Mein kostbarer vogel Lumine

Люмин резко просыпается, ее тело слабеет, робея от пережитого кошмара. Мягкое искусственное пение соловьев из колонок и фальшивые лучи света только усиливают ее дезориентацию, стирая грань между реальностью и ее несбыточными мечтами.  —Guten Morgen, meine Liebe , — одержимый, хриплый мужской голос шепчет пугающе на ухо, опуская жаркие губы на артерию на шее, чтобы почувствовать ритмичное биение, — Что снилось падшему ангелу после грехопадения?  Девушке не хочется верить, давление поднимается, непрошеные слезы сами по себе скользят по щекам. Ей хочется кричать, отвергать реальность, которая надвигается на нее. Но Дотторе все так же любезно рядом, его руки нежно, но уверенно ложатся ей на плечи, заключая в объятия, которых она одновременно жаждет и боится. В его руках Люмин чувствует себя одновременно и в безопасности, и в ловушке. В безопасности из-за тепла, уюта и физической зависимости: от его крепких жарких рук, твердого торса и испепеляющих поцелуев. В ловушке, потому что она знает, что мужчина, так бережно обнимающий ее, - ее хозяин, ее мучитель, ее одержимость. Она теряется в догадках: хочет ли оттолкнуть его или вцепиться посильнее, выпустить коготочки и сидеть так, как дикая кошечка, нуждающаяся в заботе. Его вопрос повисает в воздухе, давя на нее тяжестью, которую она не может игнорировать даже под успокаивающими поглаживаниями лопаток. Что снилось падшему ангелу после грехопадения? Люмин не знает. В тревожном дреме после того, как он заявил на нее права, она была свободна, парила высоко над облаками, пока огненно-рыжий коршун с холодным глубинно-синим взглядом не вцепился в нее. Разрывая тонкую лебединую кожу в кровь. Точно! Мир схлопнулся до размера атома, а после мгновенно увеличился, разросся с колоссальной идеей. Люмин положила ладонь Доктору на запястье, ведя боязливо пальчиками вверх. Она продолжает биться в удушающей хватке питона. Наивно. Дотторе предупреждающе рычит, напоминая о звере, сидящем в нем. Маска не передает сердитого света в бордовых радужках. Он не глуп, чтобы не понимать манипуляций. — Ангел хочет больше сна, — Девушка не узнает своего звонкого юного голоса, который стал покорным и тихим, почти молящим, — Мне сложно засыпать физически.  Они сидят на огромной постели, с тысячами различных подушек, в белых простынях (очевидно, чтобы сразу заметить хотя бы мельчайшую пылинку). Мужчина уже одет в новую, чистую, но пахнущую хлоркой из-за постоянной дезинфекции, темно-пурпурную пижаму с готическими узорами, а девушка в светлой ночной рубашке, едва прикрывающей бледные бедра с посиневшими синяками.  — Введи мне снотворное, прошу тебя, — Голос обрывается, хочется сказать "милый", "дорогой" но все естество противится элементарной фикции, —… Дотторе. — Мне нравится, когда ты кричишь мое имя. В тишине слабо различаю твой голос, — зло ухмыляется мужчина, кладя белобрысую головку девушки себе на плечо, гладя успокаивающе ее голову, — Я убаюкаю тебя, дорогая. И действительно, совершенно неожиданно его грубые, мужественные черты лица округляются, а губы приоткрываются, чтобы  замедлить свое дыхание. Он даже выглядит почти… безопасно. Одной рукой упирается локтем в подушку, чтобы наблюдать за очаровательным личиком возлюбленной, за ее волнением; а другой — играется заботливо с мягкими прядями волос. — Нет, - настаивает Люмин, ощущаю, как его пальцы продолжают с особым трепетом массировать кожу головы, — Мне хочется отдохнуть, но в моей голове тысячи мыслей.  — Озвучь каждую. Выпусти их, Люмин. Позволь мне услышать твои самые мрачные мысли.  Люмин качает головой, ее голос дрожит, когда она признается: — Они ужасны, - умоляет она. И действительно, кажется, словно тысячи параноидальных шепотков напевают мрачные арии, и лишь один низкий голос, который сразу навевает воспоминания о подснежниках, неустанно твердит: «Действуй».  — Не могу… Они… Они ужасны, мне больно, — Большие карие глаза падают в изгибы одеяла, облегающего подтянутое мужское тело, кажется, Дотторе расстраивается, — Введи в меня снотворное, прошу тебя, милый. Боже, как трепетно сжимается сердце мужчины, не знавшего тепла всю свою жизнь, как сокращается поток мыслей и один взор — один взор цепляется за такой родной и любимый образ. Дорогая моя Люмин, знакомо ли тебе это? — Хорошо. Девушка удивлено вздрагивает, взглядывая в искренне добрую улыбку Доктора. До последнего момента она не верила в мнимую победу. — Очень хорошо, — соглашается он мягким тоном, — помни, мы еще встретимся с этими мыслями, мой драгоценный экземпляр. И я буду здесь, чтобы помочь тебе, направить тебя, показать тебе красоту во тьме, от который ты так рьяно бежишь.  Мужчина вальяжно протягивает ладонь к прикроватной тумбочке, берет с хирургического подноса шприц, наполненный мутной жидкость. Презрительно оглядывает его, бьет ногтем по стеклу. Люмин заглатывает ставшую густой слюну, кутаясь сильнее в одеяло, пусть и мурашки все равно проходятся по коже: «Лучше не думать, почему у кровати лежит профессиональный набор врача-садиста».  — Готовь ручку, это небольно, как комарик укусит, — Тихо хохочет мужчина и впрыскивает жидкость в организм девушки через тонкое запястье. Люмин даже не морщится, зная, что сейчас ей предстоит важный диалог. Люмин закрывает глаза, тяжесть ее мыслей начинает спадать, сознание пьянеет, готовясь к отдыху, а некая магическая жилка бьется сильнее. Погружаясь в сон, девушка вздрагивает, будто ощутив падение, но ее храбрый защитник лишь целует ее в лоб, сильнее прижимая к себе: — Сладких снов.

***

Сон — как сумасбродное телешоу 80-ых из толстых, громоздких телевизоров-квадратов. Такой же ненастоящий, словно придуманный кем-то другим. Сознание к девушке возвращается в сыром, темном подвале. Воздух тяжел от затхлого запаха влажной земли и плесени, гнетущая тишина нарушается только отдаленным стуком воды о камень. Люмин обнаруживает, что стоит на потрескавшемся бетонном полу, по ее коже бегут мурашки, будто говоря, что это не обычная рефлексация мыслей, а холод проникает сквозь одежду. Стены голые. Впереди высокая дверь, ее металлические петли стонут, словно в знак протеста против длительного неиспользования. Она неохотно открывается, впуская внутрь высокую фигуру: — Невыносимо видеть, как он трогает тебя, — Голос срывается на крик, юноша идет безумным шагом, кивает головой зло, плюя каждое слово, — Я убью его! Как только я получу ту силу, я сотру его в порошок. Рыжие волосы вьются, пот стекает с нахмуренного лба, а глаза мечутся по пустой комнате, фокусируясь на образе девушки, что прижимает к себе колени не из страха, а скорее для того, чтобы на секунду согреться:  — Ты еще и позволила ему касаться тебя, — Он открывает рот, саркастично приходится кончиком языка по нижнему ряду зубов, — Позволила трогать там, где должен был трогать тебя я. Люмин знает, что эта реальность держится только за счет нее и еще одного создания, которое спит глубоко в недрах ее разума: — Спасибо, что предусмотрел вариант со снотворным, — Она не улыбается, эмоций не осталось, — Дотторе на секунду замешкался, но все же ввел это снадобье, поэтому мы и тут. Слишком он доверчивый для перспективного Доктора. Я перестала чувствовать твое присутствие и положение почти сразу, как меня поймали. Магическая связь угасла. Юноша подходит до ужаса близко, совершенно не стесняясь того, что девушка сидит в той же открытой сорочке. В каждом его жесте читается огромное пренебрежение, злость и глубокая обида:  — Мы все равно связаны до наступления перерождения, — Тарталья шаркает носом ботинка у колена Люмин, наклоняя голову в бок и щурясь, — Ты, блять, стала самой большой обузой в нашем плане.  Люмин хмыкает, ответно язвя: — Простите, я не думала, что меня захотят принести в жертву на Алтаре, совсем не сообщив об этом, а тем более я не планировала связывать себя с кем-то вроде тебя, — Девушка встает. Она намного ниже парня, что суетливо сжимает и разжимает кулаки, но ей известна текущая в ее венах тайная сила, жаждущая пробуждения. — Ты бы осталась жива. Подумаешь, лишилась бы воли, тебе вроде такое нравится, а? — Рыжеволосый цедит это сквозь зубы, опуская голову на уровень с Люмин, — Связывание там, ошейник, цепь.  Их взгляды встречаются, но искры нет. Только злость и потребность. — Ты бы сдох на моем месте. — Я не позволил бы себя осквернить тому, кто мне мерзок. Атмосфера давит на ребра, сжимает кости, но эти два героя держатся. Предавшие друг друга, скрепленные каким-то жутким планом, но все еще живые. — Что мне делать, Чайльд? — Девушка умело пользуется его уязвимостью, впрочем, ей это разрешено, — Тебе ведь не нравится, когда забирают то, что должно было остаться тебе? Юноша чертыхается, желая схватить эту девчонку за руку и заставить отвечать на коленях, но колеблется, зная, насколько их магическая связь хрупка сейчас и любое движение может нарушить контакт:  — Тебе нужно пробудить его.  — Как? — Люмин непонимающе качает головой, бледнея от осознания сложности, — Тогда, во время ритуала, мы допустили большую ошибку. — Значит, так и должно быть, — Тарталья мрачнеет, ни следа от импульсивности, лишь осознанный холодный взгляд, устремленный прямо в душу девушки, — Значит, только ты и сможешь возродить его… Внезапно стены начинают плыть, девушка вскрикивает, хватаясь за голову, а Тарталья, будучи ужасно обиженным, оскорбленным, все же обнимает ее, опускает голову в ее волосы, целует в макушку и прячет предательские слезы: — Прости мое бессилие… Я так тебя лю… *** — Доброе утро, моя дорогая, — Люмин ощущает, как трясется ее грудь при каждом толчке, как сдавливают ее ребра цепкие пальцы, впиваясь в кожу. Мужчина размеренно поднимает и опускает ее тело на свой член, вызывая сдавленные стоны девушки. Люмин запрокидывает голову назад, вновь давится стоном, — Прости, не смог сдержаться при виде такого невинного котенка. Голос мужчины полон похоти, в его словах слышится жестокое удовлетворение хищника, поймавшего свою добычу. Тело Люмин выгибается дугой, ее лицо краснеет от неожиданной смеси боли и удовольствия. Ее ногти царапают твердую грудь мужчины, а бедра поднимаются и опускаются под контролем цепких рук мужчины. Ее киска сжимается вокруг его члена с каждым толчком сильнее, сочась смазкой. Дотторе вновь без маски, его лицо идеально бледное, будто он не устает от быстрых действий в отличии от возлюбленной. Волосы его все так же собраны в идеальную укладку, а губы сложены в пошлую ухмылку, только кадык иногда вздрагивает во время особо глубоких толчков: Он наклоняется вперед, как бы еще сильнее усаживая девушку на себя, вызывая громкий стон. Его губы касаются ее уха, когда он остервенело рычит:  — Ты моя, Люмин. Я могу брать все, что считаю нужным. И ты примешь это, потому что ты жаждешь меня так же сильно, как и я тебя.