Mein kostbarer vogel Lumine

«Доктор, испытуемая Люмин находится вне зоны действия наших локаторов в течение 2-ух часов и 32 минут. Последняя активность: западное крыло лаборатории» Холодный роботизированный голос эхом разносится по непомерно большим помещениям констатируя об отсутствии информации о положении одного объекта из трех сотен существующих. Обычно колонки были покрыты толстым слоем пыли, так как доктор не терпит отвлечений во время музицирования со своей лучезарной возлюбленной. Это знают все, оттого немногочисленные работники, охваченные беспокойством, судорожнее поправляют складки на мрачных плащах, понимая, что настроение босса далеко от благосклонного. Его сокровище пропало — а что еще страшнее, сбежало само. Большие, отполированные до блеска пространства отражают искусственные зеленовато-болезненные источники света, подкрепляя общую атмосферу недоверия и тревоги. Но один человек, лорд среди теней, остается невозмутимым, гордо восседая в кожаном кресле. Скрытый под загадочной маской он смакует своим одиночеством, но ждет сладчайшего десерте в виде продуманной мести, созданной горячим разумом, когда он только узнал о побеге Люмин. И этот жаркий план неторопливо остывал, а мужчина дотошнее выдумывал коварные детали сладострастного ответа.  Его пальцы, тонкие, как стебель изящного растения, сжимают перьевую ручку со свирепостью, которая явно противоречит их утонченному виду. Под маской его неторопливого поведения вскипает медленно, но верно, котелок безрассудства и одержимости, подпитываемый отсутствием его ненаглядной душеньки. Сухие от жажды губы Дотторе сжимаются в тонкую непреклонную линию, нос презрительно вздымается вверх под разочарованный выдох, а ручка барабанит по столу подобно метроному, отсчитывая минуты и насмехаясь над пустой комнатой с покровительственным намеком на опоздание. Тем не менее, он выводит последние строки с той же неторопливой грацией, как будто выжидает своего часа. «Mein kostbarer vogel Lumine, Вчерашним днем ты цвела, как незабудка. Я лелеял тебя лаской и теплом, мы вдыхали один воздух и грезили о будущем.  Ты позволила мне вложить в тебя смысл, а я, словно глупый юнец, поверил твоим красивым речам. Теперь ты на воле — тебе совсем не больно. А я сгораю в этой темнице.  Считаешь ли ты это правым, птичка? Разве, если любишь, не нужно срезать перьев, чтобы остаться в гнезде с раненым возлюбленным?  Ты маленькая грешница, а я — твой дьявол. Ты искупишь свои грехи, и я отрежу тебе твои гадкие крылья так, как это сделала бы ты, будь я на твоем месте. Чтобы воспарить душой, нужно отказаться от тела, милая.  Я скучаю, мое сокровище, моя юная Люмин» Бумага, когда-то пустая, теперь несет отпечаток того рвения, присущего безумцу, каждая строчка отпечаталась в ритме сбитого сердцебиения, жаждущего вернуть то, что ускользнуло у него из-под пальцев. Дотторе мимолетно оглядывает проделанную работу и слышит отдаленные звуки борьбы.  «Любовь моя,» — щеки мужчины вспыхивают нежным румянцем, а уголки губ приподнимаются. Дотторе неторопливо выдавливает прохладный антисептик на руки, размазывает по ладоням с нескрываемой мягкой улыбкой и натягивает голубые латексные перчатки, не упуская возможности насладиться приближающимся сорванным голоском белокурого ангелочка с наверняка растрепанными волосками.  — Отпусти меня, ты, жалкий! Отпусти! — Безнадежный яростный стон оканчивает фразу, девушка бьется в стальных руках мужчин, ведущих ее в кабинет, — Уроды! Жалкие подобия!… Пощечина. Хлесткая пощечина впечатывает мужскую руку в чувствительную девичью кожу, на которой тут же проявляется багровый отпечаток. Мужчина судорожно сглатывает, кутаясь в плащ, отдирая руку в ту же секунду, а другой укоризненно шепчет первому, задирая локоть Люмин выше, отчего ее спину будто бы на две части изламывают: — Еще одно своевольное действие, и ты полетишь отсюда, как пробка игристого, — Он смотрит на охранника сквозь маски на их лицах, но точно знает, как у того пробежался табун мурашек по спине, — Ты, блять, знаешь, как он ревнив. Сколько за эту девчонку было истреблено? Вот именно…. Дальше они продолжают путь молча: даже Люмин лишь шмыргает носом, пока ее пухлые розовые губки нервно подрагивают то ли от холода, то ли от неизбежности встречи с «владыкой». Она полностью отпускает все попытки к бегству, оттого ее буквально тащут, как безвольную куклу. Тонкие оголенные ноги девушки, испачканные в болотной грязи и иле, тянутся по кафелю, оставляя за собой влажный след.  Картина настоящего бедствия: контрастность одеяний мужчин, облаченных в рабочие темные костюмы, скрывающие почти все участки кожи, кроме сильных шей, и оборванное шелковое желтое кимоно девы, что порядком истрепалось снизу. Впрочем, оно все так же подчеркивало стройность Люмин, акцентируя внимание на достаточно глубоком вырезе декольте: грация, скрепленная иступленным желанием — прямо то, что Доктор прописал. Доктор учтиво отодвигает стул, когда троица заходит в кабинет. Величественная фигура поднимается, мускулы на его плечах напрягаются, когда он устало разминает их, его голос звучит глубоким предупреждающим рокотом: — В следующий раз даже при всей неисправности вентиляционной системы я ни за что не открою ни одного окна, — Тянет каждое слово, краем глаза ловя сладкую дрожь в коленях Люмин. Девушка опускает голову, мотает ею недоуменно, пытаясь выкинуть из головы неудачу, но единственное, что приносит это — параноидальный страх, что Дотторе может догадаться о предателе в своих кругах. Его присутствие давит на виски, хочется провалиться в самые чертоги Земной коры, сгореть на Адском костре, что угодно, но точно не делить один раскаленный кислород на двоих! Мужчина ласково напевает какую-то мелодию, делая несколько пружинистых, игривых шагов вперед с кошачьей грацией хищника. — Оставьте нас, — мурлычет Дотторе соблазнительным рычанием, плотоядно скалится. Он облизывает нижнюю губу, когда сокращает расстояние между ними, наклоняет голову ближе к любимой, его взгляд сфокусирован на подрагивающих длинные ресницах Люмин. Внезапная волна гнева вспыхивает в нем, темная морщина прорезает его лоб. Яростный импульс. Грязь. ГРЯЗЬ. ГРЯЗЬ.  И этот чистейший ангел искупления превращается на глазах в истинное воплощение разврата. Ее светлые волосы перестают светить для Дотторе теплом, а превращаются в холодный блеск стали. Блевотно-желтого цвета ил на хрупких девичьих ногах медленно скользит вниз, подобно мерзкому слизняку. Он может простить ее за что угодно, но только не за грязь на своем теле. Мужчина стискивает зубы, эмаль скрипит под сумасшедшим давлением и ненавистно хрипит, собирая последние крупицы самоконтроля: — Тебе лучше извиниться, — От мягкого тона не остается и следа, он хватает рукой в перчатке подбородок девушки, запрокидывает ее голову, вынуждая посмотреть на него. Хватка настолько сильная, что кажется, будто челюсть рассыпается в песок. Люмин издает жалобный свист из-за прерывистого дыхания, морщится, но остается стоять на ватных ногах. Мир кружится вокруг, образ Дотторе фокусирует на себе внимание, но в остальном сложно понять, где находишься. Он наклоняется ближе, горячее дыхание опаляет кожу у губ: — Извинись, сучья птичка. Извинись за то, что посмела бросить мне вызов, за то, что посмела запятнать свое тело, — Другая его ладонь якобы невзначай начинает стряхивать грязь с ног в крайне пренебрежительной манере. Его губы касаются краешка ее уха, когда он шипит дальше еще тише и намного опаснее:  — Я бы мог отодрать тебя во все щели на этом грязном полу во всей той тине, что ты принесла. Раздеть тебя до гола, только для того, чтобы оставить везде мои отметины: от моих прикосновений, от моих зубов, от моей разрядки. Куда бы ты хотела, чтобы я кончил? Может, на твое наглое личико? Ооо, не смотри на меня так…. Я мог бы заставить тебя кричать до тех пор, пока твой голос не охрипнет, пока ты не начнешь молить о пощаде, которой ты теперь никогда не получишь.  Люмин толкает его в грудь, но мужчина не двигается ни на дюйм, лишь впивается холодными от латекса пальцами в бедро девушки, приподнимая ее нечеловеческой силой одной рукой над землей.  — Ты не можешь даже нормально вытереть с меня ил, а бросаешься такими словами, — Девушка хмурит бровки-домиком, наконец высвобождает подбородок из захвата, теперь пытаясь встать на землю, — Ты всего лишь закомплексованный психопат! — Дрянь! Багровые глаза Дотторе вспыхивают смесью гнева и похоти из-под маски: — Тебе пиздецки везет, что меня до чертиков заводит твое неповиновение, — Мужчина притягивает ее брыкающееся тело ближе к своему торсу, отчего Люмин ощущает бедрами его выпуклость на бедрах, усиленнее выбираясь из цепких лап, — Ты тупая или прикидываешься, будто не понимаешь, что я могу ввести транквилизатор, чтобы обездвижить твое тело, отделить сознание от физической оболочки, чтобы глумиться над тобой?  Он разворачивает ее, несет к столу и, не церемонясь, прижимает Люмин к нему, придавливая рукой ее поясницу, удерживая на месте. Девушка открывает рот, но, по необъяснимым для себя причинам, ощущает, как начинает гореть низ живота, как внезапно мелькают воспоминания о его толстом, сочащемся от смазки члене, перед ее ртом, во время прошлого наказания. «Да ты уже мне что-то вколол, иначе бы мне не хотелось поскорее…» — Думай только обо мне, — Дотторе откидывает золотистую ткань в сторону, сразу делая хлесткий удар по бледной ягодице Люмин, — Недопустима ни одна другая мысль во время того, как я буду тебя иметь. Второй удар намного мягче, почти сочувствующе Доктор утыкается носом в изгиб ее шеи, впитывая аромат роз и чего-то более терпкого, прижимается всем тело, из-за чего дышать получается только вполовину возможностей легких. Мужчина торопливо, с опаской стягивает с себя перчатки, откидывает их в сторону, совсем не глядя на них, но все-таки комок подступает к его горлу, когда он понимает, что возможно коснулся того, что было на одной перчатке. Ебучего органического осадка из болота. Благо его член сладострастно пульсирует, жмется сквозь ткань одежды к требующей внимания нижней части девушки и буквально изнывает от скованности, освобождая тревожные мысли из черепной коробки.  Дотторе эфемерно ведет указательным пальцем по изгибу спинки девушки, которая прерывисто выдыхает и что-то шепчет ему:  —П-Пожалуйста, не надо, прости меня, — Она жмурится, трясется, как осиновый листок. Никогда раньше он не позволял себе коснуться ее, максимум, что было — это ласки руками и ртом, но здесь Люмин ощутила, что его одержимость ею становится выше отвращения к грязи, а последняя буквально создавала этот обсессивно-компульсивный комок нервов, который жил фиксациями и желанием захватить человечество, — Я прошу прощения, умоляю… — Ах! — Девушка ощущает, как мужчина тянет ее за волосы, как перебирает горячими пальцами пряди, видимо, наконец пробуя на ощупь их не через перчатки. — Они такие мягкие, прямо как лен, милая, — Ухмыляется, любуясь образовавшимся на ее бедре отпечатке, — Ты бросила мне вызов, и ты не успела извиниться до того момента, пока я не решил окончательно сделать тебя своей. Он оставляет угрозу висеть в воздухе, молчаливое обещание боли и мучений, которые ожидают ее, Люмин дрожит, разрываясь между страхом и желанием, ее тело жаждет его прикосновений, в то время как разум восстает против его контроля. В конце концов, побеждает ее тело, ее губы приоткрываются, чтобы тихо, как в бреду, произнести: — Пожалуйста, — Хнычет, слыша, как ее голос отражается эхом в кабинете, — Сделай это быстрее. Губы Дотторе кривятся в жестокой улыбке. В ответ на прошептанную просьбу Люмин, правая ладонь ложится на набухшую грудь, обхватывая пальцами сосок и начиная играть с ним, то плотно сжимая, то шаловливо отпуская, крутя, как маленький шарик. Девушка скользит по столу, трется от охвативших ее ощущений, плюя, что несколько часов назад бежала сквозь плотный болотистый лес, цеплялась за тонкие ветки просто, чтобы увидеть мир без решетки. Пусть не увидит ее прошлая Люмин, пусть она потеряется в этом чертовом лесу, ведь сейчас она проигрывает сама себе. Ее трусики бесстыдно мокнут, а бедра предательски подрагивают, призывно касаясь горячего бугорка. Мужчина ответил толкается, но только дразня имитацией: — Умоляй о моем члене, — Внезапно движения прекращаются, до этого игривые пальцы отпускают сосок под разочарованный вздох Люмин, и даже то, что девушка движется им навстречу, не решает проблемы. Как неловко! До безобразия неловко, но, повернув к нему голову, она с помутненным от возбуждения взглядом бормочет с огромным усилием, так как тело уже не выносит таких мук, но и не выносит отсутствия ее тирана:  — Умоляю, — Колеблется, не понимая, что вообще говорить, краснеет и бледнеет одновременно, — Умоляю вставь в меня его, порви меня, сделай что-угодно, только уйми эту дрожь во мне. Да-да-да, это то, что так давно жаждал услышать больной мозг Дотторе, это та самая панацея, которая необходима ему. Оскал приобретает мягкость, которая была потеряна в начале, а правая ладонь вновь возобновляет поглаживания груди с большей силой. Левая рука касается белых намокших трусиков девушки, на пальце остается прозрачная слизь, но Доктор не морщится, а лишь сильнее жмет, чтобы больше почувствовать соки своей нимфы, которые для него словно целебный нектар, вызывая наконец первый слабый стон удовольствия.  — Хорошая девочка, — томно произносит Дотторе, — Ты так мило умоляешь, птичка. Я думаю, ты заслуживаешь награды за это.  Дотторе издает скомканный смешок, мрачный, порочный звук, от которого по спине Люмин пробегают мурашки. Его рука скользит вниз, чтобы собственнически сжать ее бедро, предвещая неминуемую развязку их драмы.  Он расстегивает ремень, звук кожи, скользящей по петлям, эхом разносится по комнате. Дыхание Люмин прерывается, сердце колотится в груди, когда она ожидает его следующего движения. Дотторе освобождает свой член от брюк, трусов, слегка обхватывает ладонью, отстраняет ткань трусиков девушки в сторону и начинает медленно водить головкой по половым губкам, особенно сильно давя на набухший клитор. Люмин скребет руками по деревянному столу, медленно, все же боязливо, толкается назад, ощущая невероятно горячую плоть. Ей ужасно страшно, даже в голове промелькает мысль попросить остановиться, но эти секундные томления прерываются резким толчком внутрь, отчего будто все рвется изнутри. Люмин вскрикивает, выгибается в спине, открывает рот, а слезы медленно стекают по щекам, скатываясь в изгиб шеи. Дотторе, останавливается, позволяет привыкнуть, гладит заботливо девушку по голове. Он толкается в нее вновь, его член растягивает сильнее ее, заполняет, как он и обещал. Люмин тише вскрикивает, не веря в то, что ее тело сжимается вокруг него, но теперь уже не так враждебно из-за слабой нотки эйфории. Удлиненные ноготки впиваются в полированное дерево стола. Дотторе, ощущая успокоившееся дыхание девушки, не может больше сдерживаться, тут же задает жестокий темп, врываясь в нее, его бедра и яйца шлепают по ее покрасневшем ягодицам, его пальцы впиваются в ее бедра достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Стоны Люмин наполняют комнату смесью боли и удовольствия, страха и желания. Она теряется в дымке ощущений, ее тело отвечает на его прикосновения, его контроль, его доминирование. Она принадлежит ему, полностью и бесповоротно, и она знает, что никогда не вырвется из его хватки. Ей это нравится, она стонет во все горло, закатывает глаза, теряется в сбитых толчках, а рваное дыхание и тихое рычание мужчины сзади заводит так, что и она сама толкается навстречу, задавая сумасшедший темп.  В этом темпе Дотторе хрипло шепчет: — Ты моя, Люмин. Моя, чтобы трахать тебя; моя, чтобы контролировать каждый твой шаг; моя, чтобы целовать каждый миллиметр тела; моя, чтобы любить, —Каждое его слово — жестокий толчок, буквально сорванный с петель. Он входит в нее сильнее, быстрее, его толчки становятся беспорядочными по мере приближения к оргазму. Тело Люмин напрягается, ее мышцы сокращаются, волны наслаждения накатывают сознание и глубокий стон пронзает комнату. Конечности пробивает легкая дрожь, а в голове словно все стирается в один момент и тут же появляется, но ее удовольствие не совпало с его — и пусть организм расслабляется, но она все еще бьется под его толчками, без волнения крича во весь голос. Несколько безумный толчков — Дотторе приходит к своей разрядке, он глубоко вонзается в податливое тело и выпускает горячее, тягучее семя, которое тут же полностью наполняет ее и вытекает, скатываясь по бездымным ногам. Мысли обоих исчезли, наверное, никогда ментально они не были так близки, как сейчас. Схожесть в этой минутной пустоте. Дотторе устало, но аккуратно наваливается на нее, своим весом вдавливая ее в стол, его горячее дыхание касается лопаток, синие пряди прилипают к потному лбу:  — Люблю тебя, Mein kostbarer vogel Lumine, до смерти люблю, — Мужчина ведет носом по изгибу позвоночника, но девушка лишь судорожно дышит, пытаясь прийти в себя и осознать, какой ее следующий план. Дотторе мягко обнимает ее, ложится рядом, снимает маску и открывает вид на свое лицо. Их взгляды встречаются, но в ее глазах он не видит ничего, кроме отсутствия: — Дорогая, хочешь чаю? — Он кротко улыбается, оглядывая ее сонливые медовые омуты, притягивая еще ближе и кладя на свою грудь голову Люмин, — Мы научимся любить друг друга. «Она не хочет чая,» — и лишь одна рыжеволосая голова, приложенная к двери, ведущей в кабинет Доктора, нервно кусала губы до крови, теряя, капля за каплей слезы: «Она не хочет твоего ебанного чая». Ему было все равно на оборачивавшихся работников лаборатории, которые быстро теряли интерес к его персоне, единственное, что гложило бедного мужчину: неудавшаяся попытка побега Люмин и последовавшее за ней наказание. И с этим следовало незамедлительно что-то делать.