ГЛАВА 7
20 декабря 2024 г., 17:00
Музыка стихла, уступая место тишине, но в воздухе ещё витал аромат эйфории, охватившей всех. Посетители таверны постепенно опомнились, но в глазах их ещё играла радость от недавнего танца.
Хёнджин спустился со сцены, где он только что играл на сямисэне и пел. Вернувшись к своему столу, он сел, откинувшись на спинку стула, наблюдал за Юнги, который с нескрываемым удовольствием смаковал очередную порцию вина. Хмельное всё больше разливалось по венам, принося ощущение лёгкости и беззаботности. Но Хёнджин предпочёл бы выпить немного меньше.
— Я думаю, нам пора выдвигаться в обитель любви, — обратился он к Юнги, который всё ещё пребывал под впечатлением от пения друга.
Солнце уже встало высоко, проливая яркий свет на крыши домов, утопающих в зелени, когда они вышли на улицу. Город ожил — шум уличных торговцев переплетался с гулом повозок и треском телег.
Хёнджин поднял руку, подзывая стоящую неподалёку свободную дангу. Та подъехала. Когда они заняли свои места, он приказал соги, который управлял повозкой:
— В Дом Цветов, — на что тот кивнул и медленно тронулся с места.
***
Топот копыт по мостовой донёсся через открытое окно, отдаваясь лёгким гулом в стенах. У «Дома цветов» с характерным скрипом остановилась дангу. Фуюми, сидевший у окна, в задумчивости листал свою коллекцию стихов, и только нежный звук струн, доносившийся с первого этажа, прерывал тишину его раздумий. Омега подскочил к окну и взглянул вниз, сердце его забилось быстрее, когда увидел, как Хёнджин с другом, которого он уже неоднократно видел в их доме, выходят из повозки. В один миг забыв о стихах, Фуюми стремглав бросился вниз по лестнице. Шёлк его саварма зашуршал, словно крылья бабочки, взметнувшейся вокруг ног. Минуя гостиную, наполненную томным ароматом благовоний и приглушённым шёпотом других обитателей Дома Цветов, он выбежал во двор. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь резные ворота, слепили глаза, но Фуюми, не теряя ни секунды, распахнул их перед посетителями. Склонившись в низком поклоне, он приветствовал Хёнджина и его спутника, смущённая улыбка тронула его губы. При виде омеги сердце Хёнджина затрепетало, словно пойманная птица. Тёплой волной разлилось по телу приятное чувство, которое он так старательно пытался подавить. Омега был действительно прекрасен. Шелковистая ткань саварма цвета слоновой кости мягко облегала его стройную фигуру, подчёркивая изящные линии тела. Белоснежные кудри водопадом ниспадали на плечи, обрамляя нежную шею, а лёгкий румянец на щеках придавал его образу трогательную беззащитность. Хёнджин невольно скользнул по нему влюблённым взглядом, заметив, как тонкая ткань на груди чуть приоткрывает изгиб ключицы. Он отметил длинные ресницы, трепещущие, словно крылья мотылька, пухлые губы, растянутые в застенчивой улыбке, и тонкие пальцы, нервно сжимающие полы саварма. На мгновение Хёнджин забыл обо всём на свете, поглощённый созерцанием этой хрупкой красоты. Внутри него разгоралось пламя желания, которое он с трудом сдерживал под маской холодного спокойствия. — Жемчужина моя, — произнёс Хёнджин низким, бархатистым голосом, чуть склонив голову в знак приветствия. В его тоне слышалась не только аристократическая сдержанность, но и едва уловимая нежность, которая заставила Фуюми ещё больше смутиться. Румянец на щеках омеги стал ярче, а пухлые губы дрогнули в попытке скрыть застенчивую улыбку. Он ещё ниже склонился в поклоне, белоснежные кудри скрыли его лицо. Юнги, стоявший чуть позади Хёнджина, наблюдал за этой сценой с едва заметной, но всё же прорывающейся сквозь маску безразличия тенью досады в глазах. Он невольно сравнивал приветствие Фуюми с тем, как его обычно встречал его Чийоко — сдержанно, почтительно, но без тени той теплоты и смущения, что сейчас читались в каждом жесте и взгляде белокурого омеги. Внутри у Юнги зашевелилось жгучее, неприятное чувство, похожее на зависть. Ему захотелось, чтобы и его встречали с таким же трепетом, с такой же искренней радостью. Он бегло окинул взглядом свой строгий, но уже чуть поношенный саварм, словно ища в нём причину холодности Чийоко. Может быть, стоило привезти ему какой-нибудь подарок? Эта мысль мелькнула в его голове и тут же исчезла, вытесненная горькой усмешкой. Что он мог такого подарить этому омеге, избалованному, несомненно, дорогими подарками, на какие у Юнги не было и не могло быть средств. В этот раз, правда, он мог себе позволить купить что-то, но… Не подумал. Он тяжело вздохнул. Разорившийся аристократ — клеймо, которое выжигало его душу. И эта мысль была самой горькой. Юнги, подавив неприятное чувство, сдержанно откашлялся. — Фуюми, — произнёс он, чуть склонившись в знак приветствия. Его голос был ровным и спокойным, без тени той нежности, что звучала в голосе Хёнджина. Пройдя во двор, Юнги направился к дому, где предположительно находился Чийоко. Сердце его билось чуть быстрее обычного — он очень надеялся, что омега будет свободен. На пороге его встретил хозяин дома. — Добро пожаловать, господин Мин, — произнёс Сиеджи мелодичным голосом, лёгким жестом приглашая войти. Синие глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницами, окинули Юнги быстрым оценивающим взглядом. Хозяин «Дома цветов» был поистине прекрасен. Чёрные, словно вороново крыло, локоны ниспадали на плечи, обрамляя изящное лицо с точёными скулами и чувственными губами. Ковергард невольно отметил это, несмотря на своё чуть подавленное настроение. Пьяный хмель как-то быстро улетучился. Небрежным движением Сиеджи откинул со лба непослушную прядь, и этот простой жест, полный грации и изящества, заставил Юнги на мгновение забыть о своей досаде. — Я хотел бы видеть Чийоко, — произнёс Юнги, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно. Он не хотел выдавать своего волнения перед Сиеджи, хотя прекрасно понимал, что хозяин дома любви, привыкший к самым разным гостям и их тайным желаниям, наверняка видит его насквозь. Улыбка Сиеджи стала ещё шире. — Конечно, господин Мин. Чийоко свободен и ожидает вас. Прошу следовать за мной, — он развернулся и плавной, почти танцующей походкой направился в глубь дома, оставляя за собой едва уловимый аромат экзотических цветов. Юнги последовал за ним, стараясь не выдать своего нетерпения. Он уже предвкушал встречу с Чийоко, представляя себе его нежную улыбку и шелковистую кожу, он уже почти слышал страстные стоны омеги. Сиеджи повёл гостя по лабиринту коридоров, где стены были обтянуты шёлковыми гобеленами, вышитыми золотом и серебром. Изображения парящих журавлей и цветущих вишневых ветвей словно оживали в мерцающем свете масляных ламп, заключённых в изящные бронзовые подставки. Пол был устлан татами, настолько мягкими и толстыми, что шаги по ним были совершенно не слышны. Воздух, пропитанный ароматами сандала и жасмина, казался почти осязаемым. «Дом цветов», несмотря на своё назначение, являл собой образец утончённого вкуса и роскоши, достойной императорских покоев. Вместо привычных бумажных светильников здесь горели причудливые лампы из цветного стекла, которые отбрасывали на стены замысловатые блики. Ниши украшали вазы из тончайшего фарфора, расписанные вручную и наполненные икебанами, составленными из экзотических цветов и веток сосны. В углу журчал небольшой фонтанчик, чей тихий плеск успокаивал и настраивал на мечтательный лад. Каждая деталь интерьера, от резных деревянных панелей до миниатюрных скульптур из нефрита, служила одной цели — создать атмосферу изысканной чувственности и волнующего предвкушения. Остановившись перед раздвижной дверью из чёрного дерева, инкрустированной перламутром в виде распустившегося цветка пиона, Сиеджи с лёгким поклоном произнёс: — Чийоко ждёт вас, — и, бесшумно отодвинув дверь перед гостем, после растворился в полумраке. Юнги шагнул за порог, и раздвижная дверь скользнула за его спиной, скрывая его от внешнего мира. Комната, окутанная мягким, рассеянным светом масляных ламп, проникающим сквозь полупрозрачные шёлковые занавеси, встретила его атмосферой интимности. Низкий столик из чёрного дерева, изящный сервиз для чайной церемонии, несколько ярких шёлковых подушек, разбросанных по полу, и ширма с изображением цветущей сакуры — всё здесь дышало покоем и располагало к неспешным наслаждениям. Но взгляд Юнги мгновенно приковал к себе Чийоко. Он стоял посреди комнаты на расстеленном шёлковом ковре, подобный экзотическому цветку, распустившемуся среди этой изысканной красоты. Длинные, волнистые локоны цвета лунного серебра ниспадали на белоснежный саварм, расшитый тонкими золотыми нитями. Его изумрудно-зелёные глаза, обычно искрящиеся весельем, сейчас смотрели на Юнги с лёгким прищуром, в котором угадывалась игривая дерзость, присущая этому омеге. Уголки губ тронула едва заметная, многозначительная улыбка. — Господин Мин, — произнёс он, его голос, чистый и мелодичный, как звон хрусталя, прозвучал с оттенком лёгкой иронии. — Какая неожиданная радость. Решили снова осчастливить меня своим присутствием? — взгляд, которым он одарил альфу, говорил без слов о проведённых вместе ночах. Для Чийоко Юнги всегда был воплощением богатства и щедрости, потому он стремился всячески угодить тому, стараясь предугадать все его тайные желания. Юнги на мгновение потерял дар речи. Взгляд его скользил по лицу Чийоко, затем скользнул ниже, по изящной линии шеи, по плечам, обтянутым тонким шёлком. Ткань, словно вторая кожа, обрисовывала привлекательные изгибы тела, дразня воображение и пробуждая в Юнги волну желания. Он словно заново открывал для себя красоту этого омеги, каждый раз поражаясь его изяществу и чувственности. Слова застряли где-то в горле, и он мог лишь молча любоваться, пытаясь унять внезапно разгоревшееся внутри пламя. Прочистив горло, всё-таки выдавил из себя нарочито небрежную улыбку, пытаясь скрыть волнение, которое охватило его при виде этого обольстителя. — Просто… Появилось немного свободного времени, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно. — Вот и решил… Заглянуть в вашу… Обитель любви, — слова прозвучали несколько натянуто и неестественно, выдавая его с головой. Он неловко переступил с ноги на ногу, всё ещё не в силах отвести взгляд от омеги. — В самом деле? — протянул Чийоко, его голос сочился сладкой иронией. Он грациозно подошёл к столику и, опустившись на шёлковые подушки, жестом пригласил Юнги присоединиться. — В таком случае, располагайтесь, господин Мин. Позвольте мне угостить вас чашечкой ароматного чая. Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче? — его взгляд скользнул по лицу Юнги, словно пытаясь прочесть его мысли. — Хотя, судя по вашему виду, вам не помешает немного расслабиться, — он взял изящный фарфоровый чайник и начал разливать янтарную жидкость по крошечным чашкам, движения его рук были плавными и грациозными, словно танец. Пока искуситель разливал чай, Юнги, всё ещё немного смущённый, опустился на подушку напротив него. Взяв предложенную чашку, он сделал небольшой глоток ароматного напитка, прежде чем заговорить. — Как твои дела, Чийоко? — спросил он, стараясь придать своему голосу непринуждённый тон. — Мои дела прекрасны, как всегда, — ответил омега, с лукавой улыбкой глядя на альфу. Он сделал небольшой глоток чая, прикрыв глаза от удовольствия. — А вот вы, господин Мин, где пропадали? «Дом цветов» скучал по вашему присутствию. Неужели нашли себе другую обитель для… Утешения? — в его голосе слышалась лёгкая игривость, но в то же время чувствовался и лёгкий упрёк. Он поставил чашку на столик и, облокотившись на подушку, посмотрел на того, ожидая ответа. В его взгляде читалось любопытство, смешанное с едва заметной тревогой. — Давно тебя не видел… — он явно врал, скрывая их совсем недавнюю встречу на празднике Цумихараи. Впрочем, это Юнги видел омегу, такого красивого на площади, а тот его нет. Он пытался вести себя так, словно это обычная встреча, но присутствие Чийоко действовало на него опьяняюще. Омега, заметив скованность Юнги и небольшую запинку в его речи, решил сменить тактику. — Вы какой-то напряжённый, господин Мин, — мягко произнёс он, отставив свою чашку в сторону. — Позвольте мне помочь вам расслабиться, — с этими словами Чийоко грациозно поднялся и, обойдя стол, приблизился к Юнги со спины. Лёгкими, почти невесомыми прикосновениями начал разминать его плечи. — Вы слишком отдаёте себя службе, — прошептал он, его пальцы ловко находили напряжённые мышцы. — Нужно иногда позволять себе отдых. «Дом цветов» всегда рад гостям… — его голос стал ещё тише, приобретя бархатистый оттенок, а пальцы скользнули к шее Юнги. Прикосновения омеги тёплой волной разлились по телу Юнги. Он невольно вздрогнул, ощутив жар, исходящий от его тела. Напряжение, сковывающее его до этого момента, начало медленно таять, сменяясь сладкой истомой. Маленькие пальцы, ловко разминающие его плечи и шею, казались невесомыми, но в то же время каждое прикосновение отзывалось в нём острым, почти болезненным удовольствием. Аромат благовоний, исходящий от омеги, смешивался с запахом дорогого шёлка его одежды, дурманя и пьяня. Дыхание Юнги участилось, а внизу живота разлилось приятное тепло. Близкое присутствие Чийоко, мягкость прикосновений — всё это сводило его с ума, заставляя забыть обо всём на свете. Он прикрыл глаза, с трудом сдерживая стон, не в силах больше сдерживаться, резко выдохнул и перехватил запястья омеги. Лёгким движением притянул его к себе и усадил на свои колени. Омега ахнул от неожиданности, заглянул в глаза альфы, в которых пылала жгучая страсть. Мир вокруг закружился в вихре чувств. Близкое присутствие того, его тепло, аромат благовоний — всё это дурманило разум и разжигало кровь, лишая Юнги последних остатков самообладания. Не медля ни секунды, он наклонился и накрыл своими манящие губы, вкладывая в поцелуй всю накопившуюся нежность и страсть. Его руки обвили тонкую талию, прижимая омегу ещё ближе, который ответил на поцелуй с той же страстью, обвивая его шею руками. Поцелуй, начавшийся нежно и трепетно, быстро перерос в нечто более глубокое и чувственное. Чийоко слегка приоткрыл губы, позволяя языку Юнги проникнуть внутрь, и тихо простонал, от удовольствия прильнул всем телом к тому, словно стремясь слиться с ним в единое целое. Слияние двух губ становилось всё более жадным и требовательным. Руки Юнги, не переставая ласкать податливое тело, начали распутывать пояс его саварма. Тонкая шёлковая ткань скользнула по плечам омеги, обнажая нежную белую кожу. Юнги целовал его шею, ключицы, спускаясь всё ниже, его дыхание становилось прерывистым и горячим. Комната наполнилась тихими стонами и шелестом ткани. Чийоко, охваченный волной желания, отвечал на ласки Юнги с не меньшей страстью. Его тело дрожало от возбуждения, тихие стоны срывались с губ, превращаясь в приглушённые крики при каждом новом прикосновении. Вплетаясь пальцами в волосы Юнги, притягивал его ближе, жадно отвечая на поцелуи. Саварм окончательно упал с плеч, обнажая трепещущее в предвкушении тело. Омега выгибался навстречу ласкам, его кожа горела под прикосновениями Юнги. Он бессознательно извивался на его коленях, жаждая большего. В полумраке комнаты слышалось лишь их сбивчивое дыхание, перемежающееся со стонами наслаждения. Такую острую, всепоглощающую волну наслаждения Чийоко испытывал лишь с этим мужчиной. Его тело отзывалось на каждое прикосновение альфы, словно натянутая струна, вибрируя от малейшего касания губ и рук. Даже мимолетный взгляд господина Мина, полный желания, заставлял его трепетать, пронзая волной сладкой дрожи. Он словно растворялся в ощущениях, теряя границы собственного тела, становясь единым целым с этим альфой, и только с ним. Каждый поцелуй, каждая ласка отзывались в нём глухим, пульсирующим жаром, заставляя извиваться и стонать всё громче, тогда как с другими он просто играл свою роль, умело подстраиваясь под каждого. Видя такую реакцию Чийоко, Юнги окончательно потерял голову. Всепоглощающее желание завладело им, подчиняя себе каждое движение, каждый вздох. Приподнявшись с подушек, ухватив одной рукой под коленками, другой за талию, бережно уложил омегу на постель, что находилась за ширмой. Которую он отодвинул в сторону, одним движением ноги. Его глаза горели огнём необузданной страсти. После поднялся и в считаные секунды дрожащими руками скинул с себя саварм и хакама. Омега тем временем лежал и наблюдал за торопливыми движениями альфы затуманенным взглядом, полным желания. После склонился над тем и на мгновение замер, любуясь раскинувшимся под ним телом: тот лежал, прерывисто дыша, тонул в омуте карих глаз альфы. Розовый язык скользнул по пухлым губам, облизав те… У Юнги сорвало все плотины от того, что он видел. Не в силах больше сдерживаться, он вошёл в него одним резким, но контролируемым движением. Омега приподнял голову, выгибаясь в спине и шире расставляя ноги, придерживая их руками под коленями, принимая в себя как можно глубже. После откинувшись и запрокинув голову, прикрыл глаза, потонув в сладких ощущениях. Комнату наполнили характерные хлюпающие хлопки и приглушённые стоны наслаждения… Они оба как будто сорвались с цепи, жадно отдаваясь и наслаждаясь друг другом, позабыв о существующем мире за этими тонкими дверями. Сколько прошло времени, они не могли понять, потонув в полумраке комнаты и собственных ощущениях, когда наконец уставшие, всё ещё тяжело дыша, лежали в объятиях друг друга молча. Отдышавшись, Юнги опомнился первым. Приподнялся и потянулся за кошельком, что лежал в кармане хакама, которые валялись рядом на полу. Достав тяжёлый мешочек, он насыпал в ладонь горсть хикари и, потянувшись, высыпал те на стол: — Это оплата за удовольствие, которое ты мне доставил, — монеты, звеня, рассыпались по гладкой поверхности. Некоторые покатились и упали на пол. Он насыпал ещё в ладонь и протянул омеге. — А это тебе, купишь то, что захочешь сам. Чимин взглянул на протянутую к нему руку, в которой поблёскивали золотые в мягком свете от светильников. Впервые в жизни при виде хикари он испытал жгучую горечь, разлившуюся по всему телу нестерпимой болью, которая сменила истому наслаждения. Он глубоко вздохнул, пытаясь перебороть ту, и подставил свои маленькие ладошки, опустив глаза, сглотнул ком, подступивший к горлу. С большим трудом натянул улыбку и принял тяжёлые хикари в свои руки, которые, побрякивая, упали из рук альфы. После, прижав их к своей груди, повернулся к альфе спиной и, подтянув ноги к животу, прикрыл глаза. Юнги, проследив взглядом за всеми движениями омеги, опешил. Он ожидал, что тот будет благодарен ему за такое щедрое вознаграждение, расцелует его и кинется к нему на шею со словами благодарности… А в ответ к нему повернулись спиной, обнимая хикари… Что в нём взыграло? Обида? Злость? Что? — Любишь золото? — с неким отвращением он вдруг задал вопрос Чийоко. Чимин весь внутренне сжался от услышанного. «Любит ли он золото?..» «Да, несомненно, любит…» — Да, я люблю хикари, — голос омеги чуть дрогнул, но он с трудом заставил его звучать ровно, без эмоций. Продолжал лежать повернувшись спиной. — И кроме этого для тебя ничего не существует? Ты готов отдаться так же любому, кто бы заплатил? — в Юнги нарастала неистовая ярость, злость, захватывающая его всё больше и больше. Он не мог понять, почему внутри него бушевал настоящий ураган. Обида жгучей кислотой разъедала душу, смешиваясь с острым чувством унижения. Он чувствовал себя ничтожеством, брошенной монетой, звенящей пустотой в этом роскошном мире, где всё покупалось и продавалось. Его захлёстывала волна бессильной ярости, направленной на самого себя, на Чийоко, на весь этот проклятый мир, где хикари были важнее чувств. Ревность, острая, как лезвие, пронзила сердце — ревность не к другому мужчине, а к этим блестящим кружочкам металла, которые Чийоко прижимал к груди, словно самое драгоценное сокровище. Он ощутил себя обманутым, использованным, словно его искреннее желание, его страсть были всего лишь товаром. Почему сейчас он чувствовал себя так, как будто это его купили? Горькое осознание собственной ничтожности давило на него, хотелось кричать, крушить всё вокруг, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Слова вырвались сами собой горьким, ядовитым потоком. — За деньги ты готов на всё, верно? — голос Юнги дрожал от едва сдерживаемой ярости и боли. Он не хотел говорить этого, но буря эмоций, бушевавшая внутри, выплеснулась наружу, обжигая язвительными словами. Услышанное обожгло Чимина, словно раскалённые угли. Внутри всё сжалось от боли и обиды. Его глаза широко распахнулись, в них плескалась невыразимая горечь. Он почувствовал, как по щекам покатились горячие слёзы, оставляя жгучие дорожки на коже. Слова альфы были словно удар хлыста, разрывающий иллюзию нежности и близости, которую он только что испытал. Внутри поднималась волна отчаяния, смешанная с чувством унижения и стыда. Он хотел крикнуть, объяснить, что всё не так, что дело не только в деньгах, но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный крик. Ему стало невыносимо стыдно за свою беспомощность, за то, что он вынужден продавать своё тело, чтобы выжить. Чувство собственной ничтожности разъедало его изнутри, оставляя после себя лишь пустоту и горький привкус нераскрытых чувств. — Да, я люблю деньги! — голос Чийоко, несмотря на дрожь, звучал твёрдо и вызывающе. Горячие слёзы продолжали катиться по его щекам, но в глазах теперь горел огонь. Резко поднявшись и сев на постели, он рассыпал хикари по шёлковым простыням. Обернул заплаканное лицо к господину Мину и продолжил: — И ты, родившийся в роскоши, по праву рождения не имеешь права меня судить! — в порыве жгучей обиды он перешёл на «ты». — Что ты знаешь обо мне? О моей жизни? Что ты можешь знать о голоде, который испытывает маленький омега, оставшийся без родителей?! — каждое слово было пропитано болью и отчаянием, выплёскивающимся наружу в этом крике души. Неожиданный всплеск эмоций Чийоко застал Юнги врасплох. Он растерялся, слова омеги ударили его, словно пощёчины. Ярость, кипевшая внутри всего мгновение назад, уступила место смущению и непониманию. Он смотрел на заплаканного омегу, сидящего на постели, окружённого рассыпанными монетами, и не знал, что сказать. Слёзы на его лице, его отчаянный вызов — всё это было так непохоже на покорность и готовность, которые Юнги привык видеть. Впервые он почувствовал, что совершенно не знает этого человека, которого ещё несколько минут назад держал в своих объятиях. Внутри него шевельнулось что-то похожее на сожаление, смешанное с раздражением на собственную беспомощность. Вид заплаканного Чийоко, его отчаянные слова, боль, сквозившая в каждом жесте, — всё это пробудило в Юнги неожиданную волну жалости. Словно плотину прорвало, и все те чувства, которые он так старательно подавлял, хлынули наружу. Он забыл про свою обиду, про неловкость, про рассыпанные монеты. В нём проснулось что-то первобытное, желание защитить, укрыть от всего мира этого маленького, хрупкого мальчика. В одном порыве, не раздумывая, он прижал Чийоко к своей груди, крепко, почти до боли. Ему вдруг захотелось утешить, успокоить, забрать себе всю его боль. Сердце Юнги сжалось от боли, он чувствовал, как дрожит тело омеги в его объятиях, слышал его прерывистое дыхание, и от этого ему становилось ещё больнее. Он хотел сказать что-то, но слова казались пустыми и неуместными. Единственное, что он мог сделать, — это держать его крепко, словно пытаясь защитить от всего мира, от всех тех трудностей, которые ему пришлось пережить. Внутри него боролись противоречивые чувства: жалость, нежность, растерянность и глубокое, щемящее чувство вины. Прижимая дрожащего Чийоко к себе, Юнги почувствовал, как острая жалость перерастает в жгучее любопытство, смешанное с нежностью. Ему вдруг отчаянно захотелось узнать об этом омеге всё: о его жизни, о его мечтах, о его боли. Голос, которым он произнёс эти слова, был хриплым, полным едва сдерживаемой эмоции: — Расскажи мне о себе, — в этом простом вопросе было столько всего: и нежность, и раскаяние, и желание понять, и страх быть отвергнутым. Он гладил омегу по волосам, чувствуя, как бьётся его сердце, и ждал, боясь спугнуть этот хрупкий момент близости. Внутри всё сжималось от напряжения и предвкушения. Ему было важно услышать каждое слово, каждый вздох, каждую даже самую мелкую деталь его истории. Он словно протягивал руку в темноту, надеясь на ответное прикосновение. Уткнувшись лицом в грудь господина Мина, Чийоко всхлипнул, словно маленький заблудившийся щенок, наконец-то нашедший приют. Тепло, исходящее от альфы, действовало успокаивающе, и сквозь пелену слёз он начал свой рассказ. Слова обрывались, путались, прерывались тихими всхлипами, но в каждом звуке, в каждой паузе чувствовалась глубокая, пронзительная боль. Голос его дрожал, иногда срывался на шепот, но он продолжал говорить, словно изливая наружу всё то, что так долго копилось в его душе…Империя Холингдао.
Год 1638.
Ледяной дождь хлестал по обветшалым крышам домов, превращая узкие улочки в бурлящие потоки грязной воды. Ветер, пронизывающий до костей, злобно завывал в переулках, словно оплакивая обреченную империю. Голод, вызванный небывалой засухой, костлявой рукой сжимал горло Холингдао. Трупы, уже давно никем не убираемые, лежали прямо на улицах, источая тошнотворный сладковатый запах разложения. В этом царстве смерти и отчаяния сквозь непроглядную тьму пробирался старый омега Пак. Его лицо, изборождённое глубокими морщинами, казалось, отражало всю боль и страдания этого проклятого года. Однако, вопреки всему, в его глазах мерцал огонёк странного, почти безумного счастья. Сегодня удача ему улыбнулась — господин Ичхон, ещё не до конца осознавший весь ужас своего положения, заказал новый саварм. И щедро заплатил. Эти несколько монет, зажатые в дрожащей руке, были для старого омеги не просто деньгами — они были билетом в жизнь, гарантией того, что хотя бы ещё несколько дней он сможет заглушить грызущий голод. Спешил, словно боясь, что сама смерть, запах которой пропитал весь город, настигнет его и вырвет из рук эту хрупкую надежду. Пробираясь сквозь промозглый мрак, старый омега застыл, словно поражённый молнией. В тусклом отблеске дождевых капель, у стены полуразрушенного дома, он увидел его. Маленький, худенький омега не старше пяти лет сидел, обхватив руками труп, очевидно, своего папы. Безжизненное тело, уже начавшее отдавать земле свой последний, горький холод. Ребенок не кричал, не звал на помощь — лишь изредка всхлипывал, а по его грязным щекам, оставляя чистые дорожки, текли слёзы, смешиваясь с дождевой водой. И сквозь эту грязь, сквозь слёзы, сквозь ужас смерти проступала неземная, хрупкая красота. Огромные, зелёные глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели на мир с такой недетской болью, с такой пронзительной мольбой, что у старика Пака перехватило дыхание. Сердце его, казалось, раскололось на тысячи осколков. Внутри него разыгралась настоящая буря. С одной стороны, леденящий страх. Страх перед ответственностью, перед ещё одним голодным ртом, который нужно кормить в это страшное время. С другой — острая, почти физическая боль, жгучее сострадание к этому маленькому, брошенному всеми существу. Разве можно оставить его здесь, одного, наедине со смертью? Разве можно пройти мимо этих глаз, которые смотрят прямо в душу? Монеты, так бережно сжимаемые в руке, вдруг стали обжигать ладонь, словно клеймо. Цена жизни… Цена чужой жизни… Старый омега боролся с собой, словно утопающий, хватающийся за соломинку. Голод, страх, инстинкт самосохранения тянули его назад, а жалобный взгляд ребенка, как невидимая нить, притягивал к себе с неумолимой силой. Старый Пак больше не мог бороться с собой. Словно заворожённый изумрудным взглядом, он подошёл к ребёнку, опустился на колени и бережно, словно боясь сломать, взял его на руки. Маленькое тельце, лёгкое, как перышко, дрожало от холода и страха. Мальчик инстинктивно прижался к старику, уткнувшись лицом в его шею. Его тонкие ручки обвили шею Пака, словно ища защиты и тепла в этом жестоком, холодном мире. В тот момент, когда маленький омега прижался к нему, старый Пак почувствовал, как что-то изменилось внутри него. Ледяной ком страха, сжимавший его сердце, начал таять, уступая место незнакомому, тёплому чувству. Словно в его пустую, иссушенную горем душу вдруг ворвался лучик света, озарив её теплом и надеждой. Это было больше, чем жалость, больше, чем сострадание. Это было чувство, которое он не испытывал уже много лет — чувство родства, чувство ответственности, чувство… Любви? Монеты в его руке уже не обжигали, а казались чем-то незначительным, почти ничтожным по сравнению с тем теплом, которое исходило от маленького тельца, прижавшегося к нему. Поднявшись с колен, старый Пак крепко прижал ребёнка к себе и, словно обретя новый смысл жизни, медленно побрёл домой сквозь дождь, сквозь тьму, сквозь умирающий город…***
— Я, конечно, не помню этого. Я был совсем мал, но этот холод и чувство безысходности как будто навсегда остались в моей душе. Тишина, наступившая после рассказа Чийоко, была пропитана болью и отчаянием. Юнги, обнимая его, не мог пошевелиться. Мир вокруг: роскошь «Дома цветов», шелест шелков, ароматы экзотических цветов — всё это потеряло значение, растворилось в тумане. В его объятиях был не изысканный красавец, вожделенный многими, а маленький, беззащитный ребёнок, затерянный в жестоком и равнодушном мире. Внезапно, словно пелена спала с его глаз, Юнги вдруг увидел его — настоящего. Сквозь изысканные одежды, вымученную улыбку, тщательно созданный образ безразличия, он увидел дрожащую душу, израненную и хрупкую. Увидел невыносимый ужас, пережитый в детстве, боль, которую Чийоко до сих пор носил в себе, словно занозу в сердце. И в груди Юнги что-то оборвалось. Волна сострадания, острая и жгучая, захлестнула его, отзываясь глухим эхом в его собственной душе, пробуждая давно забытые, запрятанные глубоко внутри переживания. Он сжал омегу в объятиях с такой силой, словно хотел защитить его от всего мира, от всех тех кошмаров, что ему пришлось пережить. В этот момент не было ни желания, ни похоти, ни холодного расчёта. Была только жгучая боль, отражение страданий маленького, одинокого ребёнка, потерянного в мире боли и отчаяния. И это чувство, нежданное и пронзительное, навсегда изменило восприятие Юнги. Чийоко превратился из желанной игрушки в живого человека, требующего защиты и… Любви. Не той пустой и похотливой любви, что царила в «Доме цветов», а чего-то гораздо более глубокого, настоящего, родственного состраданию. Слеза скатилась по щеке Юнги и упала на волосы омеги. Он даже не заметил этого. Чимин, не ожидавший такой бурной реакции, осторожно отстранился от Юнги. Его собственная история, рассказанная лишь вскользь, в самых общих чертах, не могла, по его мнению, вызвать такую бурю эмоций. Он заглянул в глаза альфы, пытаясь понять, что скрывается за этой внезапной нежностью, за этим почти болезненным состраданием. В глубине души он чувствовал смутное беспокойство. Ведь он рассказал лишь малую часть своей жизни, лишь пролог к настоящей трагедии, которая ждала его впереди. О тех ужасах, что ему ещё предстояло пережить, он не хотел говорить. Не хотел ворошить прошлое, вновь погружаться в тот кошмар, из которого ему чудом удалось выбраться. Встреча с этой стороной Юнги, которого он считал таким же, как и всех посетителей «Дома цветов»: холодным, расчётливым, одержимым лишь красотой и наслаждением, стала для него неожиданностью. Эта внезапная перемена, эта неподдельная боль в глазах альфы смущала и пугала его. Он не понимал, что именно вызвало такую реакцию, и от этого ему становилось ещё более не по себе. Не зная, как реагировать на столь неожиданный поворот, молча высвободился из объятий ковергарда. Слова застряли в горле, он не мог найти подходящих, чтобы выразить своё смятение и тревогу, и просто тихо произнёс: — Давай поспим, уже поздно, — и, свернувшись калачиком на краю постели, отвернулся к стене. В этом жесте было больше красноречия, чем в любых словах. Желание спрятаться, уйти в себя, отгородиться от нахлынувших эмоций и непонятной реакции господина Мина. Юнги, чувствуя эту отчаянную попытку Чийоко закрыться, не стал настаивать. Он лёг позади него, осторожно, со всей нежностью обнял его со спины и натянул плед, укрывая обоих. В этом объятии не было ни капли намёка на обладание. Только тепло, забота и безграничное сострадание. Он словно хотел своим теплом защитить омегу от всех кошмаров, которые тот носил в себе. Юнги молчал, понимая, что сейчас любые слова будут лишними. Он просто обнимал его, надеясь, что хотя бы так сможет передать ему чувство безопасности и понимания…
