ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Чонин открыл глаза.       Шёлк простыней сохранял тепло, но справа было пусто. Сынмина не было рядом, и с этим пришло глубокое, желанное облегчение. Чонин наконец-то мог дышать свободно, словно с его уходом исчезла давящая тень, хоть и комната была по-прежнему наполнена его мускусным запахом.       Затем, почти сразу же, пришла вторая волна — осознание, пронзившее его до самых костей, тошнота, не связанная с утренней пустотой желудка.       Чонин поднялся на локтях, сердце заколотилось от чего-то нового, ещё не познанного. Откинув одеяло, он с изумлением посмотрел на свой живот, как будто пытаясь увидеть невидимое.       Вчерашние события всплыли с новой, жгучей силой.       — Я беременный… — выдохнул он, и слова эти прозвучали как эхо в тишине огромной комнаты, но для Чонина они были громче любого грома.       Улыбка, медленная и неимоверно нежная, разлилась по его лицу, освещая его изнутри. Это была улыбка, которую он не дарил никому, даже себе, за все годы, что помнил. Улыбка чистого, не омрачённого ничем счастья.       Он осторожно, почти благоговейно провёл ладонью по ещё совсем плоскому животу. Под шёлком тонкой ночной рубашки он чувствовал лишь тепло своей кожи, но для него это было уже целым миром.       — Маленький мой… Моё сокровище… — прошептал он, и голос его дрогнул от переполнявших чувств. Слёзы, горячие и невесомые, навернулись на глаза. Это были слёзы чуда, слёзы облегчения, слёзы глубочайшей, первобытной радости.       Его омежья натура, до сих пор подавленная и использованная, вдруг расцвела с неимоверной силой. Каждый нерв, каждая клеточка его тела отзывались на это новое, волшебное ощущение.       «Я был создан для этого…»       Для того, чтобы дарить жизнь, чтобы оберегать, любить без остатка. Вся та нежность, что копилась в нём годами, не находя выхода, вся та любовь, которую он так отчаянно жаждал получить, но так и не получил, теперь хлынула мощным, целительным потоком на это крошечное, невинное создание внутри него.       Ему казалось, что он чувствовал его, своего ребёнка. Часть Намджуна и часть себя, но ещё более драгоценную, ещё более чистую.       Этот маленький огонек внутри него теперь стал его единственным смыслом, его спасением, его надеждой.       Он был его новым миром…       Он закрыл глаза, пытаясь впитать каждое мгновение этого откровения, чувствовал, как его сердце расширяется, вмещая в себя эту необъятную любовь. Он будет защищать его, любить его, станет лучшим родителем, каким только может быть. И никто, «никто» не посмеет причинить вред его малышу.       Его сердце, которое, как он думал, стало каменным, вдруг распахнулось для этого крошечного существа, которое ещё даже не знало о своём существовании. Чонин уже любил его до безумия, готов был отдать всю свою любовь без остатка этому маленькому божьему созданию, которое теперь жило внутри него.       В этот момент Чонин обрёл нечто — истинное, безусловное счастье быть папой.       Стук в дверь, тихий, но настойчивый, вырвал Чонина из блаженного забытья. Прежде чем он успел ответить, два соги, склонившись в низком поклоне, бесшумно скользнули в покои.       — Ваше величество, простите за беспокойство, — прошептал один из них, молодой омега с мягкими чертами лица, — Доброе утро. Мы пришли, чтобы подготовить вас к завтраку.       Чонин лишь кивнул, не отрывая взгляда от своего живота. Его глаза были затуманены, сознание всё ещё блуждало где-то далеко, в глубинах этого нового, волшебного ощущения. Он почти не видел соги, их лица, их почтительные движения, те были лишь тенями, мелькающими на заднем плане его зрения, не способными нарушить его внутреннюю гармонию.              Пока один соги помог омеге подняться, поддерживая его за локоть, и осторожно снять ночную рубашку, другой уже раскладывал на кушетке свежую, лёгкую одежду.       Мягкое прикосновение шёлка к коже, тёплые руки соги, скользящие по его спине, затем брюки из лёгкой ткани, идеально сидящие на его бёдрах, пока ещё не изменившихся. Они расчесали его белые локоны, уложив их назад, придали лицу свежий вид лёгким прикосновением пудры. После на его голову водрузили корону из белого золота и бриллиантов.       Чонин позволил им делать с собой что угодно, его тело было податливым и послушным, так как разум оставался совсем в другом мире.       Он не чувствовал тонких ароматов цветочных благовоний, не слышал шороха тканей. Весь мир сузился до крошечной точки в его животе, до биения сердца, которое он ещё не мог услышать, но уже ощущал всей душой.       Это было дитя его Намджуна…       И это было истинное, ни с чем не сравнимое счастье.       Он стоял посреди комнаты, полностью одетый и готовый, пока соги оглядывали его, а его взгляд был устремлён куда-то сквозь стены, сквозь время. Он думал о Намджуне, о той их ночи, которая теперь казалась не унижением, как ему ощущалась она следующим днём, а священным актом творения.       Он любил Намджуна всей душой, и этот ребенок был живым доказательством их связи, их судьбы. С каждой секундой эта любовь к малышу росла, заполняя каждую клеточку его существа.       Он был счастлив…       По-настоящему, безгранично счастлив…

***

      Соги всё так же бесшумно, как тени, проводили Чонина к низким раздвижным дверям. Они распахнулись, открывая вид на просторную, залитую мягким утренним светом гостиную. В центре, за низким лакированным столом, вокруг которого были разложены расшитые подушки, уже сидел Сынмин.       Его поза была безупречно грациозной, взгляд спокойным, но как только Чонин переступил порог, эти глаза, обычно такие сдержанные, расширились, в них вспыхнуло что-то похожее на благоговение.       Сынмин наблюдал за каждым движением Чонина, когда тот, сопровождаемый соги, медленно входил в комнату. Он видел не просто омегу, он видел воплощение неземной красоты, которую он любил до беспамятства, до боли в груди. На нём был саварм цвета слоновой кости, лёгкий и струящийся, обволакивающий его стройную фигуру, подчёркивая каждую линию. Ткань ловила солнечные лучи, заставляя ту сиять. Его длинные белоснежные локоны водопадом ниспадали по спине, достигая пояса, и казались сотканными из самого лунного света. А над ними, словно венец божества, покоилась корона, ярко сверкая в утреннем свете.       Но больше всего Сынмина поражали глаза Чонина. Глаза цвета безоблачного летнего неба — глубокие, чистые, бездонные. В этот момент они были затуманены, словно он видел нечто недоступное никому другому, и на его губах играла едва заметная, но такая искренняя улыбка. Щёки его порозовели, и он выглядел нежным, почти хрупким, но одновременно таким совершенным. Сынмин чувствовал, как его сердце сжимается от переполняющей любви, от желания защитить это сокровище.       Его сокровище.       Он хотел обнять его, прижать к себе, раствориться в нём.       Чонин, всё ещё погружённый в свой внутренний мир, лишь смутно осознавал присутствие супруга. Он подошёл к столу, направляемый соги, и опустился на мягкую подушку напротив альфы. Его взгляд скользнул по Сынмину, но не задержался, не зацепился, словно его глаза смотрели сквозь него, сквозь стены, сквозь само время, как будто он был там, но не совсем.       На лакированном столе уже стоял завтрак — составленный с учётом тонкого вкуса императорской семьи. Воздух был наполнен лёгким сладковатым ароматом лотосового чая и пряных трав. Несколько небольших блюд из тонкого фарфора, расписанных нежными узорами, были аккуратно расставлены. Здесь были воздушные рисовые лепёшки, посыпанные кунжутом, кусочки тушёной нежной рыбы, приправленной имбирём, утиная грудка, запечённая в банановых листьях, и пиала с густым ароматным медом, в котором плавали кусочки сушёных абрикосов и фиников.       Сынмин не притронулся к еде, так как не мог отвести глаз от Чонина. Он смотрел, как омега, словно в забытье, протянул руку к рисовым лепёшкам. Как его пальцы, длинные и изящные, двигались с почти ритуальной грацией, поднося еду к губам. Как откусывал медленно, как его губы, полные и мягкие, слегка приоткрылись, обнажая кончик языка, прежде чем сомкнуться. Каждое его движение было совершенством, отточенным годами дворцовой жизни, но сейчас в них чувствовалась некая отрешённость, словно тело действовало по привычке, пока разум витал где-то далеко. Его взгляд, синий и бездонный, блуждал по пространству, не задерживаясь ни на одном предмете, в том числе и на альфе.       — Мой драгоценный, — голос Сынмина прозвучал мягко, почти шёпотом, нарушая тишину, — как ты себя чувствуешь этим утром?       Чонин вздрогнул, словно очнувшись от сна, но его глаза так и не встретились со взглядом правителя. Он лишь слегка склонил голову, продолжая медленно жевать.       — Хорошо, Ваше Императорское Величество, — ответил он, и его голос был удивительно спокойным, даже нежным. — Даже лучше, чем обычно.       Последние слова, произнесённые с едва заметной внутренней улыбкой, пронзили Сынмина. Он почувствовал, как тревога, холодная и острая, пронзает его сердце.       «Лучше, чем обычно».       Эта чуждая радость, этот новый, неведомый ему мир, который Чонин носил внутри себя, уже отдалил его. Сынмин, который так жаждал его внимания, его прикосновений, его взгляда, теперь видел, как Чонин ещё больше ускользает, погружаясь в тайну, к которой у альфы не было доступа.       Он сжал кулаки под столом, пытаясь унять нарастающую панику.       Этот ещё не родившийся ребёнок…       …Уже забрал его любимого.       Он чувствовал, как любовь, которую он питал к омеге, смешивается с зарождающейся ревностью, пожирающей его изнутри.       Вот он так близко, сидит напротив него, но кажется таким далеким, окутанным невидимой пеленой чужого, недоступного счастья.       И Сынмин знал, что это только начало…       Как только Чонин отложил палочки, насытившись, Сынмин резко отодвинулся от стола. Его собственная еда осталась нетронутой.       — Ты уже поел? — произнёс он, глядя на омегу. Тот, пребывая где-то в своём полузабытье, лишь слегка кивнул. — Проводите его Светлость в покои, — приказал он соги.       Чонин поднялся из-за стола и склонился в поклоне. Голос его был ровным, когда он произносил слова, просто выполняя привычный ритуал прощания:       — Доброго вам дня. Пусть благословение небес сопутствует вашему правлению.       Затем его лёгкая сияющая фигура исчезла за раздвижными дверями, оставляя императора одного в залитой солнцем гостиной, которая внезапно показалась пустой и холодной.       Он поднялся, движения его были резкими, почти насильственными. Он чувствовал, как внутри него закипает ярость, смешанная с отчаянием, пересёк гостиную, не обращая внимания на слуг, которые замерли в почтительном поклоне, и направился в свой личный кабинет.       Он подошёл к столу, схватил первый попавшийся свиток и сжал его в кулаке, пытаясь унять дрожь.       — Пришлите ко мне главного лекаря, немедленно! — голос Сынмина был низким, но таким резким, что стоявший у двери стражник вздрогнул и поспешил выполнить приказ.       Не прошло и нескольких минут, как в кабинет вошёл старый, умудрённый опытом мужчина с добрыми, но проницательными глазами. Это был человек, чьи знания и мудрость ценились выше золота. Он низко поклонился.       — Ваше Императорское Величество, вы изволили меня вызвать?       Сынмин кивнул, его взгляд был тяжёлым и пристальным.       — Я хотел бы обсудить беременность супруга — это… Значительное испытание, не так ли? Особенно для такого хрупкого существа, как Чонин.       Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией лекаря.       — Существуют ли… Способы облегчить это бремя? Или, возможно, предотвратить… Излишние риски? Я имею в виду… Если вдруг возникнут непреодолимые трудности? — последние слова прозвучали с едва уловимым нажимом, и Сынмин почти незаметно, но красноречиво повёл рукой, словно желая что-то стереть, удалить. Его глаза не отрывались от лекаря, пытаясь прочесть в его лице малейший намёк на понимание, на готовность пойти на компромисс.       Главный лекарь оставался невозмутимым. Его взгляд был спокоен, и в нём читалась глубокая, вековая мудрость.       — Ваше Императорское Величество, беременность — это всегда благословение, особенно когда речь идёт о наследнике престола. Его Святейшество Чонин обладает крепким здоровьем, и я уверен, что он вынесет эту ношу с присущей ему грацией и силой духа. Что касается облегчения бремени или предотвращения рисков, — лекарь произнёс эти слова с особой четкостью, — любая попытка вмешательства в естественный ход событий, особенно на ранних сроках, несёт в себе огромные опасности для здоровья омеги. Это может повредить его телу, его способности иметь детей в будущем, и даже может поставить под угрозу его жизнь.       Он выдержал паузу, позволив своим словам осесть.       — Мы, лекари, призваны сохранять жизнь, а не отнимать её. Тем более жизнь наследника Империи — это священно. Наши предки учили нас, что жизнь, зародившаяся в чреве, является даром небес, и посягательство на неё — величайшее из святотатств. Наша задача — обеспечить Его Святейшеству Чонину наилучший уход и поддержку, чтобы ребёнок родился здоровым и сильным.       Лицо Сынмина потемнело, он понял: лекарь не просто отказал, он дал понять, что знает истинный смысл его вопроса и что подобное деяние не только невозможно, но и является непростительным грехом, несущим за собой страшные последствия.       — Понятно, — отрезал Сынмин, его голос стал ледяным. — Можете идти, и, будьте так любезны, убедитесь, что за ним ведётся самый тщательный присмотр.       Лекарь низко поклонился и бесшумно вышел, оставив императора наедине с его тёмными мыслями. Сынмин сжал кулаки, ногти впились в ладони.       Он император, обладающий безграничной властью, но в этом единственном вопросе он оказался абсолютно бессилен.       Этот ещё не рождённый ребёнок, этот невидимый враг, уже отнял у него Чонина, и он ничего не мог с этим поделать. Ярость и ревность душили его, оставляя лишь горькое послевкусие отчаяния.       Но он не был тем, кто легко сдавался, он император, и его воля должна была быть законом.       Если один лекарь отказал, значит, нужно найти другого, того, кто будет менее привержен к древним клятвам и более лоялен к своему правителю, того, кто понимает, что порой благо Империи требует жертв, о которых никто не должен знать.       — Пришлите ко мне Ли Джуна, немедленно! — голос Сынмина прозвучал сквозь зубы, но его тон не оставлял места для промедления. Стражник у двери мгновенно исчез.       Через несколько минут в кабинет вошёл мужчина средних лет, чьё лицо было непроницаемым, а глаза — острыми и внимательными. Это был глава имперской разведки, человек, преданный Сынмину, чья сеть агентов простиралась по всей Империи, а слухи о его способностях к решению самых деликатных вопросов ходили шёпотом в самых высоких кругах. Он низко поклонился, не выказывая ни тени удивления.       — Ваше Императорское Величество, вы изволили меня вызвать?       Сынмин кивнул, его взгляд был тяжёлым и пристальным, но в нём уже не было отчаяния, лишь холодная, расчётливая решимость.       — Ли Джун, вы знаете о положении его Святейшества Чонина?       — Да, Ваше Императорское Величество, дворец полнится слухами, — ровно ответил Ли Джун. — Весть о наследнике — это великая радость для Империи.       — Главный лекарь… Он приверженец старых традиций, и его методы ограничены, — Сынмин сделал паузу, его глаза не отрывались от главы разведки. — Мне нужен… Другой взгляд на эту ситуацию, более, скажем так… Практичный. Мне нужен лекарь, который понимает, что благо Империи, и в особенности её Императора, стоит превыше всего. Тот, кто способен решить… Сложные проблемы. Тот, кто не боится действовать вне общепринятых рамок, если это необходимо для сохранения покоя и стабильности. И главное, тот, кто умеет держать язык за зубами.       Ли Джун оставался невозмутимым, но его взгляд стал ещё острее, он медленно кивнул.       — Я понимаю, Ваше Императорское Величество. Поиски начнутся немедленно. Вы получите то, что желаете, и никто, кроме вас, не узнает об этом.       Сынмин едва заметно расслабил плечи, наконец-то он нашёл того, кто его понимает.       — Можете идти, Ли Джун, доложите мне лично, как только найдёте подходящего человека.       Глава Разведки низко поклонился и вышел так же бесшумно, как и вошёл. Сынмин остался один, подошёл к окну и посмотрел на раскинувшиеся дворцовые сады за тем. Пусть главный лекарь твердит о святости жизни, он был готов преступить любые святыни, лишь бы вернуть себе Чонина.       Чонин будет моим…       Свободным от этого… Бремени.       Этот ребёнок не должен появиться на свет…

***

      Рассвет едва окрасил небо над портовым городом Цуки Лин Хай в нежные пастельные тона, но в роскошном особняке главы клана Кан жизнь уже кипела. Кан Донсок, властный и невозмутимый, сидел в своём просторном кабинете на втором этаже, откуда открывался величественный вид на оживлённую гавань. Его взгляд, обычно проницательный и спокойный, был прикован к соги, который почтительно склонился перед ним, ожидая вопросов.       — Докладывай, — голос Донсока был низким и ровным, но в нём чувствовалась скрытая сила.       Соги, который накануне вечером помогал принять омовение одному из прибывших омег, начал свой доклад, тщательно подбирая слова:       — Ваше превосходительство, что касательно омеги… Он истинно точёная куколка. Обладатель безупречной фигуры, без единого изъяна, если не считать… Что на правой ягодице располагается родимое пятно в форме бабочки.       Кан Донсок лишь чуть заметно кивнул, его взгляд, до этого спокойный, на мгновение стал острее.       — Бабочка… — прошептал он, и это слово повисло в воздухе, наполненное невысказанным смыслом.       — А как там Феликс? Проснулся уже?       — Нет ещё… Оба спят пока, видать, измучились в дороге.       — Как только Феликс проснётся, проводите его ко мне. А друга его… Как там его зовут?       — Тэдэо, ваше превосходительство, — омега склонился в поклоне.              — Ах, да… Тэдэо. Принесите ему завтрак в комнату.       Соги, получив приказ, бесшумно удалился. Едва за ним закрылась дверь, Кан Донсок вновь погрузился в свои мысли, лишь изредка поглаживая резной подлокотник своего кресла.

***

      Тем временем в одной из комнат Феликс медленно пробуждался. Мягкий свет проникал сквозь тонкие шелка на окнах, а непривычная тишина, нарушаемая лишь далёкими звуками портовой жизни, ласкала слух. Он ощутил под собой мягкий матрас, чувствуя, что тело, измученное долгим путешествием и недавними событиями, наконец-то отдохнуло. Едва он открыл глаза, как в комнате уже появился соги, почтительно поклонился и предложил ему принять омовение и переодеться в свежую одежду, приготовленную специально для него.       Через некоторое время, одетого в лёгкий, но элегантный саварм из мягкого шёлка, расшитый золотом — тот самый, его папы, Феликса провели в просторную столовую. Его глаза невольно расширились от увиденного. Комната была залита утренним солнцем, проникающим сквозь огромные панорамные окна, откуда открывался потрясающий вид на гавань, полную мачт и суетящихся людей.       За длинным столом, уставленным разнообразными блюдами, уже сидел Кан Донсок. Он выглядел так же невозмутимо и властно, как и во время их первой встречи. Его взгляд, спокойный и проницательный, задержался на вошедшем племяннике. В этом саварме Феликс был так похож на его покойного брата, лишь небрежно обрезанные волосы нарушали это почти идеальное сходство.       — Доброе утро, мой дорогой, — произнёс Донсок, приглашающим жестом указывая на стул напротив себя. — Надеюсь, ты хорошо отдохнул после дороги.       Феликс, немного смущённый столь роскошной обстановкой и вниманием дяди, кивнул и осторожно сел.       — Да, дядя. Спасибо.       На низком, инкрустированном перламутром столе, словно драгоценные камни, были рассыпаны утренние яства. Дымящийся пар поднимался от горки нежно-белого риса, возле которого стояла пиала с соусом — тёмной, густой жидкостью, пахнущей соевыми бобами и тонким, но ощутимым запахом чили. Множество румяных жареных креветок, рассыпанных на отдельном блюде, привлекали внимание аппетитным блеском. Маленькие, словно драгоценности, пиалы с кунжутным маслом, соевым соусом и сладким медовым соусом стояли рядом, предлагая Феликсу самому создавать неповторимый вкус своего завтрака. Рядом, на изящном блюде из фарфора цвета слоновой кости, лежала тонко нарезанная рыба — нежная лососина, розовым отливом играющая на свету. Свежие овощи — изумрудный кресс-салат, белоснежные ломтики дайкона, дольки маринованного имбиря. И небольшие хрустящие лепёшки манили золотистым цветом. Ароматный, чуть терпкий зелёный чай, разлитый в фарфоровые чашечки, обещал бодрящее начало дня. На краю стола, блистая серебром, горделиво возвышался кувшинчик с холодной, кристально чистой водой.       Соги, двигаясь бесшумно, как призрак, почти не касаясь пола, подавал блюда и наполнял чашки. Феликс, несмотря на волнение, почувствовал, как пробуждается голод. Он принялся за еду, стараясь скрыть изумление от роскоши и непривычного для него изобилия. Кан Донсок ел спокойно и размеренно, его взгляд, спокойный и проницательный, не отрывался от племянника.             Когда завтрак подошёл к концу, Донсок отложил приборы и вытер губы салфеткой. Его голос стал чуть более деловым, но в нём по-прежнему чувствовалась нотка отеческой заботы.       — Феликс, ты теперь часть клана Кан. И чтобы ты понимал, что это значит, я хочу познакомить тебя с основами нашего дела. Сегодня мы отправимся в порт. Я покажу тебе наши корабли, наши склады и торговые представительства. Ты увидишь, как функционирует наша рыботорговая империя, как мы управляем потоками товаров и контролируем торговые пути.       Глаза Феликса расширились от удивления. Он ожидал чего угодно — отдыха, новых правил, но никак не экскурсии по коммерческим владениям могущественного клана. Предвкушение смешалось с лёгким беспокойством, он был готов узнать, что на самом деле означало быть частью клана Кан, познакомиться с той частью жизни своего папы, о которой он ничего не знал.       Завтрак, казалось, лишь раззадорил аппетит к знаниям, и Феликс почувствовал прилив энергии. Слова дяди, казавшиеся столь обыденными для него, прозвучали для Феликса как приглашение в совершенно новый мир.       — Я готов, дядя, — ответил Феликс, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, хотя внутри него всё трепетало от предвкушения.       Кан Донсок одобрительно кивнул. Они поднялись и двинулись к выходу. Пройдя по нескольким коридорам, украшенным не менее богато, чем столовая, они оказались в просторном внутреннем дворе. Который был вымощен крупными каменными плитами, в центре двора располагался небольшой, искусно подстриженный сад камней, где несколько тщательно отобранных валунов символизировали далёкие острова или горные вершины, возвышаясь над идеально расстеленным светлым гравием, чьи безупречные волны имитировали водную рябь. Этот уголок спокойствия, созданный для медитативного созерцания, излучал глубокое умиротворение, а по периметру стояло несколько конюхов, ожидающих указаний. Воздух был свежим, наполненным запахом моря и лёгким ароматом цветущих деревьев.       Как только Донсок и Феликс появились, один из конюхов тут же подвёл великолепного жеребца — мощного вороного коня с блестящей шерстью, явно принадлежавшего главе клана.       — Феликс, — произнёс Донсок, указывая на своего вороного коня. — Я обычно предпочитаю ездить один, но сегодня ты можешь ехать со мной. Это позволит нам поговорить по дороге, и ты быстрее освоишься, — в его голосе прозвучало нечто вроде приглашения к близости, жест доверия, который обычно не оказывался посторонним, и он уже был готов подсадить племянника.       Феликс на мгновение заколебался, предложение дяди было почётным, но его взгляд невольно упал чуть поодаль стоящего коня, того самого, который привёз его в город. Это был крепкий выносливый скакун с бурой шерстью, который верно служил ему в пути, и Феликс чувствовал к нему особую привязанность, как к своему верному спутнику в последние дни. Это был его «трофей», его символ выживания.       — Дядя, — начал Феликс, стараясь быть максимально вежливым, но твёрдым. — Я очень ценю ваше предложение. Но… Могу ли я попросить оседлать моего коня? Того, на котором я приехал. Он сильный, и я привык к нему.       Кан Донсок замер. Его брови едва заметно приподнялись, а взгляд, обычно спокойный, стал чуть более проницательным, изучающим племянника: он явно не ожидал такого ответа. Этот омега, который выглядел таким хрупким и растерянным всего день назад, вдруг проявил неожиданную волю. Это было не дерзостью, а скорее тихой, но явной демонстрацией независимости.       На мгновение повисла тишина. Конюхи, привыкшие к беспрекословному подчинению, ждали реакции главы клана.       Затем Донсок медленно выдохнул, уголок его губ едва заметно дрогнул в чём-то похожем на лёгкую улыбку. Он оценил это, это было не неповиновением, а скорее проявлением характера, а характер в его мире был важен.       — Хорошо, — наконец произнёс он, его голос был ровным, без тени раздражения. — Если ты так хочешь. Но, — добавил он, обращаясь к конюху, который держал бурого коня, — убедись, чтобы на него поместили достойное седло. Мой племянник должен выглядеть подобающе.       Конюх поклонился и поспешно отправился выполнять приказ. Спустя несколько минут бурый конь вернулся, и на его спине красовалось новое, богато украшенное кожаное седло с серебряными вставками.       Феликс почувствовал прилив облегчения и благодарности. Он кивнул дяде, в его глазах читалось искреннее «спасибо».       Кан Донсок, не говоря больше ни слова, легко вскочил в седло своего вороного коня. Феликс последовал его примеру и ощутил прилив сил, когда его ладонь легла на тёплую привычную шею его собственного скакуна. Впереди их ждал порт, а с ним — новое понимание мира клана Кан.       Их кони уверенно двинулись сквозь бурлящий хаос порта. Воздух был плотным от запаха соли и смолы, смешанного с экзотическими ароматами специй, что вырывались из огромных ящиков. Над головами тянулись к небу мачты, их паруса были свёрнуты в ожидании следующего плавания. Докеры, чьи мускулы напрягались от усилий, тащили тяжёлые грузы, их крики эхом отдавались среди скрипа канатов и далёкого лязга металла. Корабли всех размеров и конструкций выстроились вдоль причалов — одни только что прибыли, другие готовились к отплытию.       Донсок, ехавший чуть впереди, непринуждённым жестом обвёл рукой пространство.       — Это наши основные склады, — произнёс он, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась власть. — Мы управляем отсюда потоком товаров — шелка с Востока, древесина из северных лесов, даже редкие минералы, добытые в горах, — он указал на особенно большое судно: — Вот это, «Золотая Лань», готовится отплыть в империю Хваён. Она везёт значительную часть наших товаров.       Глаза Феликса расширились. Он никогда не представлял себе такого масштаба. Люди глубоко кланялись им, некоторые почтительно бормотали приветствия, на что Донсок лишь кивал, молчаливо подтверждая своё бесспорное положение. Феликс ощутил головокружение. Это была не просто «семья» — это была целая империя.       — Мы не только торгуем, — продолжал Донсок, заметив изумление на лице омеги. — Мы обеспечиваем порядок и защиту здесь, в порту. Эти люди, — он кивнул в сторону группы крепких мужчин в одинаковой одежде, которые несли дозор, — они служат мне.       Феликс чувствовал, как его мир переворачивается. Он всегда думал, что его папа был обычным торговцем сапог, но то, что он видел сейчас, превосходило все его представления. Омега был ошеломлён этим водоворотом могущества и богатства. Он крепче сжал поводья, пытаясь осознать, что его собственная кровь принадлежит к столь влиятельному и огромному клану. Донсок, казалось, уловил его состояние, и его голос стал чуть мягче, словно пытаясь успокоить волнение племянника.       — Это лишь малая часть того, что мы делаем, Феликс. Наша семья — это не просто имя, это фундамент, на котором стоит многое в этом регионе, — он посмотрел на племянника, и в его глазах читалась смесь гордости и какой-то новой ответственности. –Твой папа был частью всего этого. И теперь ты тоже…

***

      В то время как Феликс, едва успев прибыть, был немедленно занят дядей и делами семейного бизнеса, вдали от шумного порта и суеты, в одной из самых тихих и уединённых частей поместья, Тэдэо мирно спал в своей роскошной постели. Лучи утреннего солнца едва пробивались сквозь плотные шёлковые шторы, бросая мягкие золотистые блики на резную мебель из тёмного дерева и тяжёлые гобелены, украшавшие стены.       Его разбудил лёгкий стук в дверь и последовавший за ним тихий, почти неслышный скрип. Тэдэо приоткрыл глаза, моргнул, привыкая к свету. В комнату вошёл молодой омега, одетый в простую, но аккуратную одежду, за ним следовали два соги, несущих подносы.       — Доброе утро, господин Тэдэо, — произнёс омега, его голос был мягким и уважительным. Он подошёл к кровати, легко отодвинул шторы балдахина, впуская больше света, и затем ловко разложил перед ним на специальном столике для завтраков блюда.       Завтрак был поистине обильным. На подносах красовались парные булочки бао с начинкой из свинины и грибов, тонко нарезанная говядина по-ханьчжоуски, свежий тофу с соевым соусом и приправами, миска с разноцветными маринованными овощами, несколько видов экзотических фруктов, таких как манго, рамбутан и личи. Центральное место занимала большая миска с ароматной рисовой кашей с добавлением фиников и кунжута, украшенная стружкой кокоса. Рядом стоял кувшин с тёплым соевым молоком и чашка с зелёным чаем, от которого поднимался лёгкий пар. Тэдэо, который не имел привычку есть прямо в постели, с удовольствием потянулся к еде. У них, в «Доме цветов», завтрак никогда не был столь роскошным. Соги удалились, оставив его наедине с утренней трапезой, а молодой омега-соги остался поблизости, тихо прибираясь в комнате.       Тэдэо ел неторопливо, но с явным удовольствием, каждый кусочек был пропитан вкусом долгожданной сытости после долгой дороги и скудного питания. После того как он насытился, соги аккуратно убрал подносы и помог ему привести волосы в порядок, тщательно расчесав непослушные кудри гребнем из слоновой кости, которые теперь были коротко острижены.       — Господин Тэдэо, если вы готовы, погода сегодня чудесная. Вы хотели прогуляться в саду? — спросил соги, подавая ему саварм и помогая надеть.       Тэдэо кивнул, его настроение улучшилось после вкусного завтрака. Они вышли в коридор, и соги подошёл к нему, предложив руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам, ведущим из спальни в небольшую гостиную.       Далее они вышли через боковую дверь, которая вела прямо в небольшой, но удивительно ухоженный сад. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листьев. Аккуратные дорожки вились среди пышных кустов цветущих роз, аромат которых наполнял воздух. Небольшой пруд, где плавали золотые рыбки, отражал голубое небо.       Тэдэо прошёл по одной из дорожек сада, его взгляд скользил по ярким цветам. Соги шёл чуть позади, сохраняя почтительное расстояние, но всегда готовый подойти, если он что-то попросит. Для него всё было непривычно — это сопровождение на прогулке, но он решил, может, у них так заведено.       — У вас тут очень красиво, — пробормотал Тэдэо, его голос был мягким, почти детским. — И так чудесно пахнет морем… — он никогда раньше не чувствовал этого запаха, и это вызывало в нём странное ощущение восторга и удивления.       Затем Тэдэо, как бы между прочим, спросил соги, остановился, разглядывая ярких рыбок в пруду:       — А Феликс? Он ещё спит? — вопрос прозвучал тихо, почти как шёпот.       Соги, невозмутимо склонив голову, ответил мягким, почти бесшумным голосом:       — Нет, господин Феликс уехал с его превосходительством господином Каном в порт, — его улыбка оставалась неизменной. — У вашего друга, я думаю, теперь будет много дел, — добавил он, словно неизбежность грядущих забот была очевидна и не требовала дополнительных пояснений.       Тэдэо слегка нахмурился, его взгляд был немного расстроенным.       — Значит, я не увижу его сегодня? — его голос был тихим, почти неуверенным.       — Ах, господин Тэдэо, — соги, с прямой спиной и почтительным, но несколько отстранённым выражением лица, присел на краешек скамьи, не касаясь его. Голос его был ровным, вкрадчивым, но без теплоты. — Не стоит излишне беспокоиться о господине Феликсе. Он, как вы понимаете, только что оказался в совершенно новой для себя ситуации. Столько… Неожиданностей. Ему нужно время, чтобы освоиться со своим новым положением. Ваше же главное дело сейчас — это ваше здоровье, господин Тэдэо. Вы пережили долгое путешествие, и вам необходимо восстановить силы. Много спать, хорошо кушать, прогулки на свежем воздухе — это всё, что нужно для вашего скорейшего восстановления. Посмотрите, какой чудесный день. Может, прогуляемся к розарию? Розы сейчас в полном цвету, и их аромат… Он, безусловно, поможет вам расслабиться.

***

      Капитан Императорской гвардии Чон Хосок шагал по обширным, безупречно отполированным коридорам дворца, его шаги были размеренными и уверенными, как и подобало его званию. Золочёные панели стен отражали тусклый свет, а воздух был пропитан ароматом благовоний и старого дерева. В его мыслях царил порядок: предстоящая аудиенция у императора Ким Сынмина требовала полной сосредоточенности.       Но вдруг, когда он проходил мимо ряда высоких, искусно вырезанных деревянных окон, открытых навстречу утреннему бризу, его взгляд невольно задержался. За ними расстилался один из внутренних садов дворца, оазис умиротворения и красоты. И среди этой красоты, в тени раскидистого, древнего платана, сидела хрупкая фигура.       «Чонин…»       Тот сидел на холодной мраморной скамье, словно изваяние, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы сада, в невидимую тоску. Капитан остановился. Его дисциплинированное сознание на мгновение отпустило, уступая место глубокому, щемящему чувству.       Он, конечно, слышал. Слухи во дворце разлетаются быстрее ветра, и новость о беременности Чонина, о том, что он носит под сердцем дитя покойного Ким Намджуна, не могла остаться незамеченной. Однако Хосок знал и другую, куда более тяжёлую правду: Намджун был жив, а Чонин об этом не знал.       Глядя на него сейчас, на его умиротворенную, почти отрешённую позу, сердце Хосока сжалось в сложном клубке чувств.       Он видел затейливые дорожки, вымощенные белым камнем, вившиеся среди буйной зелени гибискусов и благоухающих лилий. Слышал тихое журчание фонтанчиков, украшенных изящными статуэтками, и видел мельчайшие капли, сверкающие на солнце. Вся эта красота сада, казалось, теперь лишь подчёркивала особую, хрупкую радость, просвечивающую сквозь печаль утраты омеги.       Хосок знал, что Чонин годами мечтал о ребёнке и как эта мечта оставалась несбыточной на протяжении десяти лет их брака. И вот теперь, после трагической вести о гибели Намджуна, она наконец-то воплощалась. Хосок видел в позе Чонина не столько скорбь по ушедшему супругу, сколько тихое, почти смиренное счастье от осознания новой жизни внутри себя. Это было горько-сладкое чудо, дар судьбы, пришедший в самые тёмные времена.       Его взгляд скользнул к пруду с карпами, затем к раскидистому платану, под которым сидел Чонин. В каждом движении Чонина, в его сосредоточенном взгляде Хосок видел не отчаяние, а нежную заботу о будущем. Он представлял, как Чонин, должно быть, сейчас думает о своём ребёнке, о том, как оно наполнит его жизнь новым смыслом, даже если его отец, по всеобщему убеждению, уже не вернётся.       — Он счастлив, — пронеслось в мыслях Хосока, и в этой мысли была такая пронзительная тоска, такое глубокое сочувствие, что она почти физически ощущалась. — Счастлив, несмотря ни на что. И это дитя… Оно принадлежит ему, это его надежда.       В глазах Хосока светились безграничная нежность и любовь, в которой он не смел признаться даже самому себе. Он видел не просто омегу, ждущего ребенка, а человека, обрётшего долгожданное чудо посреди трагедии, человека, чьё сердце, возможно, впервые за долгое время обрело истинное, пусть и болезненное утешение. И Хосоку, знающему правду, было невыносимо тяжело видеть эту хрупкую радость Чонина. Он хотел бы подойти, сказать что-то утешительное, рассказать ему всё о Намджуне, но понимал, что его присутствие лишь нарушит эту хрупкую идиллию.       Сделав глубокий, почти незаметный вдох, Хосок заставил себя отвести взгляд. Долг звал. Но образ Чонина, одинокого под платаном, с невидимым миром зарождающейся надежды, остался в его сердце, напоминая о хрупкости счастья и безмерной силе духа перед лицом утраты…