ГЛАВА 40
19 ноября 2025 г., 22:13
Четыре скакуна, подобно бурному ветру, мчались по пыльной дороге, ведущей на север. Они скакали почти без отдыха, подгоняемые ощущением погони, которая дышала им в спину даже, казалось бы, среди безлюдных лесов.
Хёнджин вёл группу, его тёмный гнедой конь задавал неутомимый ритм. Рядом с ним, в совершенстве управляя своим рыжим скакуном, мчал Феликс — его посадка выдавала вольную, почти дикую грацию. Замыкали шествие Чонгук и Тэдэо.
Их пара вызывала у Хёнджина снисходительную усмешку, а у Феликса — умилённую улыбку. Чонгук одной рукой уверенно правил своим мощным вороным жеребцом, а другой крепко держал поводья гнедой кобылы, на которой сидел Тэдэо.
Омега, облачённый в немного великоватый ему плащ Чонгука, сидел, вцепившись в седло так, будто от этого зависела его жизнь. Его поза была деревянной, а глаза — огромными от смеси восторга и паники.
— Дыши, Мотылёк, — его низкий голос был слышен только им двоим над оглушительным топотом копыт. — Я же держу. Она чувствует твой страх, расслабься.
— Я… я расслаблен! — выкрикнул Тэдэо, но его пальцы лишь побелели, сильнее сжимая луку седла.
Чонгук тихо рассмеялся, и в его глазах вспыхнули озорные искорки.
— Конечно, расслаблен. Ну да, просто проверяешь, намертво ли держится лука.
Тэдэо покраснел от насмешки и, желая доказать свою самостоятельность, попытался скопировать непринуждённую позу Феликса — откинулся в седле, ослабив хватку. Но его неопытное движение было резким и неуклюжим. Испуганная кобыла взбрыкнула, шарахнулась в сторону и встала на дыбы с пронзительным ржанием.
У Тэдэо вырвался короткий, перепуганный вздох. Он почувствовал, как ноги соскальзывают со стремян, а мир опрокидывается. В глазах потемнело от страха.
Но падения не случилось…
Мгновение спустя он уже сидел, вернее, был крепко прижат спиной к твердой груди Чонгука, на его могучем вороном жеребце. Всё произошло так быстро, что Тэдэо не успел ничего понять. Он лишь ощутил, как вокруг его талии сомкнулись стальные руки альфы, одним плавным и сильным движением вырвавшие его из седла и буквально перенёсшие через воздух к себе.
Сердце Тэдэо бешено колотилось, отдаваясь в ушах оглушительным стуком. Он весь дрожал, инстинктивно вцепившись в руку Чонгука, лежавшую на его животе.
— Прости… я… — начал было он запинающимся шёпотом.
— Молчи, — голос Чонгука прозвучал прямо у его уха, низко, глухо и с неприкрытым упрёком, в котором наблюдался жестокий испуг самого альфы. — Молчи, Мотылёк. Это я дурак. Решил, что с поводьями будет безопасно. Моя вина. Больше не рискну, ты совсем не умеешь держаться в седле.
Его дыхание было тёплым и неровным. Он на секунду прижался губами к виску Тэдэо и крепче обвил его руками в районе живота.
— Расслабься, — приказал на ухо, шепча уже более мягко, но всё так же не допуская возражений. — Всё хорошо. Я же с тобой.
Тэдэо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Теперь он чувствовал волну облегчающей, всепоглощающей нежности. Он откинул голову на грудь альфы. Дрожь понемногу стала отступать, сменяясь чувством абсолютной защищённости. В этом седле, в этих объятиях ему действительно больше ничего не угрожало…
***
Солнце, достигнув зенита, начало неспешный путь к горизонту, растягивая тени от скачущих всадников. День угасал в багряных и золотых тонах, когда впереди, за поворотом дороги, показалась серебряная лента неширокой, но быстрой реки, бегущей в обрамлении плакучих ив. Её воды с тихим шёпотом омывали валуны, покрытые скользким мхом. Хёнджин поднял руку, подавая сигнал к остановке. Он выбрал место на пригорке, защищённое от ветра в гуще деревьев. Первым делом Хёнджин спешился и привязал коня к низко растущим ветвям, давая тому передохнуть после долгого перегона. После Хёнджин подошёл к гнедому, на котором сидел Феликс. Омега уже занёс ногу, чтобы спрыгнуть самостоятельно, но Хёнджин легко обхватил его за талию и снял с седла. На миг омега почувствовал себя невесомым. — Я сам! — вырвалось у Феликса, но в его глазах, уставших от длинного пути, мелькнула тень облегчения. За время их долгого и опасного бегства из Азултара он привык рассчитывать только на себя, и эта самостоятельность стала его бронёй. — Знаю, что сам, — Хёнджин не отпускал его, даже когда ступни Феликса коснулись земли. Их лица оказались на одном уровне, и он потонул в голубом небе глаз омеги. — Ишь какой самостоятельный нашёлся, — усмешка скользнула в его глазах. И прежде чем Феликс успел что-то возразить, Хёнджин накрыл его губы своим поцелуем. Губы альфы, шершавые от дорожной пыли, прижались к его губам с такой нежностью, что у Феликса перехватило дыхание. Поцелуй, который напоминал: «Ты можешь быть сильным, но теперь тебе необязательно». Феликс замер, а потом его руки взметнулись вверх, и пальцы вцепились в складки плаща. Притянули альфу ближе, сливаясь с ним в едином порыве, отдаваясь этому моменту целиком, забыв о дорожной пыли и усталости. Мир сузился до тёплых губ, знакомого запаха и сильных рук, державших его. Чонгук спрыгнул на берег, его сапоги глухо стукнули о влажную гальку. Бросив поводья, он одним движением скинул с плеч дорожный плащ, и тот тёмным крылом упал на траву. Вслед за ним полетели перчатки. Затем, обернувшись к омеге, протянул руки, чтобы бережно спустить Тэдэо. Подхватил его на руки, прижал к груди и, перехватив под коленями, понёс его к воде, к самой кромке, где язычки волн лизали камни. — Я… я могу идти, — тихо прошептал Тэдэо, чувствуя, как горит лицо, и обвил руки вокруг шеи альфы. — Знаю, — Чонгук не стал спорить, просто присел на корточки у самой воды, усадив Тэдэо себе на колени, и окунул в реку своё запястье, смывая дорожную пыль и пот. Потом, зачерпнув горсть холодной воды, бережно поднёс её к губам Тэдэо. — Пей. Маленькими глотками, — заглянул он в синие глаза. Тэдэо, захваченный этой близостью, мог только кивнуть. Вода стекла сквозь пальцы, и Чонгук зачерпнул горсть воды вновь. Она струилась сквозь пальцы, но он успел поднести ладонь. — Нагнись, чуть. Тэдэо склонился. Его губы — мягкие, тёплые — прикоснулись к его коже. Он пил маленькими, смущённо-жадными глотками, и каждый глоток был прохладной негой. Он пил, глядя в карие глаза альфы, в которых плясали золотые искры заката. Вся его душа трепетала от этой простой, но такой глубокой заботы. А Чонгук смотрел, как его собственные пальцы, тёмные и иссечённые шрамами, контрастируют с фарфоровой кожей омеги. Он чувствовал лёгкую дрожь, бегущую по тонкому телу, слышал его прерывистое дыхание. После, подхватив омегу, он вышел на берег и усадил его на расстеленный плащ. Достал из походной котомки мягкий плед и тщательно укутал его с ног до головы, ограждая от вечерней прохлады. — Сиди грейся, — мягко скомандовал он и коснулся горячими губами лба, а в его голосе сквозила такая бездонная забота, что Тэдэо почувствовал, как к горлу подступил предательский ком. Он потупился, стараясь проглотить его. Пока Чонгук занимался конями: напоил, стреножил и отпустил пастись, Хёнджин, одним глазом следя за Феликсом, разводил небольшой, почти бездымный костёр. Феликс же с привычной ловкостью принялся раскладывать припасы, которые им собрал Йесон, соги Юн Лиана: вяленое мясо, твёрдый сыр и душистые лепёшки. Чонгук, закончив с лошадьми, подмигнув Тэдэо ободряюще, исчез в ближайшей роще и вернулся с парой подстреленных куропаток. Пока он молча общипывал добычу, периодически кидал взгляды на Тэдэо, который, казалось, уже дремал, свернувшись калачиком на плаще альфы. Закончив, он протянул её Феликсу: — Я думаю, это будет вкусно. Вскоре над лагерем поплыл дразнящий аромат простой, но сытной походной еды. Жирный, наваристый бульон и подарки от Йесона — скромная пища казалась им пиром после долгого дня. Они ели молча, усталость брала своё, но это была благодатная, мирная усталость. Тэдэо, закутанный в свой плед, высунув лишь руки, сидел рядом с Чонгуком, и альфа то и дело подкладывал ему в пиалу самые лакомые кусочки. Феликс, закончив ужин, с лёгким вздохом откинулся на расстеленный плащ, потягиваясь, как кот. Хёнджин тут же накрыл его краем своего плаща, а сам растянулся рядом, подперев голову рукой. — Спина ноет? — тихо спросил Хёнджин, глядя на него заботливым взглядом, в котором читалась бездна нежности, поглаживая тёплой ладонью по пояснице. — Немного, — признался омега, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Но это приятная усталость. Тем временем Чонгук отодвинул пустую посуду и притянул Тэдэо к себе, устроив его между своих расставленных ног, спиной к груди. Он обнял омегу, и его большие, тёплые ладони сомкнулись на его животе. Тэдэо прикрыл глаза, полностью растворяясь в этом тепле, в ритмичном дыхании за своей спиной. Костёр потрескивал, время от времени выстреливая в наступающую темноту рубиновыми, живыми искрами. Пламя рисовало на их лицах подвижные, танцующие тени, делая взгляды глубокими, загадочными, а тишину — густой, бархатной и красноречивой. Именно в этой безопасности, под убаюкивающий шёпот ночи, к Тэдэо вернулась тревога. Он следил, как Хёнджин перебирает пряди серебряных волос Феликса, слышал их тихий, довольный шёпот о поместье Бай Хе Ди, о садах, что будут цвести следующей весной. Они разговаривали о будущем. Феликс обрёл не просто любовь, а законное место в жизни, имя и дом. И Тэдэо от всей души радовался за него, но в самой глубине, там, куда не проникал даже свет костра, шевелилась тихая, робкая зависть. Феликс, пусть и из «Дома цветов», оказался наследником знатного рода. А он… он был просто Тэдэо. Омега, найденный в корзине. Его происхождение начиналось и заканчивалось стенами дома любви. Что ждёт его в Азултаре?.. Сиеджи?.. «Сиеджи…» — его сердце сжалось от тёплой волны тоски и любви при одной мысли о нём. Сиеджи был его якорем, его единственной пристанью. Встреча с ним — единственный ясный луч в надвигающемся мраке неизвестности. Но что потом? Вернуться в пепелище «Дома цветов», которого больше нет?.. Чонгук любил его — это было единственным, что согревало душу. Но любовь альфы и брак — это разные миры, разделённые пропастью условностей. Чонгук никогда не говорил о женитьбе. И Тэдэо, воспитанный в суровой реальности их мира, даже не смел на это надеяться. Для него уже было немыслимым счастьем быть рядом, быть любимым. И сейчас у него… было только настоящее. Тёплое, надёжное, но хрупкое, как этот костёр в ночи, который может поглотить один сильный порыв ветра. Он тяжело вздохнул, и его пальцы инстинктивно сомкнулись на руке Чонгука. — Феликс и Хёнджин… — тихо начал он. — Они едут в Бай Хе Ди. Чонгук не ответил, лишь чуть крепче сжал его в объятиях, приглашая говорить дальше. — А я? — прозвучал самый главный вопрос, тот, что сверлил его изнутри весь день. — Что будет, когда мы вернёмся в Азултар? Что будет с нами? Чонгук прижался губами к его виску. Долгое молчание затянулось, нарушаемое лишь треском поленьев. — Я люблю тебя, — прозвучали наконец слова. Твёрдые, как клятва. — В Азултаре мы надолго не задержимся. Мы встретимся с Сиеджи и поедем в Лунлей, — он замолчал на какое-то время, вглядываясь в пламя костра, а после продолжил: — Я познакомлю тебя с папой. Тэдэо замер… Слова альфы прозвучали как гром среди ясного неба. «Поехать в Лунлей…» — эхом пронеслось в его голове. «В родовое поместье Чон?..» «Знакомиться с папой?..» — его брови взметнулись вверх. Сердце ёкнуло, в груди вспыхнул крошечный, ослепительный огонёк безумной надежды. Он медленно повернул голову, пытаясь в полумраке разглядеть лицо Чонгука. — В Лунлей? — его голос дрогнул, превратившись в слышный шёпот. — Зачем? — он приподнялся чуть выше, стараясь заглянуть в карие глаза альфы. Чонгук встретил его взгляд. В глазах альфы бушевала буря: решимость, страх и та самая безумная надежда, что жила в сердце Тэдэо. — Затем, — голос Чонгука был низким и ясным, — что я хочу связать с тобой свою жизнь. Всю. Единственной причиной предстать перед отцом с тобой может быть только моё твёрдое намерение жениться на тебе. Я давно для себя это решил, мой мотылёк, — он прижался губами к виску омеги и замолк, втягивая носом его аромат, а после продолжил: — Просто… — он замолчал, задумался, отведя взгляд, а затем произнёс, взглянув в синие глаза: — Я понимаю, что убедить отца будет непросто. Поэтому и не говорил тебе пока. Он произнёс это! Слово «жениться» повисло в воздухе, такое огромное и невероятное, что Тэдэо перестал дышать… — Мой папа… он хороший человек. Честный, справедливый. И он любит меня, — Чонгук говорил сейчас с особенной, сдержанной нежностью. — Но он глава рода Чон после смерти отца. Для него честь семьи, её репутация и древние устои — не пустые слова. А законы нашего общества суровы. Он будет против, я это знаю. Скорее всего, он не примет омегу из дома любви в нашу семью. Он умолк, вглядываясь в лицо Тэдэо, пытаясь прочитать его реакцию. — Но я готов ради тебя на всё, даже на разрыв с родом, если иного выхода не будет. Моё сердце принадлежит только тебе, — он вновь прижался губами к виску Тэдэо. — Но ты должен понимать, — продолжил Чонгук, чуть отстраняясь и заглядывая в глаза омеги вновь, челюсть его была напряжена, — он будет против. Он будет на меня давить, угрожать лишением наследства. Я знаю его. Я готов к этому. Готов ко всему. Тэдэо слушал затаив дыхание. Это было одновременно и самое страшное, и самое прекрасное, что он мог услышать. Он повернулся чуть боком, подобрал колени, устраиваясь удобнее в руках альфы, и уткнулся лицом в шею Чонгука, вдыхая его запах — кожи, дыма и чего-то неуловимо своего. — Я очень боюсь ехать в Лунлей и знакомиться с твоим папой, — в его голосе звучало согласие на всю их сложную судьбу. — Но я поеду, — добавил он тише, почти шёпотом, но с внезапно проснувшейся в голосе сталью. — А дальше будь что будет… ведь я люблю тебя. Он не видел, как за его спиной губы Чонгука тронула гордая улыбка. — Я всегда буду с тобой, мой храбрый мотылёк, — альфа нежно улыбнулся, и в его голосе не осталось и тени сомнений. — И я буду бороться. За тебя. За нас. До конца. Папа может бушевать сколько угодно. Я не отступлю, — он прижал крепче Тэдэо к себе. Омега не видел, как лицо Чонгука исказилось мимолётной, но острой болью. Тэдэо не мог знать, какие тени ложатся на сердце альфы при одной мысли, как отреагирует его папа на желание соединить свою судьбу с безродным омегой. Он лишь чувствовал, как сильные руки сжимают его ещё крепче, будто пытаясь защитить от всех бурь разом. И в этом объятии была его вселенная. Тэдэо прикрыл глаза… Ему нужно было только это — чтобы эти руки никогда его не отпускали. И чтобы эта клятва, прозвучавшая в ночи, оказалась сильнее любых условностей и гнева рода Чон…***
Они выехали на рассвете. Вороной жеребец Хосока ступал уверенно, бережно неся двоих. Всю долгую дорогу Чонин сидел, прижавшись спиной к груди альфы, полностью укрытый его широким плащом. Его едва зажившая ключица и рёбра чуть ныли в этой прочной опоре. Он откинул голову на плечо капитана, чувствуя под щекой упругие мускулы, и растворялся в ритме шагов коня, в тепле, исходящем от тела за его спиной, в защитной дуге мощных рук, державших поводья. Это объятие было единственной реальностью в мире, и Чонин доверчиво отдался ему, ощущая лишь всепоглощающее спокойствие. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотые и пурпурные тона, когда они свернули с главной дороги на утоптанную грунтовую тропу. Она вилась между древними соснами, стволы которых были толщиной в несколько обхватов. Воздух наполнился свежим смолистым ароматом. Сквозь ветви вдруг блеснула крыша, а затем показались и ворота — невысокие, но прочные, из тёмного дерева. Это было «Сонъюн-чон». Едва Хосок осадил усталого коня у ворот, тяжёлая деревянная створка со скрипом отворилась, словно старый стражник, стоявший за ней, лишь ждал этого момента. На пороге возник седой жилистый альфа, его загорелое лицо освещала сдержанная, но искренняя улыбка. — Господин, — кивнул он, отступая в сторону и пропуская их. И тут же, из глубины сада, по усыпанной хвоей дорожке, легко, почти бегом бросилась к ним худенькая фигура. — Господин! Господин приехал! — голос Усона дрожал от неподдельной радости. Он на ходу вытирал руки о фартук, и его добрые, лучистые глаза перебегали с Хосока на незнакомого омегу, закутанного в господинов плащ, и снова на Хосока, полные безмолвного вопроса и заботы. Хосок медленно, стараясь не дёрнуть поводья и не потревожить доверившегося ему омегу, спрыгнул с седла. Чонин увидел то, чего не видел никогда. Углы строгих губ капитана дрогнули и поползли вверх. Тяжёлые, обычно сосредоточенные черты лица смягчились. Он улыбался. Широко, открыто, по-настоящему. — Усон, Миньюн. Я дома, — его голос прозвучал тепло и приглушённо. Он повернулся к Чонину, всё ещё сидевшему в седле, и его улыбка стала осторожнее, но не исчезла. Он поднял руки, и Чонин, не колеблясь, наклонился вперёд, позволив альфе снять себя с коня и бережно поставить на землю. — Добро пожаловать в мой дом, Чонин, — рука Хосока тут же легла ему на спину, давая опору. Рука которая была живым источником тепла проникающего сквозь ткань саварма. Чонин невольно прижался к этой поддержке, делая первый шаг вперёд, и его взгляд, томный от усталости, медленно скользнул по открывшейся картине. Он ожидал увидеть нечто суровое, военное, но вместо этого перед ним распахнулся уютный, дышащий покоем мир. Прямо к дому с массивной тёмной крышей вела аккуратная дорожка, выложенная из светлого камня. По её бокам, вперемешку с приземистыми, ухоженными соснами, росли пышные кусты, усыпанные мелкими белыми цветами, чей нежный аромат смешивался со смолистым дыханием хвои. Где-то в глубине алели крупные, незнакомые Чонину цветы. В этом саду строгая гармония сосен мягко переплеталась с чем-то душистым и цветущим, создавая ощущение заботливой ухоженности. Хосок не спускал с него глаз. Он видел, как взгляд Чонина, скользя по дорожке, по дому, по цветам, теряет былую испуганную застылость, наполняясь тихим, почти невероятным удивлением. И в груди капитана что-то болезненно и сладко сжалось. Хосок обернулся к слугам, которые застыли в почтительном ожидании. Он на мгновение запнулся, привычное «Ваше Высочество» застряло у него в горле. — Это… Чонин, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. — Ким Чонин. Он… мой гость. Окажите ему всяческое почтение. Взгляды Усона и Миньюна встретились в безмолвном, красноречивом диалоге. Они видели, как их господин, всегда сдержанный и суровый, приобнял омегу. Видели ту самую редкую улыбку, с которой он смотрел на него. И для них, знавших капитана с тех пор, как он был мальчишкой, этого было достаточно. Они синхронно склонились в низком, глубоком поклоне. — Добро пожаловать, господин Чонин, — проникновенно сказал Усон. — Мы к вашим услугам, — тут же подхватил Миньюн, и его лицо озарилось такой тёплой улыбкой. И тут тишину разорвала радостная суета. Миньюн хлопнул в ладоши. — Усон, быстрее! Займись конем! А я… о боги, нужно накрыть на стол! Нужно приготовить фурако, чтобы господа могли снять усталость с дороги! Иди же! Седой альфа, обычно неторопливый, бросился к лошади с неожиданной прытью. Миньюн же, бормоча что-то себе под нос про свежие полотенца и лучший чай, уже бежал к дому впереди господ, на ходу срывая с веранды какие-то сухие веточки, чтобы всё было идеально. Хосок наблюдал за этой внезапной бурей с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, отчётливо понимая причину столь радостной суеты соги. Ведь в этом доме после смерти его папы не было омег. Они всегда суетились с его приездом, но сегодня у Миньюна глаза не просто светились радостью, а ещё и любопытством. Его пальцы сомкнулись на пояснице Чонина, и он мягко направил его по дорожке к дому. — Прости за этот шум, — тихо сказал он. — Они… они не видели здесь никого, кроме меня, очень долго. Чонин лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он шёл, ощущая под ногами твёрдые камни, вдыхая смолистый воздух, и чувствовал, как что-то замёрзшее и окаменевшее внутри него начинает потихоньку таять под лучами этой простой, искренней заботы. Они миновали невысокую веранду, где на аккуратно выструганных досках стояли лишь две простые скамьи и низкий столик из тёмного дерева — место для уединённого чаепития, обращённое лицом к саду. Хосок проводил Чонина в холл, и омега замер на пороге. Прямо перед ним пылал уже разожжённый камин, отбрасывая тёплые тени на стены, обитые тёмными деревянными панелями. Воздух пах старым деревом, воском и дымом — запах, в котором жила сама история. На стене напротив висело несколько изящных, но грозных клинков в богатых ножнах, а между ними — потемневший от времени штандарт с фамильным гербом рода Чон. Всё здесь дышало вековыми традициями воинов, служивших Империи. Чонин вспомнил, что когда-то Намджун говорил, что отец Хосока, легендарный генерал, погиб в бою. Пока Чонин, заворожённый, осматривался, Миньюн уже начал накрывать на массивный дубовый стол и, подойдя к Хосоку, тихо, почти шёпотом спросил: — Господин, как стелить постель? В ваших покоях… на двоих? Хосок, не отрывая взгляда от профиля Чонина, освещённого огнём камина, ответил нарочито громко и четко, чтобы его слова услышал каждый в комнате: — Приготовь для гостя покои папы. Там, я думаю, ему будет удобнее всего… Он сделал паузу, давая этим словам прочувствоваться, и добавил уже тише, но не менее весомо: — Это лучшие покои в доме. Миньюн, поняв всё без лишних слов, лишь глубже склонил голову и тут же удалился, поспешив вглубь дома выполнять распоряжение. Хосок подошёл к Чонину, всё ещё стоявшему посреди зала, и жестом указал на кресло у камина. — Присаживайся. Ты валишься от усталости. Миньюн скоро подаст ужин, а после проводит тебя в мизуя. Его голос был мягким, в нём звучала забота, облечённая в уверенность хозяина, который наконец-то привёл под свой кров самое дорогое, что у него есть. Ужин прошёл в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Миньюн подал на стол томлёную дичь с ароматными травами, нежные побеги бамбука и пушистый пропаренный рис. Простая, но сытная еда казалась Чонину самым изысканным пиром. Он ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по измождённому телу, а тяжесть в веках становится всё слаще. После трапезы соги почтительно проводил его в мизуя. Воздух здесь был влажным и наполненным запахом кедра и целебных трав. В центре стоял фурако, из которой поднимался лёгкий пар. — Прошу прощения за бесцеремонность, господин Чонин, — тихо сказал Миньюн, опуская взгляд. — Позвольте мне помочь вам раздеться. Долгая дорога… и вы, должно быть, устали. Чонин лишь кивнул, чувствуя внезапную слабость и благодарность. Миньюн ловкими бережными движениями помог ему снять дорожную одежду. Когда Чонин наконец погрузился в обжигающе горячую воду, по его телу прошла судорога блаженства. Он закинул голову на край купели, закрыл глаза и позволил теплу проникнуть в каждую мышцу, в каждую зажатую тревогой жилку. Столько недель он провёл в подвале, где Сиеджи лишь обтирал его влажными полотенцами, смывая кровь и пот. А сейчас горячая вода омывала его, смывая не только грязь, но и остатки страха и память о боли. — Я могу помассировать вам плечи, чтобы снять напряжение. — Миньюн, стоял за его спиной. — Массаж плеч… пожалуй, нет, — тихо, с видимым сожалением сказал Чонин, не открывая глаз. Память о сломанной ключице, о пронизывающей боли при каждом неловком движении была ещё слишком свежа. Он сделал паузу, слушая, как вода тихо плещется о дерево. — Но ноги… ноги гудят так, будто я прошёл пешком весь путь. Не мог бы ты? Миньюн тут же поднялся и склонился в почтительном поклоне. — Конечно, господин. — Он обошёл фурако с другой стороны. — Позвольте только, — Он развернулся, что-то ища. — Я постелю вот сюда полотенце. — Он сложил мягкий хлопок в несколько раз и накрыл деревянный край. — Вот так будет удобнее. Чонин медленно, преодолевая сопротивление воды и осторожность, вытянул из фурако правую ногу. Кожа, распаренная и покрасневшая, задышала прохладным воздухом комнаты. Миньюн взял его ступню в свои ладони — тёплые, умелые, уверенные. Сначала он просто держал её, давая привыкнуть к прикосновению, потом большие пальцы уперлись в свод. Нажим был идеальным: глубоким и разминающим. Он проходился по каждой мышце, от пятки до икры, разгоняя застоявшуюся кровь, отпуская узлы в голени. Чонин издал тихий, неконтролируемый стон облегчения и откинулся сильнее, позволив голове полностью отяжелеть на краю купели. Это был не просто массаж. Это было возвращение чувствительности. Боль в ключице и рёбрах отступила на второй план, затмеваемая этим нарастающим, приятным жаром в ногах. Когда правая нога стала тяжёлой и расслабленной, словно налитой тёплым мёдом, он сменил её на левую. Процесс повторился — сначала осторожное прикосновение, потом погружение в работу мышц. Чонин едва не заснул под этими ритмичными, гипнотическими движениями. Ему хотелось, чтобы эти руки коснулись и спины, и плеч, раздавили всю оставшуюся в теле жесткость, но он знал — нельзя. Не сейчас. И это знание смешивалось с благодарностью за то, что ему дали хотя бы эту малость. Лежал прикрыв глаза утопая в блаженстве, в забытьи, и впервые за долгое время его разум был пуст и безмятежен, наполнен лишь шёпотом воды, запахом трав, равномерным нажимом сильных пальцев и благодарностью. После омовения, когда его кожа ещё парила жаром, а мышцы стали мягкими и расслабленными, Миньюн подошёл к нему, держа в руках сложенную одежду. Ткань была мягкой, высокого качества, но не новая, и от неё исходил едва уловимый, благородный аромат сандала и давно выветрившихся духов. — Господин Чонин, — почтительно начал слуга, помогая ему облачиться в просторный саварм из тёмно-синего шёлка, расшитый по вороту и манжетам серебряной нитью в виде волн. — Я видел, что вы прибыли без багажа, и потому осмелился предложить вам это. Этот саварм принадлежал господину Чон Дохёну, папе нашего молодого хозяина. Миньюн ловко завязал пояс, его движения были полны своеобразного ритуала. — Он был омегой великой души, — тихо продолжил он, и в его голосе зазвучала тёплая ностальгия. — И я думаю, он был бы счастлив знать, что его одежда согревает того, кто так важен его сыну. Она хранила его тепло много лет. Теперь она будет хранить ваше. Чонин замер, позволяя ткани лечь на свои плечи. Она была чуть великовата, но невероятно удобна. И в этом жесте — в доверии, с которым Хосок ввёл его в свой дом, и в этой почтительной щедрости соги, отдавшего ему одежду прежнего хозяина, — было нечто большее, чем просто гостеприимство. Он провёл ладонью по мягкому шёлку, чувствуя под пальцами призрачное эхо чужой, но теперь какой-то родственной жизни. — Благодарю вас, Миньюн, — тихо сказал он. — Это большая честь. После соги проводил Чонина в покои Чон Дохёна — просторную комнату с низким потолком и раздвижными дверями, выходящими в ночной сад. Воздух здесь был особенно лёгким, пахнущим сушёной лавандой и деревом. Соги бережно помог ему улечься в широкую постель с шёлковым бельём, пожелал спокойной ночи и направился к двери. — Миньюн… — тихо окликнул его Чонин. — Пожалуйста… не гаси свет. Слуга понимающе кивнул и удалился, оставив горящими несколько масляных ламп, чьё мягкое, золотистое сияние отгоняло пугающие тени и наполняло комнату уютным теплом. Чонин лежал, осматриваясь. На полках стояли свитки с каллиграфией, на низком столике — изящная чайная пара. Всё здесь хранило отпечаток спокойного, утончённого вкуса. Он чувствовал себя одновременно гостем и хранителем чьей-то заботливо сохранённой памяти. В эту тишину вплёлся тихий, почти неслышный стук в дверь. — Войдите, — отозвался Чонин, сердце его замерло, и он сел в кровати. Дверь бесшумно отодвинулась, и в проёме возникла высокая фигура Хосока. Он уже сменил дорожную одежду на чёрный домашний саварм, распущенные мокрые волосы мягкими волнами спадали по плечам, после принятия фурако. Он был такой по домашнему уютный, но в его позе читалась собранность, возвращающая в реальность их положения. — Я не надолго, — тихо сказал капитан, оставаясь на пороге, словно не решаясь нарушить границы этого священного для него пространства. — На рассвете я должен вернуться в Азултар. Служба… сам понимаешь. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Чонина, задержался на шёлке саварма, таком знакомом и так странно сидящем на другом. — Я пришёл проститься. И убедиться, что тебе здесь… удобно. В этом доме ты в безопасности. Усон и Миньюн — мои преданные люди. Они будут заботиться о тебе, как обо мне. Его голос был ровным, но в глубине тёмных глаз плескалась целая буря — сожаление о необходимости уезжать, тревога и та самая нежность, которую он уже не мог скрывать. — Я буду возвращаться, когда позволит служба. Обещаю…***
Таверна «Сандао» на перекрёстке трёх дорог гудела. Воздух был густым от запахов жареного мяса, крепкого вина и пота путников. В самом центре этого хаоса, легко лавируя между столами с подносом, покрытым пятнами от вина, двигался Чимин. Его фигура в ярком красном саварме притягивала взгляды. Но теперь это были не взгляды отвращения, а скорее любопытство. Лицо его скрывала изящная мианша из красного шёлка, оставляя на виду лишь зелёные, искусно подведённые суми глаза да пряди белокурых волос. — Эй, красавчик в красном! — крикнул кто-то из посетителей. — Неси ещё кувшин, да поживее! Чимин кивнул, и его глаза над маской сузились в подобии улыбки. Годы в «Доме цветов» научили его слышать малейшие нотки в голосах, предугадывать желания. Он подошёл к стойке, где Ким Дэсон с усталым видом разливал вино. Их взгляды встретились на мгновение — в глазах торговца читалась тихая гордость. Он видел, как Чимин, некогда сломленный и прячущийся, теперь нёс себя с новой, горькой уверенностью. Взяв тяжёлый глиняный кувшин, Чимин развернулся и пошёл обратно, его красные рукава развевались, как окровавленные крылья. Он чувствовал на себе взгляды, но они больше не жгли. Они скользили по тайне, по загадке, спрятанной за красной вуалью. В углу таверны, на пустой бочке, устроился случайный путник. Достав саньсянь, он ударил по струнам, и в душном воздухе «Сандао» полилась живая ритмичная мелодия — бойкая, как стук копыт по мостовой, и залихватская, как песня кочующего торговца. Сначала музыка была просто фоном. Но для Чимина, чьё тело годами училось слышать музыку в каждом вздохе, она стала зовом. Сперва это было лишь едва заметное покачивание бедром в такт, пока он переносил поднос. Потом шаг стал пружинистее, походка — текучей. Поднося кружки с вином к столу, где сидели двое альф, он уже не просто шёл. На последних шагах он сделал лёгкий поворот, его красный саварм взметнулся, обнажив на мгновение стройную лодыжку. Он не поставил кружки на стол, а как бы вручил их — одну в протянутую руку первому альфе с лёгким, почти невесомым поклоном, вторую — второму, проскользнув так близко, что тот почувствовал дуновение воздуха и уловил тонкий, скрытый под маской аромат жасмина. Движение было безупречно отточенным, дразнящим и исполненным такой естественной, животной грации, чистое, отточенное годами искусство соблазна. Альфы застыли с кружками в руках, а потом один из них, опомнившись поставил вино на стол и громко захлопал. К нему тут же присоединились соседние столы. В таверне, привыкшей к грубым утехам, этот мимолётный, изысканный спектакль был подобен глотку редкого вина. — Эй, красавец! — проревел кто-то с другого конца зала, поднимая пустую кружку. — И мне принеси! Только с таким же танцем! По залу прокатился одобрительный хохот. Чимин, стоя у стойки, видел, как Ким Дэсон смотрит на него с лёгкой улыбкой. И впервые за долгие месяцы за его маской, в его зелёных глазах, вспыхнул не притворный, а настоящий, живой огонёк. Он всего лишь на мгновение снова стал собой — Чийоко, тем главным танцором «Дома цветов», чьё искусство могло остановить сердце. И даже сквозь шёлк мианши все это видели и чувствовали… Кто-то бросил манету к ногам музыканта и тот польщённый таким вниманием к своей игре, уже не выпускал лютню из рук, а Чимин больше не просто обслуживал столики. Он танцевал… Следующую кружку он пронёс через зал, высоко подняв над головой, его тело извивалось в плавной, соблазнительной волне, обходя столы и скамьи. Если сначала это были лишь намёки, лёгкие па, то теперь он шёл в настоящем танце. Он кружился, заставляя полы саварма взвиваться кокетливым облаком, приседал в низком, изящном поклоне, вручая напиток, и отступал с таким томным, многообещающим взглядом из-под ресниц, что у клиентов перехватывало дыхание. Каждое движение, каждый взмах алого рукава были отточены годами тренировок в «Доме цветов» — искусство, которое не смог стереть даже огонь. Он был воплощённой грацией и скрытой страстью, и каждый в таверне, от грубого возчика до уставшего солдата, чувствовал эту притягательную силу. С каждой новой подачей он отпускал себя всё больше. Грязную посуду теперь забирал и уносил вглубь Дживон, с восхищённой и немного завистливой улыбкой. Деньги, которые теперь летели на поднос Чимина, были не просто платой за вино, а данью его искусству. Дэсон видел, как преобразился зал, но главное, он видел, как впервые за многие месяцы по лицу Чийоко, скрытому маской, бегут лучики счастья, читаемые в сиянии его глаз и в самой пластике его тела. Чимин вошёл в кураж. Он забыл о шрамах, о прошлом, о страхе. Он слышал только музыку, видел только восхищённые взгляды и чувствовал, как его тело, так долго бывшее лишь источником боли, снова стало инструментом красоты. Он был рождён для этого. И даже здесь, в дымной таверне на краю света, его искусство находило путь к сердцам людей…
