нести ее, — шепчет Минхо, чувствуя, как на его губах заиграла улыбка. — И все, что тебе осталось, - это вернуться к луне, а мне – к звездам. Джисон благоговеен, возможно, давая этим словам немного отстояться, чтобы они пропитались маринадом и покрутились в голове. Судьба, переплетшая их… связавшая их… соединившая их вместе, не вызывает никаких сомнений. Минхо взглянул на низ живота Джисона, где его рука покоилась все время, пока он шептал о жизни, которую он когда-то прожил. Она была слегка приподнята, показывая выпуклость его узла, его семени, надежды, которая, возможно, могла бы объединить их, а не разлучить.