ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Ночь уже давно вступила в свои права, окутав дворец бархатом темноты и безмолвия. После долгих, мучительных часов, проведённых в кабинете за письменным столом, где тяжёлые мысли давили на виски, а сердце сжималось от смеси ярости и отчаяния, Сынмин поднялся. Его шаги по коридорам были привычными, почти механическими, но внутри бушевал ураган. Он направлялся в покои Чонина — место, ставшее его убежищем и одновременно источником его самой глубокой боли.       Он тихо отворил дверь, проскальзывая в полумрак комнаты, где спал его омега. Воздух здесь всегда казался особенным — пропитанным нежным, родным запахом, но сегодня этот запах был смешан с новым, едва уловимым оттенком — запаха жизни, растущей там, где ей, по мнению Сынмина, не должно было быть места.       Сняв саварм, он бесшумно забрался в постель под тёплые одеяла. Чонин спал, свернувшись клубочком, и он привычным движением обнял его со спины, притягивая к себе. Уткнулся лицом в мягкие волосы на макушке омеги, вдыхая его аромат, пытаясь найти в нём утешение. Лёгкий поцелуй коснулся волос — жест нежности, который, однако, сегодня был отравлен горечью.       Чонин зашевелился во сне, почувствовав чьё-то присутствие, тихо вздохнул, развернулся и, не открывая глаз, прижался к альфе, устраиваясь головой у него на груди. Что-то невнятно пробормотал в сонном забытьи, слово или два, которые Сынмин не разобрал, но сам звук его голоса был привычно умиротворяющим. И затем, окончательно устраиваясь поудобнее, омега закинул ногу на бедро альфы, прижимаясь к нему всем телом.              И вот тут Сынмин почувствовал это…       Тепло тела Чонина, которое обычно было таким желанным и успокаивающим, в этот момент стало невыносимым. Не просто тепло, а жар, исходящий от живота омеги, от того места, где под тонкой тканью ночной рубашки и нежной кожей росло оно. Это было не просто физическое ощущение…       Как будто горячий уголь приложили прямо к его животу, туда, куда прижимался Чонин.       Жжёт.       Этот ребёнок в животе омеги жёг его горячим огнём. Каждое биение сердца Чонина, каждый его тихий вдох, каждый миллиметр их соприкосновения в этой области — всё это как будто кричало Сынмину о присутствии чужого.       Чужого и нежеланного…       Это живое напоминание о Намджуне, о его собственном преступлении…       Это клеймо, которое Чонин носит теперь внутри себя и которое прижималось сейчас к нему.       Теперь ставшее стеной, растущей между ними…       Стеной из плоти и крови…       Тепло Чонина, этот родной запах, это спящее, доверчивое тело — всё это должно было принести покой. Но ощущение этого жара от живота, этой растущей жизни делало его объятия пыткой.       Он держал в руках весь свой мир, но часть этого мира была отравлена, и эта отрава жгла его…       Обнимая любимого, слушая его ровное дыхание в этой темноте, он окончательно укрепился в своём решении…       Этот огонь надо потушить…       Любой ценой…

***

      Звук закрывающихся ворот ещё не успел затихнуть, окончательно отрезая их от прошлого мира. Феликс и Тэдэо всё ещё стояли у стола, немного растерянные, не зная, что делать или говорить дальше. Тишина, воцарившаяся в огромном помещении, казалась оглушительной после недавних событий. Они оба смотрели на Кан Донсока, который до этого момента стоял спиной к ним, провожая взглядом ушедших гостей. Соги выстроились вдоль стены.       Кан Донсок, казалось, именно в этот момент, вышел из оцепенения, в которое он впал, глядя вслед гостям. Когда он медленно развернулся, Феликс увидел, что тот плачет. Его сильные руки медленно потянулись к племяннику. Шаг за шагом, не отрывая взгляда от этого до боли знакомого и одновременно незнакомого лица, он приближался.       Феликс стоял как вкопанный. Всё происходящее было настолько внезапным и непонятным, что он не мог пошевелиться. Кто этот властный, но сейчас такой растерянный мужчина, который плачет и смотрит на него с такой пронзительной тоской?       Он чувствовал сильный, уверенный запах альфы, но не угрожающий, а… Отчаянный?       Когда тот оказался совсем рядом, его руки обхватили Феликса, притягивая к себе в крепкие, почти сокрушительные объятия. Альфа прижимал его к себе, уткнувшись лицом в макушку, вдыхая аромат омеги — лёгкий, свежий, но сквозь него Донсок улавливал что-то такое родное, так пах его брат.       — Сунмин… Ах, Сунмин… — глухо прошептал он в волосы Феликса, его голос дрожал. — Ты наконец-то вернулся домой… Твой сын вернулся домой… — он поправился. — О небесные покровители… Твой сын…       Феликс замер в этих объятиях, чувствуя мощное сердцебиение мужчины, тепло его тела, влажность слёз на своей голове. Это было совершенно неожиданно и странно. Было в этих объятиях что-то настолько сильное и искреннее. Омега лишь слегка приподнял руки, не зная, стоит ли ответить на объятие.       Соги замерли, наблюдая за этой сценой. Никто не смел пошевелиться или издать звук. Впервые они видели своего господина таким — обнажённым в своих эмоциях, совершенно не похожим на холодного и собранного главу клана Кан.       Через долгое мгновение Донсок отстранился, но не полностью. Он всё ещё держал Феликса за плечи, внимательно вглядываясь в его лицо, словно пытаясь найти в нём каждое потерянное воспоминание о брате. Его глаза, красные от слёз, светились каким-то новым, трепетным светом.       — Прости… Прости меня, — сказал Донсок, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Ты… Ты его сын… До сих пор не могу поверить в это…       Феликс кивнул, всё ещё немного ошеломлённый.       — Да… Я Феликс.       Услышав имя, Донсок улыбнулся сквозь слёзы — первая настоящая улыбка, которую Феликс видел на его лице.       — Феликс… Красивое имя, — он снова задержал взгляд на лице омеги. — Пойдёмте. Вам нужно отдохнуть с дороги.       Он мягко взял племянника за руку и повёл за собой.       — Пойдём я покажу тебе и твоему другу комнаты.       Феликс шёл за Донсоком, который вёл его держа за руку, словно боялся, что тот исчезнет.       Они поднялись по широкой, гладко отполированной деревянной лестнице на второй этаж. Коридор был просторным и дышал сдержанной роскошью: стены были оклеены дорогим шёлком с тонкой ручной росписью и украшены резными деревянными панелями. Под ногами мягко пружинили плотные циновки, а вдоль стен висели вытянутые свитки с изящной каллиграфией и изображениями туманных гор и цветущей сакуры, заключённые в рамы из тёмного дерева. Донсок остановился перед одним из таких свитков, всё ещё держа руку Феликса.       — Это… — начал он, но запнулся.       Феликс, следовавший за ним, поднял глаза на изображение, перед которой они остановились.       И замер…       На нём был изображен молодой омега с белыми вьющимися волосами и глазами цвета весеннего неба. Он сидел в кресле с прямой спиной, одетый в дорогой, расшитый золотом саварм. Его волосы были аккуратно уложены, а на лице играла лёгкая, уверенная улыбка.       Глаза на портрете смотрели прямо на Феликса — такие знакомые, такие родные…       Его лицо было благородным, уверенным, но в глазах читалась лёгкая грусть или задумчивость. Та же линия подбородка. И даже маленькая родинка над бровью, которую Феликс помнил с детства, когда гладил папу по лицу.       Феликс замер. Его взгляд был прикован к портрету. Дыхание перехватило. Это не мог быть… Нет.       — Папа?.. — выдохнул Феликс, его голос был едва слышен.       Он смотрел на изображение своего папы, но человека этого он не узнавал…       Его папа… Его папа был торговцем сапог. Он пах кожей и клеем, его руки были в мозолях, а одежда — простой и часто залатанной. Папа пел ему колыбельные, рассказывал сказки перед сном и всегда находил силы улыбнуться, даже когда было совсем тяжело. Таким был его папа…              Не этот молодой человек в дорогих шелках с уверенным взглядом… Кто это?.. Это правда его папа?..       Феликс чувствовал, как мир под его ногами слегка пошатнулся. Этот портрет… Он не вписывался в его воспоминания, в его реальность.       Это был чужой человек, но с глазами такими родными… Такими любимыми…       Донсок молча стоял рядом, чувствуя напряжение Феликса и глядя на портрет, где был изображен его брат Сунмин, таким, каким он помнил его до того, как они расстались — молодым, полным надежд, частью их богатой и влиятельной семьи. И теперь он видел реакцию его сына, который явно не знал этой стороны жизни своего папы. Боль в глазах Донсока усилилась…       Что же случилось с его братом после того, как он ушёл? Какую жизнь он прожил?       Шок Феликса был почти физическим. Он чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, а перед глазами всё плывет. Это не могло быть правдой. Этот человек… В этом роскошном доме… В этих шелках… Это не его папа. Его папа… Его папа был человеком, который учил его складывать бумажных птичек, который рассказывал истории про далёкие земли, который всегда пах теплом и немного древесной стружкой от мастерской отца.       — Папа? — повторил он, но уже как вопрос, полный неверия. Рука Донсока, державшая его, казалась единственным якорем в этом стремительно меняющемся мире.       — Да, это твой папа, — тихо ответил тот, его голос снова стал мягким, лишённым былой властности, только с примесью глубокой печали. — Это твой папа и мой брат Сунмин, — он провёл свободной рукой по холодной поверхности, словно пытаясь дотронуться до давно потерянного лица.       Он повернулся к Феликсу, его взгляд был полон сострадания.       — Я понимаю, что это… Шок для тебя. Ты не знал?       Феликс покачал головой, не в силах произнести ни слова. Не знал? Он не знал ничего об этом. Вся его жизнь, вся его память о папе… теперь она казалась какой-то неполной, словно половина истории была от него скрыта.       Почему папа никогда не рассказывал? Почему жил так скромно, если был из такой семьи?       Донсок осторожно сжал руку Феликса.       — Пойдём. Тебе нужно присесть.       Он мягко повёл Феликса дальше по коридору, мимо других картин, которые омега уже не воспринимал. Они остановились перед дверью, которую тот открыл.       — Это твоя комната, — сказал он. — Когда-то она была Сунмина.       Феликс вошёл внутрь, и его взору открылось не единое помещение, а пространство, искусно разделённое ширмами и лёгкими шёлковыми занавесями. В глубине, на невысоком деревянном помосте, виднелось широкое ложе, застелённое стопкой мягчайших шёлковых футонов и покрытое узорчатым покрывалом. Ближе к окнам располагалась зона для отдыха: низкий столик из полированного дерева, окружённый мягкими напольными подушками. Чуть поодаль угадывалось уединённое место для омовений с большой деревянной купелью и тихий уголок с низким столиком для письма и изящными принадлежностями для каллиграфии. Всё дышало сдержанной роскошью и покоем.       Донсок прошёл следом, но не стал полностью сдвигать перегородку. Он подождал, пока Феликс пройдёт к зоне отдыха у окна и неуверенно остановится посреди неё.       — Я… Я знаю, что у тебя много вопросов, — сказал Донсок, стоя у входа. — И я постараюсь на них ответить. На всё, что знаю сам, — он глубоко вздохнул. — Мы искали Сунмина. Долго. Но не смогли найти. А теперь… Теперь ты здесь. Значит, он тогда всё-таки сбежал с этим Ли Джихуном. Этот ублюдок посмел продать тебя, наследника клана Кан, в дом любви. Собственного сына не пожалел! Прав был насчёт него отец.       Феликс резко вскинул на него свой взгляд, заслышав имя отца.       Он сделал шаг вперёд, но взгляд дяди снова стал пронзительным, но уже без прежней тоски, скорее с надеждой и… Виной?       — Твой папа… Он был единственным моим братом. Его потеря… Она оставила огромную пустоту в моём сердце.       Феликс наконец нашёл в себе силы говорить, хотя голос его дрожал.       — Мой папа… Продавал обувь на рынке, которую шил отец…       Донсок кивнул, его лицо стало ещё печальнее.       — Продавал обувь… — повторил он за племянником, и взгляд его стал печальным. — Он… Он ушёл из дома очень давно. После одной… Большой ссоры. С отцом. Нашим отцом. Сунмин был молод, горяч… И упрям. Как и наш отец.       Он замолчал и задумался, смотря в пол, как будто погрузился в воспоминания давно прошедших дней:       — Продавал обувь… — прошептал он, голос его звучал печально и шокированно. После он поднял голову и подошёл ближе к Феликсу, остановившись на небольшом расстоянии.       — Феликс… Я не знаю, почему он решил жить так. Почему он скрыл своё прошлое от тебя. Но я уверен… Он любил тебя. Сильно.       Он протянул руку, словно хотел коснуться Феликса, но остановился.       — Ты… Ты очень на него похож. Глазами. И… И запахом. Я почувствовал его, когда обнял тебя, — он слегка улыбнулся, но улыбка была горькой. — Он всегда пах… Весной. И чем-то ещё… Неуловимым.       Феликс неосознанно принюхался к себе. Весной? Он просто пах собой, своим лёгким, свежим запахом омеги.       — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Донсок, отступая к двери. — Вам нужно отдохнуть, — он вдруг как будто опомнился, взглянув на Тэдэо, который стоял у входа. — Пойдём я покажу тебе твою комнату.       Уже на пороге он задержал взгляд на Феликсе ещё раз, словно пытаясь убедиться, что тот реален.       — Феликс… Добро пожаловать домой.       С этими словами он вышел, оставив того одного в этой огромной, роскошной комнате.       Он стоял посреди комнаты, окружённый шелками, бархатом и золотом, которые совершенно не вязались с его воспоминаниями о запахе кожи и клея. Его папа… Сапожник… Сын богатого и влиятельного главы клана Кан? Как это возможно? Что произошло? Почему папа ушёл? Почему никогда не рассказывал?       Вопросы роились в голове, тяжёлые и острые. Мир, который он знал, только что дал трещину. И через эту трещину проглядывала совершенно другая реальность, полная тайн и боли, о которой он даже не подозревал.       Он подошёл к ближайшему креслу и опустился в него, чувствуя себя совершенно опустошённым и потерянным. Портрет его папы в дорогих шелках, молодого красивого омеги с уверенным взглядом, стоял перед глазами. И образ его папы, улыбающегося, с мозолистыми руками, продающего обувь на рынке, накладывался на него, создавая невыносимый противоречие.       Его папа был секретом. И теперь этот секрет раскрылся, перевернув всё с ног на голову.

***

      Шум шагов Донсока затих в коридоре, оставляя Феликса в полной оглушающей тишине. Он медленно подошёл к низкому широкому ложу, устланному гладким, прохладным шёлком, и осторожно опустился на самый его край.       Пальцы сами собой коснулись переливающейся ткани, провели по ней.       «Его папа… Спал здесь…» — эта мысль никак не укладывалась в голове, вызывая новый приступ смятения. Он сидел неподвижно, его разум отчаянно пытался осмыслить калейдоскоп событий последних часов, найти хоть какую-то опору в этом новом, невероятном мире.       Его папа — сын главы клана Кан.       Слова Донсока крутились в голове, смешиваясь с образами из его собственной жизни: папа, смеющийся над его неуклюжими попытками забить гвоздь; папа терпеливо учит его читать по вечерам; папа, пахнущий чистой тканью и чем-то неуловимо успокаивающим, когда обнимал его. Эти образы были такими реальными, такими родными. Как они могли принадлежать человеку, изображённому на том величественном портрете? Человеку, который жил в этом доме?       Феликс закрыл глаза, пытаясь отгородиться от новой реальности, но она уже въелась в его сознание. Всё, что он знал о своём отце, оказалось лишь частью правды. И эта скрытая часть была огромной, шокирующей и совершенно необъяснимой.       Почему? Почему папа ушёл? Почему никогда не рассказывал? Почему жил скромной жизнью сапожника, когда мог иметь всё это? Феликс видел роскошь. Он жил среди неё в «Доме цветов» с двенадцати лет, где элитные гости купались в мраморных ваннах и носили шелка. Он знал, как выглядят богатство и комфорт. Но это была чужая роскошь, за которую платили другие. А это… Это был дом его папы. Человека, который забивал гвозди и чинил ботинки. Он видел богатство этого дома, чувствовал весомость Донсока, но что именно означает «клан Кан» и какова степень их власти — это было ещё не до конца понятно, просто ещё один ошеломляющий факт в череде откровений.       Внезапно дверь снова тихо открылась. Феликс вздрогнул и поднял голову. На пороге стояли двое соги с низким поклоном. За ними виднелись ещё двое, несущие кувшины.       — Господин Феликс, — тихо произнёс омега, его голос был уважительным. — Господин Донсок приказал приготовить вам воду для омовения.       Феликс кивнул. Он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, но не из-за всей этой роскоши, а из-за незнакомых людей и этого нового места. Соги вошли, двигаясь бесшумно, принесли кувшины с горячей и холодной водой, налили её, проверили температуру. Принесли мягкие полотенца, благовонное мыло, масла. Всё делалось с такой лёгкостью и привычностью, которая ясно говорила о том, что это обыденность для этого дома. Феликс видел такое убранство и такие ритуалы в «Доме цветов». Но здесь… Здесь это было его. Или принадлежало его папе. Эта мысль делала роскошь не столько приятной или гнетущей, сколько просто… Неправильной для него.       Он чувствовал себя неловко под их внимательными, хоть и сдержанными взглядами. Они знали наверняка его папу. И они смотрели на него — сына сапожника и обитателя «Дома цветов» — как на… Кого? Наследника? Чужака? Призрака прошлого?       — Мы можем помочь вам, господин, — предложил соги.       Феликс поспешно замотал головой.       — Нет! Нет, спасибо. Я… Я сам.       Соги обменялись едва заметными взглядами, но спорить не стали. Они закончили приготовления, снова низко поклонились и так же бесшумно вышли, оставив его одного.       Тишина вернулась, Феликс медленно поднялся. Его тело ныло от напряжения и шока. Возможно, омовение действительно поможет ему прийти в себя.       Он разделся. Его простая, поношенная одежда казалась ещё более убогой в этой роскошной комнате. Он осторожно ступил в тёплую воду. Она была успокаивающей, сидя в воде, он снова погрузился в мысли. Папа. Его папа. Каким он был здесь, в этом доме? До того, как стал его папой-сапожником? Был ли он счастлив? Почему ушёл? Что за большая ссора с дедушкой Кан? Он вспомнил, как папа иногда смотрел в окно с какой-то далёкой грустью в глазах. Как иногда вздыхал без видимой причины. Как никогда не говорил о своём детстве или своей семье, только о далёких землях, о которых он читал в книгах. Феликс всегда думал, что это просто его мечтательность. Теперь он понимал, что это, возможно, была тоска по дому, который он оставил. И по жизни, которую он оставил.       Когда Феликс закончил омовение и вылез из воды, один из соги, который ожидал за дверью, вошёл, неся на руках аккуратно сложенную одежду. Это были штаны и саварм из великолепного красного шёлка, богато вышитого по краям, а также тонкая белая рубашка. Соги осторожно разложил их на ложе.       — Это одежда господина Сунмина, — тихо произнёс он. — Господин Донсок пожелал, чтобы вы надели что-то… Принадлежавшее ему. Пока портные не сошьют для вас новый гардероб.       Феликс замер. Его взгляд приковался к красному шёлку. Это… Это носил его папа? Не сапожник в поношенном фартуке, а омега, который мог позволить себе такое? Он осторожно коснулся ткани. Она была мягкой, прохладной, живой под пальцами. В ней ощущался слабый, чужой, но почему-то знакомый аромат.       Он медленно надел одежду. Красный шёлк лёг на кожу непривычно, но удивительно комфортно. Он посмотрел на себя в большое бронзовое зеркало. В отражении был он, но в одежде его папы из того, другого мира. Это было странно, почти пугающе.       Оставшись один, Феликс подошёл к окну. Оно выходило в сад. Даже в сумерках было видно, насколько он ухожен и красив: аккуратно подстриженные деревья, извилистые дорожки, пруд, отражающий небо. И этот мир принадлежал его папе.       Он провёл пальцами по гладкой деревянной раме окна. Его папа вырос здесь. Бегал по этим дорожкам, возможно, сидел у этого пруда. А потом ушёл. И никогда не вернулся.       Слёзы навернулись на глаза. Это была не просто грусть, это была боль от скрытности. Не намеренной, он знал, что папа любил его. Но папа скрыл от него такую огромную часть себя. Как теперь Феликс должен воспринимать его? Как сапожника, который был его отцом? Или как потерянного сына богатого клана?       Он чувствовал себя расколотым, как и образ его отца.       Усталость накатила волной. Эмоциональное потрясение, долгая дорога, постоянное напряжение — всё это сказывалось. Феликс подошёл к низкому ложу и лёг, утонув в шелках, но сон не шёл. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел портрет молодого, уверенного в себе омеги в красном саварме и слышал голос Донсока:       «Это твой папа. Сунмин. Мой младший брат».       Он лежал так долго, глядя в темноту, пока небо за окном не начало темнеть. Мысли метались, не находя покоя. Он был здесь. В доме своего папы. С семьей, о существовании которой не подозревал. И у него было столько вопросов, на которые ему нужны были ответы…

***

      Тем временем Донсок лично сопроводил Тэдэо к другим покоям. Они были не менее роскошны, чем те, куда увели Феликса, но Тэдэо воспринял это иначе. Его детство и юность прошли в «Доме цветов» — месте, где богатство и комфорт были обыденностью для гостей и персонала. Он видел достаточно мрамора, шёлка и золота, чтобы они не вызывали у него ни благоговения, ни отторжения. Это была просто… Обстановка. Привычная, хоть и не та, в которой он жил.       У дверей покоев их встретил соги — омега средних лет, сдержанный и уважительный. Донсок коротко объяснил ему, что нужно позаботиться о госте, и, бросив на Тэдэо прощальный взгляд, в котором читалось что-то вроде одобрения смешанного с настороженностью, удалился.       Соги поклонился Тэдэо.       — Господин, пройдёмте. Вам приготовят воду для омовения.       Тэдэо молча кивнул. Он чувствовал, как накатывает усталость — не только физическая от долгой дороги и напряжённого дня, но и эмоциональная. Идея омовения показалась вполне уместной.       Соги провёл его в просторную ванную комнату, где уже стояла большая деревянная купель, наполненная тёплой водой. Рядом были разложены чистые полотенца и пузырьки с маслами. В отличие от Феликса, Тэдэо не чувствовал неловкости под взглядом соги, когда один из них предложил помощь, он не стал отказываться из ложной скромности или дискомфорта.       — Помогите, пожалуйста, — тихо сказал он, и тот тут же приступил, действуя умело и без лишних движений.       Тёплая вода и умелые руки действительно помогли снять напряжение. Тэдэо позволил себе расслабиться, очищая не только тело, но и пытаясь упорядочить мысли.       После омовения соги подал ему одежду. Это был простой саварм из плотной, но мягкой хлопковой ткани простого, спокойного синего цвета, без всяких вышивок или украшений. Это была простая удобная домашняя одежда, совершенно лишённая показной роскоши. Она была чистой, приятной к телу и не привлекала внимания. Он надел её, чувствуя себя чуть более умиротворённым.       Соги проводил его обратно в спальню, показал, где лежат дополнительные одеяла, и, снова поклонившись, вышел, оставив Тэдэо одного.       Комната погрузилась в тишину. Тэдэо подошёл к ложу. Оно было таким же широким и мягким, как и у Феликса. Он лёг, утопая в подушках. Усталость окончательно взяла своё. Глаза закрылись.       Он лежал так, вдыхая лёгкий незнакомый аромат комнаты. Ум, освобождённый от необходимости постоянно быть начеку, начал блуждать. Мысли о Феликсе, о клане Кан, о Сунмине — папе Феликса — отступили на второй план.       Вместо этого в его сознании всплыл другой образ.       Господин Чон…       Высокий, властный, с пронзительным взглядом…       Его дайана…       Тэдэо вспомнил прикосновения. Как сильные руки воина, привыкшие держать меч, становились удивительно ласковыми, когда касались его кожи. Нежные пальцы скользили по спине, по волосам, вызывая дрожь…       И шёпот, тихий и глубокий, предназначенный только для его ушей.       И слова… «Мой мотылёк», сказанные так, что сердце Тэдэо замирало.       «Мой мотылёк», — это было его имя, его особенное имя, данное господином Чоном.       Оно звучало как признание, как обещание, как печать принадлежности.       И он принадлежал ему… Только ему…       Где он сейчас? Что с ним? Узнал ли он, что «Дома цветов» теперь нет?       Увидит ли он когда-нибудь снова господина Чона? Мысль об этом сжала сердце.       С этими мыслями, тяжёлыми и полными неопределённости, Тэдэо медленно погрузился в сон, первый настоящий сон за долгое время, наполненный призраками прошлого, которые никак не отпускали его, посреди этой новой, шокирующей реальности.

***

      Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Азултаром в багряные и золотые тона. На другом берегу небольшой городской реки, где рабочие кварталы ютились в тесноте убогих строений, по мощёным, но грязным улицам показались три всадника. Их появление здесь, среди гомона и суеты бедного района, было столь же необычным, как и сияние их гвардейских мундиров, даже покрытых дорожной пылью.       Они остановились перед невзрачным домом на улице — маленькой лачугой с покосившейся крышей и едва заметной вывеской: «Ли Джихун. Сапожник».       Контраст между внушительными фигурами на конях и убожеством жилища был разительным.       Первым спешился Чон Чонгук, его сапоги глухо стукнули по утоптанной земле. Следом, с почти бесшумной грацией, слез с коня Хенджин. Юнги спустился с лёгким стоном, поправляя пояс.       — Итак, это здесь, — произнёс Чонгук, подходя к двери. Он постучал — три чётких, властных стука.       Изнутри послышалась возня, затем скрип, и дверь приоткрылась. В проёме показалось испуганное лицо пожилого альфы в заляпанном фартуке. Глаза его расширились при виде трёх внушительных фигур в гвардейских мундирах.       — Д-добрый день, господа, — пролепетал сапожник, его голос дрожал.       Чонгук слегка склонил голову.       — Добрый день, мастер Ли. Мы из Императорской гвардии. У нас есть вопросы касательно лиц, которые, по нашим данным, могли здесь укрываться после недавнего происшествия в столице.       — Говоря проще, старик, мы ищем сбежавших омег. Не делай вид, что не знаешь, — хмыкнул Юнги, который спешился последним, подходя ближе.       — Мин Юнги, — произнёс второй всадник, бросив на товарища укоризненный взгляд. Затем он обратился к Джихуну с вежливой улыбкой: — Прошу прощения за прямоту моего коллеги. Мы действительно ищем омег из «Дома цветов». Один из них, Фуюми, является вашим сыном, — последние слова прозвучали с заметным напряжением.       Джихун побледнел, его руки задрожали.       — Омеги? У меня? О чём вы говорите, господа? Я простой сапожник… И Фуюми я давно не видел…       Чонгук сделал шаг вперёд, и Джихун инстинктивно отступил.       — Мастер Ли, — его голос стал чуть мягче. — Наши сведения точны. Мы знаем, что Фуюми и ещё несколько омег нашли у вас убежище. Мы не хотим причинить им вреда.       — Испепели меня дракон, давай без этого балагана, — не выдержал Мин Юнги, подходя совсем близко. — Или ты скажешь нам, где они, или мы обыщем каждый угол твоей лачуги. Выбирай.       Хёнджин положил руку на плечо Юнги, мягко останавливая его.       — Спокойнее, друг мой. Мастер Ли понимает серьёзность ситуации, — он снова повернулся к сапожнику: — Мы ищем их по личным причинам. Я дайана Фуюми, и хочу знать, всё ли с ним в порядке.       Джихун опустил голову, его плечи поникли. Он тяжело вздохнул, ещё раз окинув взглядом статного ковергарда.       — Они… Они были здесь, — тихо признался он. — После пожара Феликс, то есть Фуюми… Он привёл своего друга. По-моему, его звали Тэдэо. Они были напуганы, измождены.       Чонгук мгновенно напрягся:       — Они целы? С ними всё в порядке?       — Их было только двое? — уточнил Юнги, заглядывая в глаза сапожника.       Джихун кивнул.       — Да, господин, они были вдвоём. Они пробыли здесь всего пару часов. Я дал им еды, немного денег… Одежду поскромнее, переодев их альфами, и, обрезав волосы, проводил через городские ворота.       — Куда они направились? — спросил Хёнджин, его голос был нетерпеливым. Сапожник поднял на него взгляд, в котором читалась смесь страха и нерешимости.       — Они отправились на юг, — произнёс он. — В портовый город Цуки Лин Хай. К дяде Феликса… Кан Донсоку.       Мин Юнги закатил глаза:       — На юг?! Конечно! Тысяча демонов… Самый дальний край империи!       Хёнджин и Чонгук обменялись взглядами. Цуки Лин Хай. Крупный портовый город. Найти там двух омег будет непросто. Но у них была зацепка — имя Кан Донсок.       Чонгук снова повернулся к Джихуну. Его взгляд был пронзительным.       — Вы уверены, что они направились именно туда?       — Да, господин. Абсолютно уверен, больше им некуда было идти, — твёрдо ответил сапожник. — Я направил их туда, другой вопрос: добрались ли они туда целыми и невредимыми, омеги всё-таки, а путь не близкий.       Хёнджин кивнул, обдумывая информацию. Мин Юнги уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Его Чийоко тут не было…       Чонгук стоял спокойно, его взгляд скользил по лицу Джихуна, пытаясь понять, говорит ли тот правду, стоит ли верить человеку, продавшему своего сына для утех в дом любви:       — Если вы врёте нам, господин Ли, вы пожалеете об этом. Молитесь, чтобы мы отыскали омег в Цуки Лин Хае. Нам пора, — повернулся он к своим товарищам.       Мин Юнги уже направлялся к своему коню:       — Надеюсь, нам не придётся плыть. Испепели меня дракон, я ненавижу корабли.       Хёнджин ещё раз бросил взгляд на Джихуна.       — Благодарим за сотрудничество, мастер Ли, — произнёс он вежливо.       Трое ковергардов быстро оседлали коней. Хван бросил последний взгляд на убогий дом.       «Здесь вырос Фуюми…»       Затем он развернул коня.       Подняв облако пыли, они поскакали обратно по грязным улицам рабочего квартала, направляясь к мосту через реку, чтобы в скором времени, после встречи с капитаном, взять курс на юг…