Mein kostbarer vogel Lumine

      Комната задрожала, будто сам воздух взвыл от ярости и напора. Люстры закачались, бросив на стены судорожные тени, а стеклянные колбы с реагентами разбились в такт глухому гулу, прокатившемуся по лаборатории. Стоило раздаться крику умирающего охранника в коридоре, как Люмин вцепилась в край ближайшего стола, её пальцы побелели от напряжения — где-то внизу, под толщей бетона и стали, рождался взрыв. Не огненный, а жидкий — волны гидротоплива, разрывающие металл, как бумагу. Стены вздрогнули, но Дотторе не оторвал рук от её талии. Его пальцы, за секунду до этого нежно скользившие по шёлку платья, вдруг впились в ткань, прижимая возлюбленную к себе. Лабораторию заполнил рёв — не человеческий, а звериный, вырвавшийся из глотки Тартальи вместе с волнами водяной магии, разрывавших толстые бетонные стены как куски ваты. Дверь рухнула, и в проёме возник он: рыжие волосы слиплись в кровавые сосульки, глаза — два аквамариновых шторма, лишённых разума. Он дышал полной грудью, словно ощущал, что каждый шаг, принесенный им, будет творить хаос. Будет творить ужас. Он облизнул нижнюю губу, досадно хмыкнув. — Ты думал, спрячешь её за своими стерильными стенами? — Тарталья бросился вперёд, клинок из воды расщепился на осколки, каждый — с гранями как тонкие бритвы-клычки пираний. Он будет кусаться, он будет грызться, ох, вы уж поверьте. Взгляд голубых глаз сфокусировался на фигуре Люмин, что начинала плыть в глазах. У него буквально текли кровавые слезы. Дотторе бестактно толкнул Люмин за спину, его голос звучал спокойно, будто тот диктовал протокол эксперимента, который слегка вышел за пределы допустимой погрешности, не более одной тысячной процента: — Отойди к шкафу, Vogel. Сейчас будет... неопрятно. Первый осколок вонзился ему в плечо. Второй — в бок, разрезая плащ, но не кожу. Дотторе даже не дрогнул, лишь прищурился, вычисляя траектории. Третий осколок он поймал голой ладонью, кровь брызнула на перчатки, но его губы кривились в улыбке: — Примитивно, Тарталья. Ты всё ещё пытаешься впечатлить мою даму фарсом? — ОНА НЕ ТВОЯ! — рёв заглушил звон стекла. Осколки закружились смертельным роем, но Дотторе уже стоял перед Люмин, его плащ развевался как щит, закрывая ее фигуру, ведь осколки разбитых колб взвивались вверх под невероятными водяными струями, направляясь бездумно в сторону Доктора и Люмин. Казалось, что магия не слушается Татрталью и лишь поливает тех отчаянием и болью, сгноенных глубоко в сердце. — Не смотри, — прошептал он ей, закрывая её глаза ладонью, а сам прикрыв веки, ощущая, как особо острые осколки впиваются в мышцы. Запах антисептика смешался с железом крови. — Это скоро закончится. Люмин задрожала — не от страха, а от чего-то глубже. Его пальцы на её веках были нежны, как в те моменты, когда он поправлял ей волосы после «сеансов». Где-то впереди хрустели кости, рвалась плоть, но он не издал ни звука. Почему он не атаковал в ответ? Почему он просто стоял? Люмин хотела разрыдаться, упасть на колени и умолять, чтобы это все закончилось. — Слабая плоть... — Тарталья выдохнул где-то совсем близко, клинок вонзился Дотторе в живот. Доктор кашлянул, тёплая струйка крови оросила его шею. Мужчина смотрел с определенной добротой, как кровь стекает вниз по его слабеющему телу. Его голос дрогнул, но остался тёплым, почти ласковым: — А всего лишь-то не стоило открывать окно. Тело переставало слушаться, но он уверен сел на колени, насколько позволяли покидающие силы, всё ещё прикрывая её собой. Осколки торчали из его груди как сотни тысяч кристаллов, как струны разбитой арфы его грубой любви. Люмин рванулась к нему, но он слабо оттолкнул её: — Не трогай. Это... грязно. Тарталья выплюнул в сторону, откинув кинжал в сторону, шагнул вперёд, струи воды наконец стали исчезать. Его рука схватила Люмин за запястье, но она вырвалась, упав рядом с Дотторе. — Зачем? — её шёпот разбился о тишину, она приложилась головой к его груди, а Дотторе положил кровавую ладонь ей на голову, видя как блондинистая макушка становится багровой от его крови. — Mein kostbarer vogel... Ты... должна летать... — Его глаза потускнели, губы шевельнулись в последней улыбке: — Süße Träume. Рука бездушной марионеткой упала на пол. Тарталья тяжело дышал, как зверь в капкане, таща Люмин к выходу. Она сопротивлялась, царапая его кожу до крови, но её взгляд оставался прикован к телу на полу. К синему локону, утонувшему в луже, к осколкам, что всё ещё звенели в ее ушах, словно играли реквием. — Он мёртв! — Тарталья тряс её, вода с его лица смешалась с её слезами. — Ты свободна! Мы закончим то, что начали. — Свободна?! — её смех превратился в рык. Люмин рванула руку из его хватки, пальцы впились в его запястье, оставляя кровавые полумесяцы. — О какой свободе можешь говорить ты, тот, кто смел подвергнуть меня смерти ради получения силы? Тарталья отступил на шаг, лицо исказилось от боли — не физической, а той, что грызла его изнутри годами. Его голос сорвался в шёпот, а ладони задрожали, ему просто хотелось обнять ее и утонуть в тепле, а не смотреть, как краснеют ее заплаканные глаза: — Прекрати, — он отвернулся, внезапно плотно прижав к себе, так, что она ощутила смесь озерной свежести и металлический оттенок крови. — Ты хотел заменить один ошейник другим, но только под предлогом того, что всего лишь освобождаешь, — она перебила, слезы катились по щекам, но голос продолжал дрожать под напором боли, — Дотторе хотел моё тело, а ты — душу. А в итоге... Вы оба разорвали меня по кускам! Она метнулась к столу, схватив бронзовый штатив — тяжёлый, холодный, с острыми углами, пахнущий формалином. Тарталья протянул руку, гидротопливо заклубилось вокруг пальцев, но он не атаковал, только мерцали обещанием голубые глаза. — Я люблю тебя, — опасно произнес он, и это прозвучало как приговор самому себе. — Глубоко и безвозвратно. С момента нашей первой встречи. С самой первой секунды. И если я убью тебя, то тут же закончу жизнь сам, но я не позволю тебе совершить очередную ошибку. — Любовь? — Люмин замахнулась, штатив дрожал в её руках. — И твой рот еще может произносить это слово? Она ударила. Штатив обрушился на его плечо с глухим стуком, Тарталья не повел и бровью, только с особой яростью отбросил штатив в сторону, вырвав его из рук, словно ему это ничего не стоило. Он держался. Держался из последних сил, чтобы просто не заткнуть ей рот и не понести туда, где они смогут забыть об этом, как о страшном сне. — Сейчас ты сделаешь глубокий вдох и выдох, и мы уйдем отсюда. Вдвоем, — Он попытался слабо улыбнуться, но гематома на щеке болезненно отозвалась, — Ты и я. — Нет, — истерично хохотнула она, надувая губки в жесте сарказма, — сейчас ты упадешь на колени и будешь извиняться. Извиняться за то, что втянул меня во все это, за то, что подверг опасности, за все то, что происходило со мной здесь и за... Скарамуччу. На последнем слове она судорожно взглотнула и блеск тоски скользнул по ее лицу, но она молчала, ожидая его действий. Тарталья - великий и устрашающий юноша, что никогда в своей жизни не позволил бы кому-то командовать собой внезапно сжал зубы и встал на одно колено, будто желая сделать предложение. Мысли мешались в его голове, он не понимал, почему продолжает идти на поводу. Хотелось уже наконец счастливого финала, но Люмин ждала. А он молчал. Молчал, давя челюстями друг на друга с непозволительной злостью. Люмин опустила руки, слезы падали на пол, смешиваясь с кровью того, кто испустил свой последний вздох несколько минут назад. Голос её треснул: — Уйди. Пока я не решила, что с тобой сделать. Он посмотрел на неё — на сломанную, но не согнувшуюся, на девушку в разорванном платье с цепью-ошейником. — Я вернусь, — прошептал он, исчезая в водовороте, внезапно жестоко улыбнувшись, махнув ладонью так, будто для него это мало значило, — И ты будешь умолять меня о прощении и, может быть, только может быть, я прощу тебя и позволю быть со мной. — И еще, — Перед тем, как исчезнуть в водовороте, он наморщился, — если ты не хочешь бегать по лесу и искать меня, то лучше просто плюнь на какую-то гордость, возьми меня за руку и идем. Люмин осталась одна, демонстративно попрощалась пальчиками, кусая губу. Когда водоворот исчез она еще несколько секунд махала пустоте, пока ее грудь начинала судорожно подниматься и опускаться от подкатывающих слез. Люмин прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить рыдания, но сквозь пальцы пробивался смех — горький, безумный, освобождённый. На полу, среди осколков, лежала маска Дотторе. Девушка подняла её, ощутив под пальцами трещину. Прошлась ноготочком по ней. Где-то в глубине лаборатории замигал аварийный свет, а в тишине прозвучал щелчок — камера наблюдения повернулась в её сторону. Из динамиков раздался хлопок, словно кто-то запустил запись аплодисментов. Затем — голос, ледяной и сладострастный, знакомый до мурашек: — Bravo, meine vogel! Люмин резко обернулась. Стена с камерами наблюдения раздвинулась, как занавес, открывая скрытый лифт. Из него вышел он — Дотторе, безупречный в новом костюме цвета ночной грозы, без единой царапины. Его маска сверкала, как только что отполированная, а в руке он держал розу, лепестки которой были сделаны из тончайшего стекла. — Спектакль вышел превосходным, не находишь? — он игриво подбросил розу, поймав её за шипы. — Актёр второго плана, — кивок в сторону тела «Дотторе» на полу, — немного переиграл, но твоя финальная сцена… мм, шедевр. Люмин отступила, натыкаясь на стол. Очередной штатив снова оказался в её руках — на всякий случай. — Ты… мёртв. Я видела… — Видела то, что я позволил, — Дотторе щёлкнул пальцами. Тело на полу вздрогнуло, кожа начала пузыриться, превращаясь в прозрачный гель. Через секунду на месте «трупа» лежала лишь лужа биоматериала и металлический каркас. — Клон. Версия 4.7. Создан для… хм, скажем так, проверки твоей привязанности. Он подошёл ближе, не обращая внимания на направленный на него штатив. Его пальцы скользнули по её запястью, снимая цепь с шеи как ненужный реквизит: — Сыграла потрясающе, в нашем уютном камерном театре ты будешь проводить выступления только для меня одного. — Зачем… зачем всё это?! — Люмин ударила его штативом в грудь, не так, как Тарталью, но весьма сильно, но он лишь рассмеялся, ловя её руку. — Чтобы увидеть, как далеко зайдёт Тарталья. Как глубоко ты нырнёшь в свою ярость, — он прижал её ладонь к своему сердцу. Под тканью пиджака что-то жужжало, ритмичное. — И чтобы напомнить: свобода — это иллюзия. Даже он, — взгляд на дверь, где исчез Тарталья, — играет по моим нотам. Люмин вырвалась, слезы снова подступили, но теперь от бессилия. Он предвидел всё: её побег, ярость, даже удар штативом, который скорее всего оказался так же удачно подставлен для ее "импровизации". — Ты… сумасшедший… — О, нет, — Дотторе наклонился, поднимая с пола разбитую маску. Аккуратно, как хирург, — Я реалист. И теперь ты знаешь: даже если убьёшь меня, я вернусь. В новом теле, новом плане… с новым нами. Он повернулся к выходу, поправляя перчатки. Голос его звучал как колыбельная: — А пока… отдыхай. Завтра начнётся акт второй. И поверь, — он обернулся, подмигнув, — там будет намного веселее. Лифт закрылся. Люмин осталась с осколком маски в руке и тихим гулом в ушах — то ли от шока, то ли от надвигающейся бури.