ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Дерево подо лбом было шершавым. Пахло смолой и сыростью, и эта сырость въедалась в кожу, в морщины, в трещины на губах. Юнги не двигался. Лёгкие жгло от воздуха, который он забывал выпускать.       За дверью мёртвая тишина…       Такая, какая бывает после того, как задохнёшься от крика и не останется сил даже на всхлип.       Он не знал, сколько простоял так. Час. Два. Луна, должно быть, уже перевалила за крышу, потому что щель под дверью перестала серебриться.       — Чийоко, — позвал он тихо. Не для того, чтобы ответили. Для того, чтобы тот, кто по ту сторону, знал: он здесь. Он не ушел.       Ни звука…       Юнги опустился на пол спиной к двери, прислонившись затылком к шершавым доскам. Вытянул ноги, колени заныли, и бок отозвался тупой пульсацией. Он старался не обращать внимания. Поднял голову и смотрел в потолок, туда, где балка треснула и из щели торчала солома — жёлтая, мёртвая.       Думал.       Вспоминал.       «Мианша»…       Красная, которая скрывала лицо.       Сразу тогда подумал — дань моде. Или игра. Или танец требует загадки.       Теперь понял…       Она скрывала не лицо.       Она скрывала шрамы…       Юнги закрыл глаза, и перед ними снова встало плечо. Красное, бугристое. Кожа, которую он гладил, которую целовал когда-то…       И перед глазами всплыли пальцы Чийоко, которые рвали рубашку. Не стесняясь. Не жалея. Со злостью. С вызовом.       «Вот это ты любишь?»       А в глазах такая боль…       «Он стыдится, — понял Юнги. — Он прячет себя».       Внутри, под рёбрами, всё сжалось…       Юнги открыл глаза.       Потолок расплывался, он моргнул, и капля скатилась по виску, в волосы, за ухо.       «Какого дьявола?! Ковергарды не плачут!»       Он тряхнул головой и проглотил подступивший к горлу ком.       «Кто это сделал? Кто посмел? Почему? Или…»       Он не додумал.       «Какая разница… К дьяволу всё это…»       Потому что знал: есть вещи, которые нельзя спрашивать. Есть боль, которую нельзя трогать. Её можно только принять. Или не принять.       Он примет.       Он уже принял…       Юнги поднялся.       Колени хрустнули, бок отозвался тупой вспышкой.       Он развернулся, и кулак ударил в дерево — раз, другой, третий. Гулко, так, что доски прогнулись и где-то внизу посыпалась труха.       — Чийоко! — голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Открой! Пожалуйста!       А в ответ тишина…       Он ударил ещё раз. Сильнее. Так, что костяшки хрустнули и по дереву растеклась кровь.       — Чийоко! Я знаю, что ты слышишь! Я не уйду, слышишь!       Тишина…       И только его дыхание — тяжёлое, рваное. Только кровь, пульсирующая в разбитых пальцах и висках.       А потом — боль в боку…       Острая. Режущая. Такая, что воздух кончился в лёгких, и он согнулся пополам, придерживая рану рукой. Под повязкой что-то мокло: кровь, сукровица — он не знал. Знал только, что слаб.       Слишком слаб…       Одной рукой упёрся в дверь, согнувшись, второй держался за бок.       «Ты никчёмный, — сказал он себе. — Ты не можешь даже достучаться. Что ты можешь дать ему, истекая кровью? Опустевшие стены Кымсоль-Юна? Долги? Имя, которое никто не помнит?»       Он закрыл глаза. Прижался лбом к холодному дереву.       «Сначала стань тем, кто может защитить. Сначала встань на ноги».       Он выпрямился. Медленно, с трудом, разгибая позвоночник позвонок за позвонком.       — Я вернусь, — сказал он в дверь тихо.       И снова поднял кулак. Ударил ещё раз — глухо, тяжело. Кость о дерево, кровь по доскам.       — Чийоко!       В ответ тишина…       Но теперь она была другой — зыбкой, тревожной, с привкусом чужого любопытства. Потому что звук разбудил коридор. Скрипнула дверь слева. Юнги услышал, как заскрежетал засов — нехотя, со всхлипом. Показалась голова — заспанная, с всклокоченными волосами, с тяжёлыми веками. Альфа. Широкие плечи, мятая рубаха, взгляд мутный, непонимающий.       — Чего шумишь? — голос сиплый. — Ночь на дворе.       Юнги не ответил.       Скрипнула дверь справа, и оттуда выглянул ещё один — моложе, с острыми скулами, в шелковой рубахе. Посмотрел на Юнги, потом на дверь, в которую тот ломился. Усмехнулся.       — Омега не открывает, служивый? Бывает.       Юнги медленно повернул голову. Посмотрел на него так, что усмешка сползла с чужого лица. Альфа сглотнул и захлопнул дверь. Засов лязгнул торопливо, испуганно.       Первая дверь тоже закрылась. Тихо. Без слов.       Коридор снова опустел. Только запах остался — чужой, тяжёлый, с примесью насмешки, которую не выветрить.       Юнги сжал кулаки. Разбитые костяшки заныли. Он снова посмотрел на дверь, за которой молчал Чийоко.       — Открой дверь, Чийоко, давай поговорим, — пробасил он.       В это время в коридоре послышались шаги.       Тяжёлые, быстрые. Хозяин — краснолицый, запыхавшийся, в грязном фартуке.       — Ты! — рявкнул он, тыча пальцем в плечо Юнги. — Ты чего творишь? Людей перебудил! Уходи, говорю!       Юнги повернул голову. Посмотрел на него какое-то время — тяжело, не мигая.       Дэсон сбавил тон. Попятился на шаг.       — Ты… ты уходи, служивый, — сказал он тише, но твёрже. — Омега не хочет с тобой говорить. Не видишь, что ли? Я знаю его. Он никого к себе не пускает. Уходи.       Юнги смотрел на него. На мокрый лоб, на дрожащие руки.       — Я вернусь, — прошептал Юнги, опуская голову, теперь уже скорее себе, чем омеге. И его сапоги заскрипели по половицам. В конце коридора он обернулся.       Хозяин стоял посреди коридора, скрестив руки на груди. Смотрел.       — Иди, иди, служивый!       Юнги молча отвернулся и прибавил шаг…

***

      На улице его встретил рассвет. Серый, промозглый, с низким небом, которое давило на плечи. Ветер — холодный, с мелкой ледяной крупой — ударил в лицо. Дерево, к которому был привязан конь, стояло одиноко посреди пустого двора — корявый ствол, голые ветви, тянущиеся в небо, как руки нищего.       Конь вздохнул — глубоко, шумно. Пар вырвался из ноздрей и тут же растаял.       Юнги подошёл. Положил ладонь на тёплую морду. Провёл пальцами от ноздрей к ушам — медленно, как слепой, который узнаёт родное лицо.       — Потерпи, — сказал он. Голос сел, стал чужим, хриплым. — Ещё немного.       Конь фыркнул. Ткнулся носом в плечо, будто спросил: «Ты как?»       — Ничего, — Юнги погладил его по шее, запустил пальцы в мокрую гриву. — Живы будем, не помрём.       Он отвязал поводья. Взобрался в седло — медленно, с передышкой на середине, потому что бок горел, и каждое движение отдавалось острой вспышкой под рёбрами. Конь ждал. Не двигался, только переступал копытами, давая хозяину время.       — Домой, — сказал Юнги, выдыхая и трогая поводья. — В Намхэ. В Кымсол-Юн.       Конь пошёл шагом. Затем рысью.       На выезде на тракт Юнги обернулся.       Таверна стояла серая, приземистая, с тёмными окнами. Только в одном, на втором этаже, мелькнула тень…       …или показалось?       Юнги поднял голову.       — Я вернусь, — прошептал он и пришпорил коня.       Ветер ударил в лицо — холодный, колючий.       Он больше не оглядывался…

***

      Солнце стояло уже высоко, когда Миньюн в третий раз поднялся по лестнице. Половицы под его тонкими подошвами вздыхали тихо, привычно, как старые кости. Он знал, куда ставить ноги, чтобы не разбудить дом.       В руках поднос. Хоттоки лежали горкой. Рядом чайник с мятой, две чашки, мёд в глиняной плошке. Миньюн приготовил хоттоки ещё час назад.       Поднос стал тяжёлым.       Или не поднос — ожидание.       Первый раз он подошёл к дверям господской спальни — той, где должен был ночевать Его Высочество. Постучал тихо, прижавшись ухом к дереву. Тишина. Тогда он приоткрыл дверь. Всего на волосок, щёлочку, — заглянул.       Кровать была пуста.       Одеяло откинуто, подушка смята, но холодна. Чонин не спал там. Или спал, но ушёл.       Миньюн замер на пороге, прижимая поднос к груди.       Потом сердце его сделало странное движение — подпрыгнуло и замерло, потому что мысль, которую он гнал от себя, вдруг стала очевидной.       Он развернулся. Прошёл по коридору и остановился у другой двери. Двери молодого господина. Прислонился. Прижался лбом к дереву и замер.       Внутри тишина…       Но другая: живая, тёплая, дышащая. Та, что бывает, когда двое спят и дыхание их сливается в один ритм.       Миньюн закрыл глаза и улыбнулся:       «Спят вместе», — подумал он. И тепло разлилось под рёбрами — такое простое, такое человеческое, и глаза увлажнились от радости.       За то время, что Его Высочество провёл в Сонъюн-Чоне, Миньюн видел, как тот тает. Как взгляд становится мягче. Как улыбается — сначала украдкой, будто украл что-то запретное, а потом всё чаще, всё более открыто.       Он видел, как капитан меняется. Как плечи его, вечно напряжённые, опускаются, когда он смотрит на этого омегу. Как голос становится тише — тот самый голос, который на плацу заставлял гвардейцев замирать от одного слова.       Они любили друг друга.       Даже если сами не знали. Или знали и боялись признаться.       Теперь не боятся.       Миньюн открыл глаза:       «Спят», — повторил он про себя.       И постоял ещё немного, слушая тишину.       Он спустился вниз на кухню и поставил поднос на стол. Прикрыл хоттоки льняным полотенцем, чтобы не остыли совсем, и поставил чайник на огонь.       За стеклом серое небо, голые ветви, лужа, в которой отражалась туча.       Усон зашёл бесшумно, как всегда, и остановился у порога.       — Не вставай, — сказал он, видя, что Миньюн хочет подняться. — Я сам.       Посмотрел на полный поднос.       — Не проснулись ещё?       Миньюн покачал головой из стороны в сторону.       — В покоях холодно, — сказал он. — Камин не растоплен. Холодно им там, наверное.       Усон кивнул и подошёл к очагу, взял кочергу и принялся ворошить угли. Пламя лизнуло свежее полено, зашипело, разгораясь.       — Я посмотрю за чайником, — сказал он. — А ты поднимайся. Постой у двери. Когда услышишь, что зашевелились, войдёшь.       Миньюн посмотрел на него: на морщинистое лицо, на руки, которые помнили больше, чем могли рассказать.       — А если они… — начал он и замолчал.       Усон усмехнулся краем рта, одними глазами смотря на огонь.       — Если они… — он помолчал многозначительно, а после продолжил: — То ты постоишь ещё. Ничего страшного. Хоттоки подогреем и чай тоже снова заварим.       Миньюн поднялся, поправил саварм, пригладил волосы и снова пошёл наверх.       Ступени — раз, два, три. Коридор — мимо портретов, мимо резных ширм. Остановился у двери молодого господина.       Прислонился.       Внутри тишина…       Он ждал с замиранием сердца, прислушивался…

      А за дверью было тепло, воздух в комнате хранил тепло двух тел, которые спали в обнимку, сбив простыни.       Чонин лежал на груди у Хосока. Глаза закрыты, дыхание ровное, тихое.       Спал…       Хосок проснулся уже давно. Он смотрел в потолок — туда, где шла трещина, но сейчас он её не видел. Он чувствовал тепло на груди. Вес омеги такой правильный и такой нужный ему. Руку, которая лежала поперёк его живота, и то, как тонкие пальцы, тёплые, касались голой кожи.       Он боялся дышать не потому что омега проснётся. Потому что боялся спугнуть то, что пришло само.       «Мой», — подумал он. И слово это отозвалось под рёбрами — больно, сладко…       Он медленно, очень медленно, поднял руку. Провёл пальцами по волосам Чонина — мягкие, спутанные, пахнущие мятой и сном.       Чонин пошевелился и придвинулся ближе, так, что нос уткнулся в яремную впадину, и дыхание его, тёплое, влажное, коснулось кожи.       — Мой капитан, — прошептал он во сне. Или проснулся, но не открывал глаз.       Хосок замер, прислушиваясь к мерному дыханию омеги.       Потом улыбнулся. Впервые за много дней. За много лет, может быть, не уголками губ, а всем сердцем. Глазами, которые стали влажными.       И обнял Чонина крепче. Прижал к себе так, чтобы между ними не осталось воздуха. Чтобы каждая клетка помнила: это есть.       Это случилось…       Чонин — его, а он — Чонина.       «Развод…»       Слово ударило под рёбра, и он поморщился. Страх, глухой и тягучий, — он поднимался откуда-то из глубины.       Чонин вздохнул во сне, и Хосок на мгновение замер, боясь, что тот проснётся. Но тот не проснулся. Только губы шевельнулись — без звука, чуть-чуть.       Хосок выдохнул.       «Развод, — подумал он. — Дадут ли?»       Вопрос повис в темноте под веками. Он перебирал в голове известные ему законы, обычаи, прецеденты. Всё, что знал за годы службы. Всё, что слышал в императорском дворце, среди старейшин, среди советников, которые шептались по углам о делах государства и крови.       Брак заключали ради союза Халинов и Дао. Брачный договор скрепляли двое.       Союз свершился. Десять лет. Неудачный — детей не случилось.       Теперь Намджун больше не император. Не правитель. Просто Ким Намджун, альфа, который передал трон нерождённому ребёнку Ким Сынмина.       Развод? Его не могут не дать.       Хосок перевёл взгляд на окно. Свет сквозь щели ставен падал на пол жёлтыми полосами — пыльными, неспешными. В комнате было тихо. Только тикали часы внизу. Только дышал Чонин.       «Они отпустят его, — подумал Хосок. — Без сожаления».       Он знал эту породу. Старейшины. Советники. Те, кто сидят в тени трона и перебирают судьбы, как чётки. Для них Чонин выполнил свою задачу. Десять лет достаточно. Народ Дао успокоен, союз скреплён, границы целы.       А детей нет — ну что ж, бывает. Виноватых не ищут. Просто отработанный материал.       Хосок стиснул зубы.       Слово было грубым. Чужим. И оно не подходило Чонину — этому светлому, уставшему омеге с глазами, которые выцвели от горя.       Материал. Пустая глина. Сосуд, который не оправдал надежд.       Для них он просто сосуд.       Император отрёкся, и Ким Минхо — новый сосуд, который интересует теперь их. Трон переходит к ребёнку, которого носит Ким Минхо под сердцем. Ребёнку, который, главное, должен родиться здоровым — альфа или омега, не важно. Важно, что он будет. Важно, что он скрепит новый союз.       Ребёнок Минхо, законного супруга покойного Ким Сынмина. Ребёнок, вокруг которого сейчас сплетут новую ткань империи.       А Чонин?       Чонин для них вчерашний день.       Хосок закрыл глаза.       «Он не нужен им. Никто из них не придёт и не скажет: останься, мы ценим тебя, твой род, твою верность. Нет. Они подпишут бумаги и забудут. Как забывают старый саварм, который истрепался и вышел из моды».       Он почувствовал, как внутри поднимается глухое, тяжёлое чувство. Не гнев. Скорее горечь. Она оседала на языке, на нёбе, на зубах. Хотелось выплюнуть, но некуда.       «О том, что Чонин способен понести, знают четверо».       Хосок перебирал в памяти имена, как чётки.       Чонин. Намджун. Сынмин. Он сам.       Четверо. Трое живы. Один мёртв, и мёртвые не говорят.       «Остальное — слухи».       Хосок открыл глаза. Взгляд скользнул по стене, по резной спинке кровати, по волосам Чонина, рассыпанным по его груди.       Старый лекарь, тот, что обследовал Чонина, будет молчать, потому что немота дороже. Такие знают цену словам. Гвардейцы, что были в Мраморном каньоне, ничего не знают. Видели только кровь.       Никто не знал правды.       Никто, кроме них троих.       «И пусть так и останется, — подумал Хосок. — Потому что правда — это узы. А узы — это ответственность».       Он погладил омегу по спине — медленно, от лопаток до поясницы, чувствуя под ладонью каждый позвонок, каждое ребро.       «Теперь их интересует только Минхо. Только его ребёнок».       Хосок знал, как это работает. Старейшины — старые лисы, которые заживо похоронили свои сердца где-то между свитками и государственными печатями. Они уже не видят людей. Они видят сосуды. Сосуд для наследника. Сосуд для союза. Сосуд, который можно наполнить или выбросить, если треснул.       Новый брак. Новый договор. Ребёнок Минхо и Сынмина скрепит союз с народом Дао по новой. Сынмин мёртв, но ребёнок жив. Ребёнок — это мост. Мост, по которому пойдут дальше.       А старый мост? Старый мост разберут. Аккуратно. Без лишнего шума. Бумаги подпишут. Чонина отпустят. И никто не обернётся.       «А если…»       Нет. Он не позволит.       Даже если для этого придётся сжечь всё, что он построил. Даже если придётся уйти со службы, бросить Сонъюн-Чон, взять меч и увести Чонина туда, где никто их не найдёт.       — Не позволю, — прошептал он, касаясь губами волос омеги. Почти без звука. Только выдох.       Чонин пошевелился и вздохнул. Придвинулся ближе.       Хосок замер закрыв глаза.       Пусть пока спит. Пусть не знает, о чём он думает. Пусть эта тишина продлится ещё немного.       А когда проснётся — они поговорят.       Обо всём.       О разводе. О будущем. О том, куда они пойдут, если двери Сонъюн-Чона закроются за ними.       Хосок не знал, как начнёт этот разговор.       Но знал одно.       Они будут вместе.       А остальное приложится…

***

      Снег шёл с самого утра. Мелкий, редкий, злой — он ложился на землю, и тут же таял в лужах, оседал на ветках голых деревьев и тут же исчезал. Джин-у стоял у окна, смотрел, как соги внизу сметают мокрую кашу с каменных плит. За спиной тишина покоев, которые были слишком большими для одного человека. Слишком тихими и слишком чужими.       Он не спал.       Вчера, после разговора с Минхо, его заселили сюда, и он долго сидел в темноте, глядя на огонь в камине. Думал. О Лиане, которого оставил в Цуки-Лин-Хае. О Тэдэо, который всё-таки оказался его сыном. О Минхо, который стал другим — жёстче, мудрее, холоднее.       Дверь скрипнула.       Джин-у не обернулся. Только по запаху — сладкому, цветочному — узнал, кто вошёл.       — Ты не спишь, — сказал Минхо.       — Не могу, — Джин-у повернул голову. — В этой постели слишком мягко. И тихо.       Он усмехнулся — криво, одними уголками губ.       — Я привык к качке…       Минхо прошёл к низкому столику, сел на подушку. Положил свиток на стол — тот самый, который Джин-у привёз от Лиана. Красная печать имперского ревизора на сургуче была сорвана.       — Я прочитал, — сказал Минхо. — Вчера. После того как ты ушёл.       — И?       — Расскажи мне подробно, что случилось.       Джин-у помолчал. Отошёл от окна, сел напротив. Взял в руки чайник, налил себе и Минхо, не спрашивая.       — Я попросился к нему на корабль, — начал Джин-у. — У меня были свои дела на материке. Мои суда стояли в порту, все с грузом. Начинался сезон штормов, я не успевал разгрузиться. А Лиан… он плыл с данью в Азултар.       — Ты знал его раньше? — спросил Минхо. Имя без фамилии, сорвавшееся из уст альфы, резануло ухо.       — Да. Имперский ревизор с красной печатью, кто его не знает? За кого ты меня принимаешь? Я, как и все, платил ему дань исправно, — с возмущением взглянул Джин-у на омегу. — Он согласился взять меня на борт. Я сказал, что ищу… — запнулся. — Что у меня есть дело на материке.       Минхо кивнул, слушал, не перебивал.       — Шторм начался внезапно. Небо было чистым утром. А к вечеру… — Джин-у покачал головой. — Я видел много штормов. Но такой… Он разбил корабль, как скорлупку.       Он замолчал. Пальцы его сжались на чашке — так, что побелели костяшки.       — Лиан стоял на мостике, когда волна накрыла нас. Я успел схватить его за руку, когда его смывало с палубы без сознания. Мы оба ушли под воду.       — Ты спас его?       — Нас выкинуло на берег, — поправил Джин-у. — У него был перелом. И лёгкие залиты водой.       — Ты нёс его? — в голосе Минхо не было вопроса — скорее тихое удивление.       — Он передвигался сам, — Джин-у поправил. — Омега с переломом, временами теряя сознание, шёл сам. Я лишь помогал ему, — Джин-у смотрел куда-то перед собой, полностью погрузившись в воспоминания. — Так мы добрались до ближайшей рыбацкой сторожки. А потом на лодке в Цуки-Лин-Хай. Там я нашёл лекаря, который умеет ставить кости.       — И он поставил?       — Да. Сверлил, пилил, скреплял, — Джин-у поморщился, будто сам чувствовал ту боль. — Я думал, он сломается, не выдержит.       Он поставил чашку. Посмотрел на Минхо.       — Он переживал не о ноге. О грузе. О дани, которая ушла на дно. Говорил, что это его ответственность. Что император… что император не простит потери. Что его казнят. Он в бреду повторял только это.       — Я не казню, — сказал Минхо. — Он имперский ревизор. Шторм — это не его вина.       — Ты знаешь, — Джин-у покачал головой. — А он? Он лежал с дырой в ноге и думал, что подведёт. Что опозорит свою печать.       Минхо смотрел на него. Видел, как меняется лицо Джин-у, когда он говорит об этом омеге — имперском ревизоре, который не боится штормов и переломов, который думает о долге, а не о боли.       «Вот оно что», — подумал Минхо.       Он не спросил. Не показал, что заметил. Только внутри, под рёбрами, что-то кольнуло — тихо, почти безболезненно.       — Ты предложил отвезти отчёт, — сказал Минхо.       — Да. У меня была причина ехать в столицу. Я сказал ему, что доставлю бумаги. Что император получит доклад из первых рук.       — Он согласился?       — Не сразу, — Джин-у усмехнулся. — Он хотел ехать сам. С переломанной ногой, представляешь? Я сказал, что это безумие. Что он загноит рану и потеряет ногу. А потом я уехал.       — Ты оставил его в Цуки-Лин-Хае.       — Да с лекарем, который присматривает за ним. И с приказом, чтобы выздоравливал, — Джин-у замолчал. — Он выживет. Я знаю. Он сильный.       «Он», — повторил про себя Минхо. «Он» — не «ревизор». Не «имперский чиновник». Просто «он». Как о близком.       Минхо отставил чашку и сложил руки на столе. Перешёл к делу:       — У тебя есть флот. Ты платишь дань. Твои суда ходят по Южным морям.       — Да, — Джин-у не отводил взгляда.       — Ты сказал, что занимаешься перевозками.       — И пиратством, — Джин-у усмехнулся. — Не будем делать вид, что империя не знает, кто я. Морской Дьявол — это не звание, которое дают за торговлю шёлком.       — Ты грабишь врагов империи.       — Я граблю всех, кто слабее, — честно сказал Джин-у.       Минхо пристально посмотрел ему в глаза:       — Империи нужен союзник на юге. Кто-то, кто знает море, кто не боится штормов, у кого есть корабли и люди.       — Ты предлагаешь мне стать капером Халингдао?       — Да.       Тишина.       Джин-у смотрел на Минхо. На его тонкие пальцы, сцепленные в замок. На кольцо регента, которое поблёскивало в утреннем свете — нефрит, золото, власть.       — А если я откажусь?       — Ты не откажешься, — спокойно сказал Минхо. — У тебя есть сын. Он здесь. Он хочет узнать тебя — или не хочет, я пока не знаю. Но если ты будешь вне закона, ты не сможешь дать ему ничего. Ни имени, ни защиты, ни будущего.       — Ты играешь на отцовских чувствах.       — Я играю на реальности, — Минхо не отводил взгляда. — Ты пират. Если бы ты не наткнулся на меня, тебя, возможно, уже бы повесили. А так ты вернёшь своё имя, чтобы дать его своему сыну. Тебя будут принимать с почестями во дворце, и ты сможешь навещать сына, — Минхо вздохнул. — Если, конечно, он нас с тобой захочет знать.       Джин-у стиснул челюсть.       — Что я получу взамен?       — Защиту. Легальный статус. Право заходить в любые порты империи. Долю с захваченных призов. И имя, которое не нужно скрывать.       — Ты хорошо подвесил наживку, — сказал Джин-у.       — Я не наживляю крючок, — Минхо покачал головой. — Я предлагаю сделку. Ты служишь империи — империя служит тебе.       — Ты изменился, — сказал Джин-у.       Минхо не ответил. Только усмехнулся — без радости, одними уголками губ. Оба замолчали. Каждый думал о своём. Жизнь их свела вновь, но совсем в другом качестве, как будто призывая к ответственности за ту их любовь. Как будто давала второй шанс исправить ошибки.       — Я подумаю, — сказал наконец Джин-у. — Это не только моё решение. У меня команда. Люди, которые доверяют мне.       — Спроси их.       — Я спрошу себя, — Джин-у покачал головой. — Я капитан. Решение за мной, но я несу ответственность за своих людей. И я должен быть уверен, что это не ловушка.       — Это не ловушка, — Минхо посмотрел ему в глаза. — Это шанс. Для всех. Для империи. Для тебя. Для нашего сына. Для Юн Лиана. Ты и твой флот будут ему опорой в Южных морях.       Имя Лиана повисло в воздухе.       Джин-у ни как не изменился в лице, но Минхо видел, как чуть расширились зрачки. Как напряглись плечи. Как пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак и расслабились.       «Так и есть… этот омега что-то значит для него».       Минхо ничего не сказал. Только внутри, где-то глубоко, вновь кольнуло.       — Хорошо, — сказал Джин-у. — Я подумаю.       — А теперь, — Минхо откинулся на спинку стула, — поговорим о нашем сыне.       Джин-у замер.       Слово «сын» ударило под рёбра — тяжело, как удар весла по воде.       — Нам надо пойти к нему и рассказать всё о нас. О тебе, — сказал Минхо. — Я говорил с ним вчера. Совсем немного. Он… — Минхо запнулся, подбирая слова. — Он растерян. Я не стал давить. Решил дать им время.       — Им? — переспросил Джин-у.       — Тэдэо не один. С ним приехал его будущий муж. Ковергард Чон Чонгук, — Минхо посмотрел на Джин-у. — Ты знаешь его?       Джин-у помолчал. Потом кивнул.       — Да. Мы знакомы, если можно так сказать.       Минхо вскинул бровь.       — Знакомы?       Джин-у вздохнул. Отставил чашку, сложил руки на столе.       — Кан Донсок подарил мне Тэдэо, как игрушку. Я не знал, кто он.       Минхо побледнел, но промолчал.       — Через несколько дней на корабле имперского ревизора во главе с Юн Лианом они выкрали Тэдэо. Я догнал их в море. Захватил корабль, — Джин-у говорил ровно, без эмоций. — Мы с этим альфой сошлись в бою и я победил.       — И? — голос Минхо был тихим.       — Я мог убить его, но видел, что он любит Тэдэо. По-настоящему, — Джин-у посмотрел Минхо в глаза. — За любовь не убивают. Поэтому отдал ему омегу и взял с него слово, что будет беречь.       Тишина повисла в комнате.       Минхо смотрел на Джин-у долго, не мигая. Потом медленно выдохнул.       — Ты знал, — сказал он. — Ты уже тогда чувствовал.       — Я не знал, — Джин-у покачал головой. — Я просто… не мог иначе. Будь на его месте любой другой омега, я бы поступил так же. Но что-то меня терзало… Эти глаза Тэдэо… Мне казалось, я видел их где-то, — Джин-у вздохнул. — Потом я вспомнил: это глаза твоего папы. И у меня закрались догадки… Может, мой ребенок не родился мёртвым… И я отправился искать его. А потом это кораблекрушение… и вот я здесь. Я и представить не мог, что встречу тебя тут.       Минхо кивнул. Встал из-за стола.       — Пойдём. Я отведу тебя к ним в покои. Надо поговорить в неофициальной обстановке с ними. Просто поговорить, без напряжения.       Джин-у не двигался.       — Святые небеса, как смотреть теперь ему в глаза, — выдохнул он.       — У нас нет другого выбора, — Минхо посмотрел на него. — Ты должен. Мы должны. Должны найти путь к сердцу нашего сына…