ГЛАВА 24
9 июня 2025 г., 21:58
Когда Ким Сынмин, наконец, пересек порог дворца, день уже уступил место сгущающимся сумеркам, и по обширным, гулким коридорам, где каждый шаг отдавался эхом на каменных плитах, начали танцевать призрачные тени, отбрасываемые мягким, зеленоватым светом нефритовых светильников, встроенных в стены. Он двигался с той же стремительной, неумолимой целеустремленностью, к личным покоям, оставляя позади своего соги, который едва за ним поспевал.
— Повелитель, — пробормотал тот, пытаясь отдышаться, когда император замедлил шаг у входа в свою часть дворца. — Фурако готова… ужин тоже… — Он сделал небольшую паузу, ожидая приказа. — Куда прикажете подать?
Сынмин лишь слегка кивнул, проходя через арку.
— В мизуя, отрезал он, не оборачиваясь.
Ему нужен был сегодня Минхо. Несколько дней он не звал его к себе, занятый делами государства и бесконечными встречами, но сегодня усталость дня требовала иного рода разрядки, иначе провести очередную ночь обнимая Чонина, он не смог бы сдержаться, а для этого время еще не настало. Омега все еще вздрагивал по ночам в его объятиях, если только ему в тайне не подливали снотворное по его приказу. И только тогда он расслабляясь прижимался всем телом и тихо сопел у него на груди, даже порой обнимая.
— И приведите Минхо.
Он направился прямо к дверям, чувствуя, как напряжение последних часов медленно отступает при мысли о горячей воде и… компании омеги.
— Ужин подайте туда же, — добавил он, не замедляя шага.
Не успел он сделать и нескольких шагов по парадному вестибюлю, служившему преддверием к его личным покоям, где воздух был чуть теплее и пропитан тонким ароматом курительных палочек, как навстречу ему, словно вырастая из полумрака, шагнула фигура лекаря. Почтенный старец, его лицо носило отпечаток глубокой тревоги и усталости.
— Простите мое вторжение, повелитель, — начал он, его голос был низким и сдавленным, — я… я ожидаю вас с самого утра. У меня к вам есть неотложный разговор касательно… касательно вашего супруга Чонина. — Склонился в поклоне.
Слова о Чонине мгновенно отвлекли Сынмина от мыслей о предстоящем отдыхе. Вся усталость последних часов словно испарилась. Он резко остановился, его взгляд стал острым и пронзительным.
— Что с ним? Что случилось? — потребовал он, уже было делая движение в сторону покоев омеги, готовый немедленно отправиться к нему.
Но лекарь поднял руку, останавливая его порыв, и на его лице отразилась смесь облегчения, беспокойства и… нерешительности.
— Повелитель… дело в том… дело в том, что с ним… не болезнь в обычном смысле. С ним… великая радость. Омега Чонин… он ждет ребенка. Уже как две луны сменились на небе с момента зачатия.
Слова лекаря обрушились на Сынмина как удар. Его глаза расширились от шока, лицо побледнело, а весь тщательно выстроенный контроль над эмоциями рухнул в одно мгновение.
— Врешь! — Голос Сынмина прозвучал резко, почти рычание, нарушая тишину вестибюля. Гнев вскипел в нем, смешиваясь с абсолютным, неистовым неверием. — Не может этого быть! Ты лжешь, старик! За десять лет супружества с Намджуном омега не зачал ни разу, несмотря на все усилия и лекарей! А я… я ведь даже не касался его таким образом! Как… как это возможно?!
Он смотрел на лекаря, его грудь тяжело вздымалась, разум отказывался принять услышанное, цепляясь за абсурдность ситуации, за немыслимое противоречие между заявлением и реальностью, которую он сам создавал.
Лекарь, побледневший и дрожащий, лишь опустил голову, не смея возразить или подтвердить еще раз. Его молчание было красноречивее любых слов.
Сынмин резко развернулся, оттолкнув старца, который все еще стоял рядом, пораженный неожиданной вспышкой гнева своего повелителя. Мысли метались в его голове, ядовитые и острые, как осколки стекла.
«Беременность? Невозможно!»
Но лицо лекаря… в нем не было лжи, только страх и подтверждение.
Сынмин двинулся вперед, его шаги стали быстрее, тяжелее. Он больше не думал ни о фурако, ни об ужине, ни о Минхо. Его единственной целью сейчас был Чонин. Ему нужно было увидеть его, увидеть своими глазами, сорвать с него эту немыслимую тайну, которая разрушала его тщательно выстроенный мир.
Воздух в покоях Чонина всегда был чуть прохладнее, пропитанный слабым ароматом сушеных трав, которые лекарь прописывал для успокоения. Но сегодня этот привычный запах казался удушающим. Сынмин распахнул двери, не дожидаясь разрешения, его взгляд мгновенно нашел хрупкую фигуру в постели.
Чонин лежал, свернувшись калачиком под одеялом, его длинные белые волосы рассыпались по подушке. В тусклом свете нефритовых светильников его кожа казалась еще бледнее. Он, должно быть, слышал шум, потому что его ярко-голубые глаза были широко распахнуты, устремлены на вошедшего Сынмина. Завидев его, Чонин резко поднялся и отполз назад по кровати, пока не уперся затылком в изголовье. В его глазах застыл неподдельный ужас.
Сынмин подошел к кровати быстрыми, хищными шагами. Он остановился у самого края, нависая над омегой. Его лицо было искажено гневом и болью, его глаза горели холодным, опасным огнем.
— Ты… — прорычал Сынмин, и это одно слово несло в себе весь его шок, ярость и обвинение. Он протянул руку, его пальцы сжались на одеяле над животом Чонина. — Что это значит? Лекарь говорит… он говорит, ты носишь ребенка.
Чонин вздрогнул под его прикосновением, его тело напряглось, как натянутая струна. Он не мог говорить. Слова застряли в горле, задушенные страхом. Он лишь смотрел на Сынмина, его глаза молили о пощаде.
— Отвечай! — Голос Сынмина резко повысился, становясь хриплым от ярости. Он тряхнул одеяло. — Как? Как это возможно? Лекарь сказал, что ребенок зачат еще при жизни Намджуна. Ты что изменил ему?
Его хватка на одеяле усилилась, пальцы впивались в ткань, словно пытаясь дотянуться до скрытой под ней правды, до плоти, которую он даже не вкусил, а она принадлежала не только его брату, но и кому-то еще — немыслимая мысль.
Чонин тихо всхлипнул, его губы дрожали. Он отчаянно мотал головой, не в силах произнести ни слова. Его рука инстинктивно потянулась к животу под одеялом, защитный жест, который не ускользнул от взгляда Сынмина.
Этот жест, это молчание, этот испуганный взгляд — все это лишь подливало масла в огонь ярости Сынмина.
— Отвечай! — прорычал Сынмин, наклоняясь ближе. Его глаза сузились, и в них появилось что-то зловещее. — Или ты думаешь, я поверю в непорочное зачатие? Говори! Кто?! Или я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще появился на свет!
Напряжение в комнате стало невыносимым. Каждое дыхание, каждый звук казались слишком громкими. Чонин лежал, парализованный ужасом, его тело дрожало. Он чувствовал тяжесть взгляда Сынмина, ощущал исходящую от него ярость, знал, что его жизнь и жизнь ребенка висят на волоске. Парализованный страхом, наконец он нашел в себе силы издать звук. Это был тихий, прерывистый всхлип, но за ним последовало слово, произнесенное дрожащим, едва слышным шепотом, словно он цеплялся за единственную истину, в которую сам верил с трудом.
— Это… это… это ребенок Намджуна, — выдохнул он, его глаза молили, цепляясь за взгляд Сынмина, ища хоть малейший признак понимания или поддержки.
Сынмин замер. Имя Намджуна, прозвучало как пощечина, но не из-за лжи, а из-за абсурдности, которая, казалось, скрывалась за этими словами. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, но оно тут же сменилось еще более сильной, яростной вспышкой неверия и презрения. Он откинул голову назад и издал короткий, резкий смешок — звук, полный горечи и насмешки над тем, насколько нелепой ему казалась эта «правда».
— Намджун? — повторил он, его голос был низким и опасным. — Ты смеешь говорить мне это, омега?! Думаешь, я поверю в эту нелепость?!
Его лицо вновь приблизилось к Чонину, глаза горели.
— Ты не зачал в течение десяти лет! Десять лет ты был супругом Намджуна! Десять лет он был с тобой, пытался, использовал всех лекарей империи, и ничего! Ни единого признака беременности! Это было известно всем! — Он обвел рукой пространство, будто призывая в свидетели само небо. — А теперь, когда его нет, когда ты под моей властью… ты вдруг носишь его дитя?! Ты держишь меня за дурака?!
Чонин съежился под этим шквалом обвинений. Его лицо побледнело, губы задрожали. Он поднял на Сынмина испуганный, умоляющий взгляд, сжимая руки перед собой.
— Я… я сам шокирован, — пролепетал он еле слышно, его голос срывался от страха. — Но видно… видно боги смилостивились и все-таки послали нам ребенка…
— Кому «нам»? — Сынмин резко оборвал его, его голос снова взлетел. — Намджун мертв! Мертв, понимаешь?! Его нет!
Упоминание о смерти Намджуна, произнесенное с такой жестокой прямотой, словно ударило Чонина. На мгновение его глаза потухли, но затем в них зажегся странный, лихорадочный огонек. Он уже не смотрел на Сынмина, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он говорил с кем-то другим.
— Значит… значит боги, решили оставить его продолжение… — прошептал Чонин, и в этом шепоте была смесь благоговения и отчаяния. Он обхватил руками свой живот, словно защищая его. — Значит они решили оставить частичку его… «мне»!
В этот момент что-то надломилось в Чонине. Страх, который сковывал его, вдруг уступил место буре эмоций. Он выпрямился, несмотря на дрожь.
— Мне! — вдруг вскрикнул Чонин, и этот крик был полон боли и торжества одновременно. Слезы хлынули из его глаз, но это были не слезы страха перед Сынмином, а слезы, вызванные обрушившимся на него осознанием. — Они подарили мне долгожданного ребенка! Часть «его»! Единственное, что у меня осталось от него! И я… я благодарю богов за это!
Он кричал, уже не сдерживаясь, его тело сотрясалось от рыданий. Истерика захватила его полностью. Он не видел ничего вокруг, кроме образа Намджуна, не чувствовал ничего, кроме этой невыносимой смеси горя по прошлому и отчаянной, почти безумной радости за будущее, которое теперь носил под сердцем.
Слова вырывались из него сдавленными всхлипами и криками, наполненными болью и обвинением:
— Десять лет! Десять проклятых лет я молил небеса, молил богов о ребенке! И вот! Вот! Вот они дали его мне! Теперь! После всего! После того, как ты… ты убил его! Ты отнял его у меня! В ту ночь… Боже мой, в ту ночь он чувствовал! Чувствовал, что уходит! Чувствовал, что скоро умрет! И он… он так любил меня тогда! Целовал… целовал так! Как будто знал, что это в последний раз!
Его голос срывался на хрип, но крик продолжался, переходя в отчаянное отстаивание своего права:
— И вот… Вот он… Этот ребенок. — Голос его затих и наполнился нежностью, он опустил голову и взглянул на свой живот заворачивая в объятия кистями рук. — Мой… Мое чудо… Частичка его… Частичка меня… — После он вновь поднял голову испепеляя Сынмина взглядом наполненным невыносимой болью, и вновь перешел на крик. — Я ждал его десять лет! Я вымолил его у богов! Я не дам тебе… не дам никому его отнять! Не дам! — Он отстаивал свое право на это дитя, на эту «частичку его», с безумной силой загнанного зверя.
Сынмин опешил. Он смотрел на сотрясающегося от рыданий омегу, и ярость постепенно отступала, вытесняемая чем-то другим — глубоким недоумением, растерянностью и острым, болезненным чувством, которое он не мог сразу определить. Он стоял, не в силах двинуться, глядя на сотрясающегося от рыданий Чонина, который в своей истерике казался одновременно безумным и по-своему величественным, который, казалось, в одно мгновение потерял остатки рассудка, но обрел нечеловеческую силу в своей скорби и радости. Чонин, всегда тихий и покорный, теперь кричал о своей любви и своем праве так, как никогда не осмеливался, и Сынмин, имевший над ним полную власть, впервые почувствовал себя совершенно беспомощным. Этот взрыв эмоций, эта дикая, отчаянная вера в чудо, эта смесь горя и безумной радости… это было не похоже на ложь. Это было похоже на… правду? Но как? Как это могло быть правдой?
Он резко повернулся, отходя от кровати.
— Лекаря! Немедленно! — Голос Сынмина был напряженным, но уже без прежней ярости. Он обратился к невидимым стражникам за дверью или, возможно, к соги, которые, он знал, всегда находились поблизости.
Через несколько мгновений в комнату торопливо вошел лекарь, чье лицо выражало явное беспокойство. Наклонившись над Чонином, который все еще всхлипывал, хотя и гораздо тише, обессиленный истерикой, Сынмин резко приказал, не отводя от омеги глаз:
— Дайте ему успокоительное. И… — он на мгновение замялся, — подождите меня в моем кабинете, когда закончите здесь; мне нужно поговорить с вами. Наедине.
Лекарь поспешно кивнул, приступая к приготовлению отвара, и хотя Чонин слабо сопротивлялся попыткам напоить его, снотворное быстро начало действовать, замедляя его движения, успокаивая всхлипы и заставляя веки тяжелеть.
Сынмин подождал, пока лекарь закончит и поспешно удалится, оставив их одних. Затем он медленно подошел к кровати и, тяжело вздохнув, присел на самый край. Он схватился за голову рукой, локоть уперся в колено, и закрыл глаза, пытаясь осмыслить происходящее.
«Это… это не может быть правдой», — пульсировала мысль в его голове. Десять лет. Десять долгих лет. Лучшие лекари, самые дорогие снадобья, паломничества к святыням… и ничего. Полное бесплодие. Это было известно всем. Почти позор для императорской семьи. И теперь, когда Намджуна нет, когда он, Сынмин, наконец убрал брата с пути, чтобы занять его место и получить его омегу… Чонин беременный? От Намджуна?
Он убил брата, пусть и чужими руками, хладнокровно и безжалостно оркестровал его смерть, все ради Чонина, желая, чтобы этот тихий, прекрасный омега, которого он полюбил без памяти с первого взгляда, принадлежал только ему; он пошел на самое страшное преступление, на предательство крови, чтобы заполучить его. И вот теперь, жестокая ирония судьбы: Чонин носит дитя его мертвого брата, живую частичку того человека, которого Сынмин уничтожил.
Боль, сжимающая грудь, была почти физической; это была не боль вины, которую он уже давно задушил, но боль от полного крушения всех его планов, от жестокой насмешки судьбы, казалось, издевающейся над его амбициями и содеянным преступлением. Он прошел через ад, чтобы добраться до Чонина, только чтобы обнаружить, что тот теперь связан с Намджуном еще крепче, чем при его жизни.
Открыв глаза, он уставился на Чонина, спящего на боку, свернувшись калачиком, с одной рукой, все еще прижатой к животу. Его дыхание было ровным, но бледное лицо все еще хранило следы слез. Впервые за весь разговор Сынмин смотрел на него, не испытывая гнева, лишь ощущая эту сложную, смешанную бурю чувств. Любовь, глубоко и мучительно сидевшая внутри, никуда не делась, но теперь она была отравлена горечью и разочарованием. Он любил этого омегу до безумия, до готовности убить, и теперь этот самый омега нес ребенка его жертвы, ребенка, который, по иронии, мог бы стать наследником, которого так долго ждали.
«Может ли это быть правдой?» — снова подумал он. Та истерика… она была слишком реальной. Слишком сильной. Эта смесь отчаяния и лихорадочной, почти религиозной веры в чудо… Чонин верил в то, что говорил. Он верил, что этот ребенок — дар богов, продолжение Намджуна, оставленное ему.
Склонившись чуть ниже, он рассматривал спящее лицо Чонина, такое беззащитное в этот момент, такое… желанное, несмотря ни на что — ни на ребенка, ни на мертвого брата. Он все еще хотел его, хотел стереть слезы с его лица, прижать к себе, заставить забыть обо всем, кроме него, Сынмина.
Но этот ребенок… Этот ребенок теперь стал стеной между ними. Живое напоминание о Намджуне, о его собственном преступлении, о разрушенных планах.
Чонин тихо зашевелился во сне, его губы чуть приоткрылись. Сынмин напрягся, прислушиваясь.
— Малыш Намджуна… — прошептал Чонин еле слышно, его голос был слабым, сонным. — Это его подарок… мне…
Сынмин замер. Слова, произнесенные в полусне, казались еще более убедительными. Подарок. От Намджуна. Ему, Чонину. Не им… А ему…. Как будто боги решили утешить его после потери мужа, оставив ему его частичку.
Сынмин откинулся назад, снова схватившись за голову. Подарок. Его брат оставил Чонину подарок. А он, Сынмин, убил брата, чтобы забрать Чонина, и получил… это. Ребенка, который связывал Чонина с мертвым мужем еще крепче.
Головная боль усиливалась. Сердце сжималось от этой неразрешимой ситуации. Любовь смешивалась с горечью, желание — с отчаянием, сомнение — с пугающей возможностью этого чуда, лишившим его долгожданного счастья.
Он сидел так еще долго, слушая ровное дыхание спящего омеги, пытаясь унять бурю внутри себя. Он должен разобраться. Он должен узнать правду. От лекаря. От кого угодно. Но он узнает. И тогда… тогда он решит, что делать с этим «подарком» Намджуна.
Наконец, он поднялся с кровати. Его движения были медленными, тяжелыми. Бросив последний, сложный взгляд на спящего Чонина — смесь нежности, боли и холодной решимости — он направился к двери. Лекарь ждал. И у Сынмина было много вопросов. Вопросов, от ответов на которые зависело все.
Мысль «Может ли это быть правдой?» снова пронзила его; та истерика, которую он наблюдал, была слишком реальной, слишком сильной, представляя собой смесь глубокого отчаяния и лихорадочной, почти религиозной веры в чудо… Чонин действительно верил в то, что говорил. Он верил, что этот ребенок — дар богов, продолжение Намджуна, оставленное именно ему.
Склонившись чуть ниже, он рассматривал спящее лицо Чонина, такое беззащитное в этот момент, такое… желанное, несмотря ни на что — ни на ребенка, ни на мертвого брата, ни на клеймо, которое с него теперь, возможно, будет снято. Он все еще хотел его, хотел стереть слезы с его лица, прижать к себе, заставить забыть обо всем, кроме него, Сынмина.
***
Лекарь действительно ждал в кабинете Сынмина. Пожилой мужчина стоял, сложив руки перед собой, его лицо выражало явную почтительную тревогу. Он знал, что новый Император, хотя и молод, обладает жестким характером. Сынмин вошел, и сразу же прошел к своему креслу за массивным письменным столом. Он не предложил лекарю сесть, заставляя того оставаться в напряженной позе. — Скажи мне, — начал Сынмин, его голос был низким и острым, как заточенный клинок. — Ты точно уверен что Чонин беременный? — Ваше Величество… — начал тот осторожно. — Отвечай! — Голос Сынмина повысился, в нем снова зазвенела сталь. — Ты осматривал его. Ты уверен в сроках? Лекарь сглотнул. Его взгляд метался между лицом Сынмина и полом. Он был в ловушке. С одной стороны — знание, полученное при осмотре, с другой — десятилетняя история отсутствия наследника, в котором винили именно омегу, известная всему двору, и непредсказуемая реакция нового Императора на такую новость, особенно учитывая, кто отец ребенка. — Ваше Величество… — повторил он, собираясь с духом. — При моем осмотре… я обнаружил признаки. Признаки, которые… указывают на возможное зачатие. Ранний срок. Несколько недель, возможно. Сынмин резко выдохнул, откидываясь на спинку кресла. «Возможное зачатие». Лекарь не смел сказать «беременен», но «признаки» и «возможное зачатие» на раннем сроке… это звучало слишком убедительно, чтобы быть просто плодом фантазии. — Возможное зачатие, — повторил Сынмин глухим голосом. — От моего брата? От Императора Намджуна? И… и «он»… — Сынмин кивнул в сторону покоев Чонина, — …который… которого все считали бесплодным? Десять лет… и теперь, когда его нет… Вдруг чудо? Лекарь снова поклонился, его голос стал тише, почти шепотом. — Ваше Величество, медицина не всесильна. Есть вещи, которые… которые мы не можем объяснить. Иногда… иногда случаются чудеса. После долгих лет ожидания… — Чудеса? — Сынмин усмехнулся, но усмешка была горькой и злой. — Или что-то другое? Его взгляд стал жестким, пронзительным. Он наклонился вперед, уперев локти в стол. — Лекарь, — произнес он медленно, каждое слово было угрозой. — Вы уверены в своем диагнозе? Вы уверены, что это зачатие? А не болезнь? Не последствия стресса? Или… или что-то еще? Лекарь побледнел. Он понял, куда клонит Сынмин. — Ваше Величество, я не могу быть абсолютно уверен на таком раннем сроке без… без дополнительных исследований, — он замялся. — Но признаки… они характерны именно для зачатия. Изменения в организме принца… — Изменения? — перебил Сынмин. — Какие изменения? — Увеличение… некоторого органа, — лекарь говорил смущенно, но профессионально. — Изменение… цвета… определенных тканей. Сынмин молчал, переваривая информацию. Слова лекаря звучали правдоподобно. Слишком правдоподобно. Мысль о чуде была абсурдна, неприемлема для Сынмина, прагматика до мозга костей, чье мировоззрение не оставляло места для божественного вмешательства в столь земные, телесные дела. Если это не ложь, не симптомы болезни, не безумие, тогда оставалась лишь одна, ужасающая в своей обыденности, альтернатива: это правда. Чонин беременный. — Если это не… чудо, — Сынмин произнес это слово с отвращением, словно оно было грязью на языке, — Может ли быть… что принц… был с кем-то еще? Лекарь резко вскинул голову, и в его глазах, еще минуту назад выражающих лишь профессиональное беспокойство, вспыхнул неподдельный, всепоглощающий ужас. Сама мысль о подобном предположении, высказанная из уст нового Императора, казалась ему кощунством. — Ваше Величество! Что Вы говорите! — воскликнул он, голос его дрожал от потрясения. — Принц Чонин — самый добродетельный и преданный супруг! Его чистота и верность были примером для всего двора! Он никогда… никогда не позволил бы себе такого! Это просто невозможно! Искренность лекаря была несомненна, почти физически ощутима. Он, как и подавляющее большинство придворных, видел в Чонине воплощение супружеской верности и безупречной чистоты. И Сынмин… Сынмин знал это. Он знал Чонина. Знал его кротость, его болезненную робость, его глубокую, хотя и лишенную страсти, привязанность к Намджуну. Он любил его тихо и безропотно. Мысль о том, что Чонин мог изменить, была почти такой же немыслимой, как и чудо, которое только что провозгласил сам омега. «Почти…» Потому что между двумя немыслимыми вариантами — немыслимым чудом и немыслимой изменой — Сынмин, закоренелый прагматик и циник, чье доверие к людям было равно нулю, скорее склонялся ко второму, даже если эта мысль была невыносимо болезненной, ранящей его собственное чувство собственности и идеализированный образ Чонина. Но кто? Кто мог быть этим человеком, посмевшим прикоснуться к тому, что Сынмин уже считал своим? Сынмин снова закрыл глаза, с силой сжимая виски, пытаясь унять пульсирующую боль и хаос в голове. Картина становилась все более запутанной, все более мучительной. Чонин беременный. Лекарь подтверждает наличие признаков беременности. Чонин верит, что это ребенок Намджуна, дар богов. Лекарь, хоть и с сомнением, допускает возможность чуда, опираясь на веру Чонина. Сынмин не верит ни в чудеса, ни в измену Чонина… но вынужден выбирать между ними. Что же тогда, ради всего святого? Он открыл глаза. Взгляд его, острый и пронизывающий, остановился на лице лекаря, все еще бледного от потрясения. — Вы уверены, что срок очень ранний? — спросил он тихим, но стальным голосом, в котором не осталось и следа былой ярости, лишь холодная сосредоточенность. — Да, Ваше Величество. Несколько недель. Возможно, два месяца, не более, — подтвердил лекарь, облегченно выдыхая, что разговор свернул с опасной темы. Два месяца. Намджун умер… чуть больше месяца назад. Если зачатие произошло незадолго до его смерти… Точное время не имело значения. Важно было другое: это его ребенок. Ребенок его брата. Ребенок, который теперь неразрывно связывал Чонина с призраком прошлого, с живым воплощением человека, которого он, Сынмин, стер с лица земли ради этого самого омеги. Боль и горечь, смешанные с яростью бессилия, снова захлестнули его, сжимая грудь ледяными тисками. Он убил, предал, перешагнул через кровь и закон, чтобы получить Чонина. Хотел Чонина всего. Без остатка. Хотел, чтобы Чонин смотрел только на него, любил только его, забыл Намджуна, стал его. А теперь… теперь у Чонина будет ребенок. Наследник. Не от Сынмина. Ребенок Намджуна. Живое напоминание о его преступлении и о том, что Чонин никогда не будет принадлежать ему безраздельно. Сынмин резко поднялся. Он подошел к окну, глядя на раскинувшийся внизу ночной двор, на снующих слуг, на привычный уклад жизни, который он так стремился возглавить, но не видя ничего из этого. Его мысли крутились в бешеном, разрушительном вихре, каждая новая грань ситуации лишь усиливала боль. Этот ребенок… Этот ребенок был проблемой. Монументальной. Непредвиденной. К тому же, Чонин, очевидно, уже привязался к этой мысли, к этому «подарку богов». Попытка причинить вред ребенку означала бы разрушить Чонина, сломать его окончательно, уничтожить ту хрупкую, чистую сущность, которую Сынмин так страстно желал присвоить. А Сынмин не хотел этого. Он хотел Чонина целым, счастливым… рядом с собой. Но как быть с ребенком? Как сделать так, чтобы этот ребенок не стал постоянным, живым укором, напоминанием о Намджуне, о его преступлении, о том, что Чонин никогда не будет полностью его? Как нейтрализовать эту связь, это кровное родство, которое связывало Чонина с мертвым братом крепче, чем когда-либо прежде?..***
Отряд двигался размеренно, оставляя позади зеленые просторы приближаясь к горизонту, где воздух становился солонее, а вдали уже угадывались силуэты портового города. Путешествие заняло несколько дней, каждый из которых приносил Феликсу новые ощущения и вызовы. Его неуклюжесть в седле постепенно сглаживалась под присмотром заботливого воина, который, как и обещал, держался рядом, давая советы и иногда, когда Феликс совсем терял контроль над поводьями, мягко перехватывая управление лошадью. Это постоянное присутствие и терпение заставляли сердце Феликса трепетать от благодарности и смущения. Тэдэо же, прижатый к широкой груди альфы, провел эти дни в состоянии хрупкого покоя. Шум дороги, мерное покачивание лошади и надежное тепло воина, обнимающего его, постепенно вытесняли ужас пережитого. Он все еще вздрагивал от резких звуков, но каждый раз сильные руки чуть крепче обнимали его, а тихий, спокойный голос что-то негромко говорил о дороге, о погоде, о лошади. Альфа не давил, не требовал разговоров, просто был рядом, предлагая свою силу как убежище. Тэдэо иногда поднимал голову, чтобы посмотреть на его лицо, и каждый раз видел ту же искреннюю заботу в глазах, что развеяла его страх при первой встрече. Наконец, впереди показались городские стены. Цуки Лин Хай встретил их какофонией звуков и водоворотом запахов. Проехав через массивные ворота, они окунулись в бурлящую жизнь портового города. Узкие улочки были заполнены людьми: моряками в грубой одежде, торговцами, выкрикивающими цены на свой товар, носильщиками, сгибающимися под тяжестью тюков, и просто праздно шатающимися зеваками. Воздух был густым от смеси морской соли, сушеной рыбы, экзотических специй с дальних кораблей, пота и чего-то еще, неуловимо городского и суетливого. Лошади осторожно пробирались сквозь толпу, их копыта стучали по неровной мостовой или поднимали пыль на грунтовых участках. Красивый омега, ехавший впереди на своем могучем коне, уверенно вел отряд, иногда замедляясь, чтобы оглянуться на своих подопечных. Его взгляд скользил по фасадам зданий, по вывескам, по крышам, выискивая нужный ориентир. Феликс, все еще немного неуклюже сидящий в седле, широко раскрытыми глазами смотрел по сторонам. Город был огромным и удивительным после долгой дороги. Его переполняли впечатления: пестрые ткани в лавках, странные лица прохожих, шум гавани, который доносился издалека. Он старался держать спину прямо, подражая омеге-воину, и с гордостью чувствовал каждое движение своей лошади под собой, даже если иногда приходилось получать мягкие подсказки от воина, едущего рядом. Он тоже высматривал крыши. Тэдэо, прижатый к альфе, чувствовал себя более защищенным от городской суеты, но все равно был напряжен. Шум и толпа после пережитого нападения казались пугающими. Он крепче цеплялся за одежду воина, вжимаясь спиной в его грудь. Альфа, почувствовав его дрожь, что-то тихо пробормотал ему на ухо — просто успокаивающие слова, которые Тэдэо даже не разобрал, но их тон был важен. Он поднял голову и снова встретился с его взглядом, который сейчас был сосредоточен на поиске, но стоило ему почувствовать взгляд Тэдэо, как он тут же смягчился, излучая то же тепло и надежность. Они проехали через несколько кварталов, где дома были прилеплены друг к другу, разделенные лишь узкими проходами. Крыши были в основном серыми, коричневыми или покрытыми старой соломой. Их взгляды упорно скользили вверх, ища яркий цвет. Чем дальше они углублялись в город, тем более разнообразной становилась архитектура. Появились более высокие здания, украшенные резьбой, сады, скрытые за высокими стенами. И вот, когда они повернули за очередной угол на более широкую улицу, уходящую чуть вверх, Феликс ахнул, а красивый омега чуть замедлил шаг, явно узнав цель. Среди моря тусклых, однообразных крыш, ярко выделялась одна. Добротная крыша на двух этажном здании, покрытая сияющей в лучах солнца красной черепицей. Дом под ней был не просто солидным, а внушительным: крепкие стены, высокие окна, богато украшенные резьбой ворота и даже небольшой, но явно ухоженный сад, видневшийся за стеной. Он словно маяк возвышался над окружающими постройками, излучая ауру достатка и власти. Красивый омега кивнул своим воинам, и отряд направился прямо к дому с красной крышей. Феликс почувствовал, как у него перехватило дыхание от удивления. «Этот дом? Мой дядя живет здесь?..» Это был не просто дом, а целое поместье по городским меркам, свидетельствующее о богатстве, которое он даже представить себе не мог. Отец сказал, что дядя занимается торговлей, но масштабы этого… Это был дом человека, владеющего не просто лавкой, а, судя по расположению и виду, человека, связанного с портом, возможно, владеющего собственным флотом и армией рыбаков. Тэдэо, прижатый к альфе, тоже почувствовал изменение атмосферы. Дом выглядел слишком величественно. Он поднял голову, чтобы посмотреть на альфу, и увидел, как его взгляд стал более острым, оценивающим. Альфа, заметив его беспокойство, мягко погладил его по спине, но внимание омеги уже было полностью сосредоточено на приближающемся доме. Отряд остановился перед резными воротами дома с красной крышей, у цели их долгого и полного опасностей пути. Но вместо облегчения, Феликс почувствовал лишь нарастающее волнение и смутное предчувствие неизвестности. Его дядя оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть. «Почему отец не сказал, что дядя богат? Может это не тот дом?» Остановившись перед резными воротами, они спешились. Один из воинов, по немому приказу красивого омеги, выступил вперед и постучал увесистым бронзовым кольцом. Звук эхом разнесся по тихой улице, казалось, слишком громкий для этого места. Прошло несколько мгновений, прежде чем ворота приоткрылись на узкую щель. Из нее показалось осторожное лицо соги в аккуратном саварме. Его взгляд быстро окинул отряд, задержавшись на вооруженных воинах, затем на выделяющихся фигурах омеги в военном обмундировании и альфы с прижавшимся к нему Тэдэо, и наконец, на Феликсе, стоящем чуть позади. Красивый омега, выступив вперед, заговорил ровным, властным голосом. — Мы прибыли по важному делу к хозяину дома. Передай господину Кан Донсоку, что у него гости. Лицо соги стало еще более настороженным. Он не стал задавать вопросов, лишь кивнул и поспешно закрыл ворота. Снова повисла тишина, нарушаемая лишь легким шелестом ветра и далекими звуками порта. Ожидание казалось долгим. Феликс нервно сглотнул. Его сердце колотилось, предчувствие неизвестности усиливалось с каждой секундой. Что скажет дядя? Как он отреагирует на их появление? Наконец, ворота снова отворились, на этот раз шире, пропуская внутрь. Слуга стоял в проеме: — Господин Кан Донсок примет вас. — Склонил голову. — Прошу следовать за мной. Отряд вошел во двор, ведя коней под уздцы. Сад оказался еще более ухоженным, чем казалось снаружи — аккуратные кусты, вымощенные дорожки, даже небольшой фонтанчик, в котором плескалась вода. Но внимание всех было приковано не к саду, а к массивному дому, возвышающемуся перед ними, и к фигуре, появившейся на широком каменном крыльце. На пороге стоял Кан Донсок. Он был мужчиной внушительного вида, альфа с крепким телосложением и уверенной осанкой. Его лицо, отмеченное возрастом и, вероятно, непростой жизнью, было острым и проницательным. Глаза, темные и глубокие, казалось, видели насквозь. Он был одет в дорогую, но практичную одежду, излучающую ауру власти и достатка, даже большую, чем сам дом. Его взгляд быстро скользнул по отряду, оценивая воинов, останавливаясь на красивом омеге, затем на альфе и Тэдэо. Но потом его глаза резко остановились. Остановились на Феликсе… Кан Донсок медленно выпрямился, его брови поползли вверх от удивления, а проницательный взгляд стал напряженным, изучающим. Он смотрел на Феликса так, словно увидел призрака из прошлого. На его лице отразилась целая гамма эмоций: шок, недоверие, глубокая печаль, смешанная с чем-то, что Феликс не мог понять — возможно, боль или даже намек на гнев. Наконец, он произнес имя. Имя, которое Феликс давно не слышал вслух, но которое мгновенно отозвалось в его душе. — Сунмин…? — Голос Кан Донсока был низким и хриплым от потрясения, почти шепотом, но в тишине двора он прозвучал оглушительно. — Сунмин… это ты? — Он не обращался к отряду, не к омеге-лидеру. Его вопрос был направлен только на Феликса, в глазах которого он, очевидно, узнал черты своего давно потерянного брата. — Нет, — Голос Феликса дрогнул, но он собрался. — Я его сын. Ли Феликс. Папа умер уже давно. Слова повисли в воздухе. Шок на лице Кан Донсока сменился волной нежности и глубокой печали. Его глаза наполнились влагой. — О, божественные силы! — вырвалось у него хриплым шепотом. — Как же ты похож на него! Как две капли воды… Не дожидаясь ни секунды, Кан Донсок быстрым шагом спустился с крыльца. Он подошел к Феликсу, который все еще стоял немного в стороне держа своего коня под уздцы, и, не обращая внимания на присутствующих, притянул его к себе в крепкие, медвежьи объятия. Это было объятие нежного, давно потерявшегося родственника. Феликс инстинктивно обхватил его руками, чувствуя тепло и силу, которых ему так не хватало. Слезы навернулись на глаза. — Мой мальчик… мой племянник… — бормотал Кан Донсок, прижимая его к себе. — Сунмин умер о боги… О Сунмин… Я… я даже не знал… не знал о тебе… Он отстранился, держа Феликса за плечи, окидывая взглядом и сбивчиво заговорил, оглядывая его с головы до ног, словно не веря своим глазам, в которых заблестели слезы. — Заходи, заходите! Все заходите! Вы привезли мне моего племянника! Какая радость! Какая неожиданность! Отряд вошел вслед за хозяином и Феликсом. Слуги уже суетились, распахивая двери и готовясь принять гостей. Дом внутри оказался еще более впечатляющим, чем снаружи — просторные комнаты, обставленные дорогой мебелью, стены украшены картинами и гобеленами. Их провели в большую столовую. Стол уже был накрыт, и слуги спешно добавляли новые блюда. Это был пир, достойный знатных господ. Стол буквально ломился от яств: огромные блюда с жареным мясом разных видов — свинина, говядина, птица; целая запеченная рыба, украшенная зеленью; миски с ароматным рисом, приготовленным разными способами; множество тарелок с разнообразными закусками, маринованными овощами, свежими фруктами; кувшины с вином и другими напитками. Изможденные путники, чей рацион долгие дни составляла лишь сухая снедь, замерли на пороге, не в силах поверить своим глазам. Контраст между этим роскошным пиршеством и их недавними лишениями был разителен. Глаза их расширились, а в животах свело от острого, давно забытого чувства предвкушения. Воздух был наполнен дразнящими ароматами. Кан Донсок усадил Феликса рядом с собой, Тэдэо сел рядом с ним. Воины и красивый омега заняли места напротив. Хозяин дома расспрашивал Феликса о его жизни, о папе, о том, как он оказался так далеко от дома. Феликс рассказывал, хоть и сбивчиво, чувствуя себя немного не в своей тарелке под пристальным взглядом дяди и незнакомых людей. Тэдэо держался ближе к Феликсу, немного смущенный происходящим, но благодарный за еду и безопасность. Красивый омега говорил мало, лишь изредка вставляя фразы, объясняющие их путь и обстоятельства встречи с Феликсом и Тэдэо, имени своего не называл. Альфа и воины ели молча, сосредоточенно, как люди, привыкшие к походной пище и ценящие хороший обед. После того как основные блюда были съедены и все насытились, красивый омега откашлялся, привлекая внимание. — Господин Кан Донсок, — начал он ровным голосом, — мы безмерно благодарны за ваше гостеприимство и щедрость. Стол был великолепен. Кан Донсок тепло улыбнулся. — Пустяки! Вы вернули мне моего племянника. Я у вас в неоплатном долгу. — Наш долг выполнен, — продолжил омега. — И, к сожалению, у нас есть дела, которые не терпят отлагательства. Наш путь лежит дальше. Мы должны откланяться. Кан Донсок выглядел немного разочарованным, но кивнул с пониманием. — Конечно, конечно. Не буду вас задерживать. Если когда-нибудь будете в этих краях, двери моего дома всегда для вас открыты. Воины поднялись. Кан Донсок обнял красивого омегу в знак благодарности, затем крепко пожал руку альфе, одному и другому. Настала очередь прощаться с Феликсом и Тэдэо. Те поднялись и вышли из-за стола. Красивый омега подошел к ним. Его обычно прохладные глаза смотрели с мягкостью. Он слегка склонился к Феликсу. — Ты в безопасности, теперь ты дома. Будь сильным. И береги своего друга. — Он протянул руку и легонько коснулся подбородка Тэдэо. — Ты тоже, маленький. У вас все будет хорошо. Альфа что вез Тэдэо подошел следом. Он не говорил, просто кивнул Феликсу — короткий, уверенный жест, словно передавая ему эстафету защиты. Тэдэо он просто посмотрел в глаза, и в этом взгляде было что-то успокаивающее, обещание, что теперь их невзгоды закончились. Второй воин кивнул и улыбнулся — эти два омеги стали частью их недолгого, но опасного пути. Феликс чувствовал странную смесь облегчения и грусти. Эти люди, хоть и казались порой пугающими, спасли их и привели сюда. — Спасибо вам, — прошептал он, чувствуя ком в горле. — Спасибо за все. Тэдэо, держась за Феликса, тоже тихо проговорил: — Спасибо… — Удачи вам, — сказал красивый омега, кланяясь. Затем они развернулись и, в сопровождении соги направились к выходу. Феликс и Тэдэо стояли у стола, наблюдая, как их недавние спутники исчезают за дверями. Вскоре послышался скрип открывающихся, а затем закрывающихся ворот, отрезая их от мира, из которого они только что пришли. Они остались вдвоем, в огромном доме, с незнакомым дядей, который только что обрел их. Будущее было неопределенным, но впервые за долгое время оно не казалось таким мрачным…
