Mein kostbarer vogel Lumine

      Когда первые лучи рассвета пробились сквозь занавески, отбрасывая теплый свет на растрепанную кровать, Дотторе лежал рядом с Люмин, его грудь медленно поднималась и опускалась в такт спокойному дыханию. Он повернулся к ней лицом, и его обычно холодные глаза смягчились, скользя по ее чертам, словно пытаясь запечатлеть каждый оттенок ее кожи, каждый блик в ее глазах. Purer Charme! — пронеслось у него в голове с иронией, но отрицать ее очарование он не мог. Медленно, с непривычной для него осторожностью, он протянул руку — пальцы слегка дрожали, будто тело сопротивлялось этой неестественной нежности. Он откинул прядь волос с ее лба, и его пальцы задержались на щеке, едва ощутимо касаясь, словно боясь оставить след. След своей грязи, никчемности, злости, спрятанной внутри. — Ты восхитительна, — прошептал он, голос звучал непривычно низко, почти искренне, если бы не легкая хрипотца, выдававшая привычную расчетливость. — Когда я вижу тебя такой, после нашей страсти, что-то во мне пробуждается. Чувство, которое я не осмелюсь назвать, но оно притягивает меня к тебе, как мотылька к пламени. Люмин не покраснела, лишь чуть сильнее сжала губы, не отводя взгляда. Она знала, насколько опасно верить его словам, но его прикосновения, вопреки разуму, заставляли кожу гореть под ними. — Ах, если бы ты верила мне, то поняла бы, — он опустил ладонь ей на грудь, холодную и тяжелую, как металл. — Что я бы отдал жизнь за тебя. Но этот миг нежности исчез так же быстро, как и появился. Его улыбка стала игривой, почти хищной, а в глазах вспыхнул знакомый опасный блеск. — У меня есть подарок для тебя, моя дорогая, — объявил он, приподнимаясь с кровати. Люмин встала на локтях, с любопытством вытянув шею, когда он достал с пола фиолетовую бархатную коробку. С театральным жестом он раскрыл ее, демонстрируя роскошное платье — бордовое, с золотой вышивкой, переливающейся в утреннем свете. — Встань, — мягко приказал он, помогая ей подняться. Его руки скользнули по ее талии, задержавшись на мгновение дольше необходимого. Он помог ей надеть платье, пальцы скользили по ее коже с нарочитой медлительностью, будто наслаждаясь каждой секундой. — Позволь мне, — прошептал он, горячее дыхание обжигало ее шею, пока он застегивал молнию, притягивая ее чуть ближе, чем нужно. В зеркале их отражение казалось почти совершенным — она в сияющем наряде, он за ее спиной, улыбающийся так, словно уже знал, как именно это платье с нее снимет. Не умаляя рассудительной способности Дотторе, скажем, что скорее всего это все же было продумано. Люмин подошла к зеркалу, и её дыхание на миг замерло. Платье облегало её фигуру с такой точностью, будто было соткано из самой тени — бордовый шёлк переливался, как крылья феникса в огне, а золотая вышивка мерцала причудливыми узорами, напоминающими перья экзотической птицы, застывшей в полёте. Каждый стежок, каждый бисерный блик складывались в живую картину: казалось, будто по подолу струились витые ветви, а среди них, в изысканном танце, порхали крошечные птицы из самоцветов — сапфировые колибри, рубиновые соловьи, изумрудные попугаи. Она невольно коснулась выреза на груди, где ткань расходилась оперением, готовым раскрыться для взмаха. В зеркале отражение казалось нереальным — будто она сама превратилась в ту самую мифическую птицу, пойманную в золотую клетку этого наряда. — Спасибо, — тихо бросила она, не отрывая взгляда от своего двойника в зеркале. Голос звучал ровно, но пальцы слегка сжали складки ткани — то ли от восхищения, то ли от осознания, что этот подарок слишком идеален, чтобы не таить в себе подвоха. За её спиной раздалось резкое шуршание. Дотторе тер ладони антисептиком, его пальцы методично скользили друг о друга, будто стирая невидимую грязь. Запах спирта резко врезался в воздух, перебивая даже тонкий аромат её тела, натертого эфирными маслами перед сном. — О, не благодари, — проронил он, не поднимая глаз от своих рук. Губы растянулись в улыбке, но в ней не было тепла — только холодное любопытство учёного, наблюдающего за реакцией подопытного. — Просто подумал… как же прекрасно будет смотреться на тебе что-то столь же редкое, сколь и ты сама. Его взгляд скользнул к её отражению, задержавшись на вырезе платья, где бился пульс. Антисептик капнул на пол, оставив прозрачное пятно. — В конце концов, даже самую дикую птицу можно приручить… если подобрать правильную клетку. Люмин еще стояла, завороженная собственным отражением, когда за спиной раздался мягкий шелест латекса. Дотторе натягивал тонкие перчатки, каждый палец вставал на место с едва слышным щелчком. Его глаза горели странным, почти болезненным блеском — как коллекционер, наконец заполучивший редчайший экспонат. — Это еще не все, — прошептал он, и голос его дрожал от сдерживаемого возбуждения. Из кармана он извлек шкатулку черного дерева, открыл ее с демонстративной медлительностью. Внутри, на бархатной подушке, лежало колье — не просто украшение, а настоящее чудо ювелирного искусства. Тысячи крохотных жемчужин, каждая не больше булавочной головки, были собраны в причудливый узор, напоминающий то ли паутину, то ли крылья стрекозы. Он подошел вплотную, и Люмин почувствовала, как латекс его перчаток скользнул по ее шее, холодный и чуть липкий. Его дыхание участилось, когда он застегивал замочек — пальцы дрожали, но двигались с хирургической точностью. —Вот так... Но на этом он не остановился. С торжествующим блеском в глазах Дотторе достал тонкую цепочку — такую же изысканную, как и все, что он выбирал. На колье было крошечное колечко, почти незаметное среди жемчужного сияния. Он зацепил за него цепь, аккуратно, даже слегка приоткрыв контур своих точеных губ. —Совершенно, — прошептал он, отступая на шаг и любуясь картиной. Цепь свисала с ее шеи, мерцая в свете, а он держал ее конец в руке, словно поводок. Его пальцы сжали металл так крепко, что перчатки издали снова странный звук. — Мое сердце начинает биться сильнее от твоей покорности, ожидать ли мне подвоха, птичка? — голос его звучал хрипло, почти надрывно, как молитва перед искуплением. Он провел ладонью, словно стирая несуществующую пыль на цепочке, одержимый потребностью в стерильности даже в этот момент. Люмин чувствовала, как цепь натягивается — совсем чуть-чуть, едва ощутимо. Не достаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить: этот подарок — тоже часть его коллекции. И он никогда не выпустит ее из рук. Люмин повернула голову, цепь едва звякнула, а жемчуга вспыхнули, как слезы в свете люстры. Ее голос прозвучал тише, чем обычно, будто она боялась разбудить что-то спящее в его глазах: — Почему ты зовешь меня птичкой? Дотторе замер. Его пальцы, до этого нервно теребящие край перчатки, резко сжались в кулак. — Птичкой… — повторил он, и губы его дрогнули в странной судороге, слово обожгло язык. Он отвернулся, достал новый флакон антисептика, методично размазывая его поверх перчаток, Люмин раскрыла шире глаза. Она впервые видела его напуганным, движения стали резче и если она бы захотела, то могла попробовать атаковать, но почему-то так и осталась на месте, словно ноги прибили гвоздями к полу. — Когда мне было семь, — начал он, голос его отдавался слабым эхом — я нашел в саду аиста. С перебитым крылом. Он ковылял по грязи, перья слиплись от гноя… а глаза…, — Пауза. Он провел ладонью по горлу, выталкивая слова и оставляя мокрый след. — Они были умные. Как у тебя. Люмин почувствовала, как цепь на ее шее стала тяжелее. — Я принес его в дом. Устроил лабораторию в шкафу — бинты, йод, даже пытался смастерить шину из спиц, до чего смышленный ход для абсолютного новичка в медицине на тот момент, — Он фыркнул, резко втирая оставшийся спирт в перчатки, будт он забыл, что они на нем, мощная фигура казалась слабее, чем раньше, пусть и так же опасно возвышалась, — Но птица билась. Вырывалась. Пачкала все вокруг… кровью, перьями, — Его лицо исказилось от отвращения, но глаза горели, — Она умерла через три дня. А я… Он шагнул к Люмин, внезапно схватив ее за подбородок. Перчатки пахли химической чистотой. —Я понял тогда: чтобы спасти что-то прекрасное, нужно сначала… очистить его. От слабости. От грязи. От самой жизни, которая делает его хрупким, — Его взгляд упал на колье, где жемчужины мерцали, как капли формалина, — Ты не умрешь в моих руках, птичка. Я заменю твою кровь эликсиром из одержимости ко мне, кости — сталью из верности, а сердце… Он оборвал фразу, резко дернув цепь. Люмин подалась вперед, чуть не упав, жемчуга впились в кожу. — Сердце оставлю. Чтобы оно билось — только когда я разрешаю. За окном прокричала настоящая птица. Люмин вздрогнула, словно услышав вызов. Дотторе резко выпрямился, стряхнув с себя тень прошлого. Пальцы в латексных перчатках щелкнули, поправляя невидимую складку на рукаве, а в глазах вспыхнул знакомый ледяной огонь — алхимик, нашедший недостающий ингредиент. — Ты думала, я не знал? — его голос зазвучал как сталь, вытащенная из ножен. Он приблизился, цепь в его руке натянулась, заставляя Люмин сделать шаг навстречу, заставив ее уткнуться носом в его грудь, — Тот ритуал… жалкие попытки вживить в тебя осколок него. Феникса? Дракона? Неважно. Его ладонь легла ей на грудь, прямо над сердцем. Даже через перчатки она почувствовала холод. — Они вшили в тебя семя звезды, глупцы. Дали силу, которая разъедает тебя изнутри, как ржавчина железо, — он наклонился так близко, что их дыхание смешалось, — Ты слышишь, как оно шепчет по ночам? Зовет сжечь себя дотла, чтобы возродиться в пепле… Но для тебя это будет губительно, сила передастся им, а ты сгоришь под своим же ударом. Ты — не их игрушка. Ты — мое творение. Внезапно он опустился на колени, складки плаща расползлись по полу, как черные крылья. Его руки обвили ее ладонь. Один за другим он прикладывал губы к костяшкам ее пальцев — медленно, почти религиозно, стирал невидимую печать с каждого сустава. — Я вырежу его, — шептал он между поцелуями, губы растягивались в улыбке против ее кожи, — Каждую клеточку, каждую искру этой чужой души. Заменю их… о, моя птичка, ты даже представить не можешь, на что! Он поднял взгляд, и Люмин увидела в его зрачках отблески чего-то механического — шестеренки, провода, капсулы с жидкостью, мерцающей ядовитым аквамарином. — Боль исчезнет. Страх — тоже. Останемся только мы, — его голос дрогнул от жажды, — Ты будешь сиять, как хирургическая сталь. Летать, не обжигаясь собственным пламенем. И всё это — благодаря мне, ведь я люблю тебя За окном загрохотал гром, но Дотторе не моргнул. Он поднес ее руку к своему лицу, вдыхая запах антисептика с ее кожи, передавшийся от него, но тем не менее, Доктор отличал нотки ее тела. — Обещаю, — последнее слово прозвучало как приговор. Где-то в глубине дома щелкнул замок — его лаборатория ждала. — Сначала мы потанцуем, — заявил Дотторе, внезапно отпуская цепь. Его голос прозвучал непривычно мягко, словно шелк, скользящий по лезвию. Лаборатория, обычно наполненная лязгом металла и запахом дезинфекции, преобразилась: лунный свет, пробивавшийся через искусственные источники, превратил стеклянные колбы в хрустальные люстры, а тени от хирургических инструментов легли на стены ажурными узорами, напоминающими балетные па. Люмин отступила на шаг, глаза сузились: — Ты снова лжешь, — Она растерянно помотала головой, не может быть, чтобы Странник хотел ее смерти, он бы никогда... — Ты врешь! Он рассмеялся — звук, редкий и странно живой, — и одним движением сорвал с рук латексные перчатки, бросив их на стол рядом с шприцами. Его пальцы, бледные и длинные, раскрылись, приглашая ее на танец. — Ложь? Нет, vogel. Это эксперимент, — он шагнул вперед, и прежде чем она успела отреагировать, его руки обхватили ее талию, подняв в воздух с легкостью, противоречащей его хищной поджарости, — И если я обычно мягок в своих изучениях, профессионален, то их действия халтура. Не удивлю же, если скажу, что их ритуал содержал в себе ошибку, которая могла убить тебя уже там? На столе жертвоприношения. Ее крик замер в горле, когда он закружил ее, платье взметнулось волной бордового и золотого, а жемчужное колье рассыпалось искрами. Стены лаборатории поплыли в вихре — банки с органами стали мраморными колоннами, операционный стол — зеркальным полом, а гул вентиляции превратился в далекий струнный квартет. — Отпусти, — прошипела Люмин, но тело предательски подчинялось его ритму. — Ты же чувствуешь? — он притянул ее ближе, его губы коснулись ее виска, легче крыла бабочки, — Музыку. Она в твоих венах, в каждом нервном импульсе… Я слышу ее через твою кожу. Он повел ее через зал, обходя столы с инструментами, будто это не скальпели и зажимы, а позолоченные подсвечники. Нога Люмин скользнула назад в реверансе, навязанном его железной хваткой, а его ладонь на ее спине жгла, словно через перчатки он все еще касался ее голой души. — Зачем тебе это? — она попыталась вырваться, но его пальцы вцепились в ее запястье, ведя в пируэте. — Чтобы ты запомнила, — он резко остановил ее, их лица в сантиметрах друг от друга. В его глазах плясали отражения приборов — зеленые огоньки мониторов, как светлячки в ночи, — Даже когда я выжгу из тебя всё лишнее этот момент останется. Танец. Гармония. Мы. Он наклонился, губы его едва коснулись ее шеи — не поцелуй, а скорее обещание. За спиной Люмин щелкнул таймер, отсчитывающий время до следующего «сеанса», но Дотторе проигнорировал его. — Ты научишься летать, птичка. Но сначала… — он снова закружил ее, и на этот раз она не сопротивлялась. — Поцелуй меня, — вырвалось у Люмин, голос разбитый, как стекло под тяжелым ботинком, что вечно носил призрак Фатуи. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с жемчужным сиянием колье, но она не отводила взгляда. Где-то в глубине, за этим требованием, звучал немой укор — не ему, а тем, чьи имена она не произнесет вслух. Им. Тем, кто оставил ее гнить в этой реальности, где единственная правда — это холодные руки Дотторе. Он замер, будто столкнулся с уравнением, которое не мог решить. Его пальцы, еще секунду назад дирижировавшие их танцем, дрогнули. Потом медленно, как бы проверяя каждую траекторию, он приподнял ее подбородок. — Слезы, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то животное, голодное. — Они тебя загрязняют. Но вместо того чтобы стереть их антисептиком, он наклонился. Первый поцелуй упал на слезу у виска — солевой вкус заставил его сморщиться, но он продолжил. Губы скользнули к углу ее рта, затем к самой дрожи нижней губы. Люмин вцепилась в его плащ, ткань хрустела под пальцами, а где-то вдали звякнула цепь, упавшая на пол. Его поцелуй был не нежностью, а профессиональной точностью — рассекал ложь, вскрывал раны, шил новую реальность. Она ответила яростью, кусая его губу до крови, но он только глубже втянул ее в этот танец, где ведущим был он, а музыкой — стук их сердец, одно чистое и надрывное, другое — размеренное, как тиканье метронома. Их отражение в стеклянных шкафах с инструментами дробилось на тысячи осколков: она — в разбитом платье-клетке, он — в черном плаще, ставшем вдруг похожим на крылья ворона. Кровь с его губы смешалась с ее слезами, а где-то под ногами, среди скальпелей и пробирок, рождалась странная симфония — гармония из диссонанса. — Доверься мне — он оторвался, чтобы прошептать ей в губы, — Просто один раз Его рука легла ей на спину. И в тот миг она почти поверила, что под его пальцами проступит тепло, которое точно растопит лед предательства. Дверь лаборатории с грохотом распахнулась, разрезав идиллию как скальпель. В проеме замер охранник в маске, напоминающей респиратор химеры — стеклянные глаза, стальные фильтры на месте рта. Его плащ пахнет дождем и порохом. Охрана повышенной готовности. — Доктор, — голос прозвучал механически, сквозь динамики маски, — Тарталья прорвал блокпост на нижнем уровне. Использует гидротопливо... Приказаний не поступало. Уничтожить? Люмин вздрогнула. Имя ударило по нервам, как током — где-то в груди сжалось, забилось, напоминая о ладони, которая когда-то держала ее за руку не для экспериментов, а чтобы вытащить из огня. Она машинально шагнула вперед, но цепь колье натянулась, так как Дотторе тут же поднял ее, вернув в реальность. Мужчина не отпустил ее талию. Его пальцы впились в шелк платья, будто вживляя в ткань яд. — Как трогательно, — он повернул голову к охраннику, но глаза не отпускали лицо Люмин. — Он всё еще надеется, что ты придешь? Что вы вместе... что? Сбежите? Охранник замер, ожидая. Где-то снизу донесся гул взрыва — люстры закачались, бросив на стены танцующие тени. — Он... — Люмин начала, но язык прилип к небу. Он не предатель. Это я... — Шшш, — Дотторе прижал палец к ее губам, уже не боясь быть опороченным, — Ты сделала верный выбор, оставшись со мной Его рука скользнула к ее затылку, вцепившись в волосы с болезненной нежностью. — Скажи закрыть все отсеки ниже десятого этажа, эвакуируй сотрудников, — бросил он охраннику, не отрываясь от Люмин. — И пустите газ под номером 813 в вентиляцию. Если он так любит воду... пусть поплавает в облаке нейротоксина. Охранник кивнул, исчезнув в коридоре. Люмин дернулась, но Дотторе уже прижал ее к себе, их лбы соприкоснулись. —Не беги, — прошептал он, и в голосе его заплясали иглы. — Он - твоя блажь. Она зажмурилась, но слишком поздно — слеза скатилась прямо на его руку. Дотторе посмотрел на ладонь с интересом. —Ты умрешь от него. А я... — он поймал ее вторую слезу подушечкой пальца и поднял к свету, — я умру за тебя, если потребуется. Снизу донесся крик — гневный, знакомый, — но Дотторе уже вел ее в новый танец, закрыв ладонями уши, будто глуша мольбы прошлого.