Хольт страдает от века древнерусского язычества

Когда рядом с Августом уселся Дима, так сильно его заинтересовавший, он даже и не заметил, как рядом с его сестрой расположилась та устрашающая барышня. Заставляя ту просеять от нескрываемой радости, ведь Мико была падкая на рискованные авантюры, была дерзкой, любящей опасность и ярких, ненадежных людей. Но в данном-то случае все иначе, однако, не так просто, как кажется на первый взгляд. Вера — светленькая, аккуратная девушка, в очках и с огромными трогательными глазами прямо как у очаровавшего Августа Димы. Но в Вере таилось что-то... Что-то опасное и не сулящее ничего хорошего. Будто говоря о том, что в этих тонких, хоть и жилистых руках очень много силы. Силы, которой будет достаточно, чтоб целиком поглотить их всех. Но Мико, точно осознав все это в первые же минуты на каком-то сверхъестественном подсознательном уровне, плавилась как под солнцем, будто ее прежняя дерзкая сущность скрылось в небытие, стоит только Вере на нее посмотреть. Скорее всего, Вера и Дима — брат и сестра, потому что то, как они полностью завладевают их вниманием, ужасает… ужасает и своей схожестью тоже. Поэтому, даже сидя неподалеку, Август и не видел, как Вера, казалось, околдовывала его сестру. Каждый ее жест был полон грации и внутренней силы, которую Мико чувствовала на уровне инстинкта. — Тебя действительно ничего не тревожит? — вдруг спрашивает Вера, наклонившись ближе, чтоб ее негромкий голос не перебивал детский плачь. — А мне есть из-за чего тревожиться? — вдруг спросила Мико, так же наклонившись ближе, словно её слова могли вызвать бурю в спокойных глазах Веры. Та лишь загадочно пожимает плечами, отворачиваясь. Еще тогда, выловив Мико за руку по пути к лесу, она показалась ей очень… необычной, немного грубой, даже когда ей предлагают помощь. Но Вера не думает, что она действительно так расслаблена, просто, явно не замечая угрозы, она не осознает, насколько эта деревня опасна. — Брат же твой так не считает, — бросает Вера, слыша почти у уха насмешливое фырканье. Слова сеяли не только интригу, но и выкапывали нечто более потаенное и глубинное. Мико, заигрывающая с опасностью, была как пшеничный колосок, который тянется к палящему солнцу, но не ведает о том, что может сгореть, сгореть от желания. — Мой брат берет на себя слишком много, — вздергивает подбородок она в ответ, даже не смущаясь присутствия этого самого брата неподалеку. Она смотрит на Веру прямо, ее глаза горят, даже если ей не нравится в этой деревне. Нельзя уезжать, не получив от прибывания здесь и свои плюсы, — Отто поддерживает меня, — продолжает Мико с полной уверенностью. Доброе лицо Веры на миг кривится, искажается в несмелой гримасе. Эта барышня совсем не понимает, о чем она говорит. — И когда ты видела Отто последний раз? — шепчет Вера, становилось всё очевиднее, что её слова пронизаны чем-то мистическим. Мико, увлеченная игрой с огнем, совсем об этом забыла. Ее глаза сначала застеклянели, а после забегали, словно она пыталась найти… пыталась найти взглядом своего телохранителя в этом мраке, разбавленном лишь светом масляных ламп. Это бред, пропасть за два часа, кто на это купится? — Два часа назад, — ответила Мико, её голос был полон вызова. Вера наклонила голову, и в её глазах зажегся огонек понимания, который мог бы сжечь все преграды. Кажется, она ощущала это зарождающееся волнение, как физическое прикосновение. — Хочешь, я покажу тебе, куда он пропал? — Вера улыбается с такой загадочной уверенностью, что Мико показалось, будто все пространство наполнилось электричеством, хотя это их, Хольтов, прерогатива. Хольт вдруг ощутила, что за овладевшим взаимопониманием двигалась тень. Тень, которая стремилась увести их обоеих в смятение, где главной героиней могла стать только Вера, а все остальные — лишь игрушки в её руках. Вера тихо улыбалась, ее уверенность завораживала, и в этом было что-то пугающее. Пугающе интересное.

☉

Видимо, это было лишь предлогом. Они все крутили фактом “исчезновения” Отто, как хотели, ожидая, что, конечно же, они пойдут, куда им скажут. Телефоны давно сели, не позвонить, не написать, прямо как в психиатрической палате. Мико все просчитала, но исчезновение Отто рушит небольшую часть плана. Теперь, раз этот норвежец решил вспомнить родину и устроить себе отпуск, не появляясь ни на кому на глаза, придется действовать одной. Да, одной, с учётом того, как сильно влип Август. Он видит какие-то кошмары наяву, а Верин братец явно этому способствует. Мико он не нравится. Ей здесь в целом мало кто нравится, кроме Веры и, возможно, совсем немного, Марии. Но, с такими же ошарашенными глазами смотря на милования Марии и Юли, остаётся лишь план “Б”. Возможно, “В”.

Вера.

По ней видно, что она знает больше, чем нужно для роли миловидной дурочки. Как и Дима для роли очаровательного дурака… …вот только Август уже давно влип, на него, вырванного из их любимых Нидерландов и перманентной работы, этот образ сработал, он очаровался им по уши. Именно поэтому часть плана “Д” проваливается даже не начавшись. А план “В” очаровательно подмигивает возможностью сблизиться с жителями деревни, добиться расположения и контрактов и уехать отсюда, куда глаза глядят, празднуя победу собственной компании. У отца бы так развить ее никогда бы не получилось. Зато Мико и ее планы уже идут в сторону темных лесов, туда, вдаль, где горят костры и звучит народное женское пение, идут, прижимая ее к себе ближе, намереваясь что-то рассказать.

☼☼☼

Voryva

Dzivia

Август просыпается внезапно, сначала даже не осознавая, что его разбудило. В темноте деревянного дома дарят рассеянный свет только окна, не до конца закрытие ставнями. Однако, опомнившись после сна, Август неожиданно слышит. Звуки. Будто кто-то веретено трогает. Раскручивает его и тихо смеется. Проказничает, не дает спать. Скребется… Август запереживал. Заискрился. Позвоночник завибрировал и замолк. Дыхание его участилось. Аккуратно, отодвинувшись дальше от прялки, наполовину скрытой тенью, он постарался выглянуть, поймать нарушителей тишины с поличным! Но, приблизившись к другому концу комнаты, пересилив тревогу… около прялки не обнаружилось совершенно никого, а веретено, словно ветряная мельница, живо раскручивалось. Только вот ветра не было. И скрипов деревянных половиц тоже. Лишь спящие люди, не замечающие абсурдных детских проделок, да… лунный свет. Было тихо, за исключением шума от крутившегося колеса. Скрежет чего-то о дерево, будто ногтей или даже нечеловеческих когтей, звучащих так противно, заставляя скривиться и поежиться, прекратился. Стало тихо, лишь негромкий скрипучий смех невидимкой проносился по залу, в паре метров от самого Августа, уносясь дальше… за распахнутую дверь. Руки и ноги покрылись недобрыми мурашками. Август как дышал прерывисто, так теперь совсем задержал дыхание, широко раскрыв от ужаса глаза. Что за шутки такие?! O mijn God. Если кто-то решил над ним посмеяться, то было совсем не смешно. В этой деревне ничего не бывает смешным! Постояв, успокоив собственное встрепенувшееся сердце, он тихо вышел во двор. Скрип половиц тихонько следовал за ним. Двор встретил его ярким лунным светом. Полная луна неспешно покачивалась вслед за уверенной походкой. Август шел и не замечал вокруг ни-ду-ши. Будто даже сверчки в кустах опасливо умолкли. Он и сам не заметил как вышел к дорожке, что вела к пустующей беседке, сейчас в темноте ее каркас казался казался застывшим устрашающим Лешим, раскинувшим свои огромные лапы, заманивающие к себе на растерзание. Темнота обрисовывала острые углы, превращая их в нелепые иглы. Даже лунный свет не давал рассмотреть эту темную картину. Вдыхая свежий аромат трав, Август прикрывает на мгновение глаза, делая глубокий вдох. И не успевает сделать и более двух вдохов и выдохов, как там, вдалеке слышит знакомый, мягкий голос: — Поле сьпіць, і ўкапаны ў зямлю, — слышит Август объемный, сильный, мелодичный звук, — Ён скаголіць. Даже не раскрывая глаз он понимает, кто это. Мелодичный стук доносится откуда-то со стороны беседки. Лунный свет показывает ему прямую дорожку, подталкивая в спину. В беседке виднеется слабенький огонек, освещающий небольшой мужской силуэт. Нервная усмешка тут же сглаживается, уголки губ расправляются в небольшую улыбку. Дима в беседке сидит спиной к нему. Теплый свет от масляной лампы освещают кончики его коротких волос. — Дрыж суціш, і целы захавай, — еле слышно поет он, стругая деревянную фигурку в своих руках, — У палі, у зямлі. Август не спрашивает разрешения. Он просто садится рядом с ним на скамейку беседки, ощущая исходящее от него тепло. Дима не говорит ему ничего. Только улыбаться начинает одними уголками губ. Лик кумира в его руках вырисовывается все чётче с каждым движением ножа. — Не спиться? — Дима перестает петь, не подвигается к Августу, не смотрит на него, словно самого Димы тут и нет, — Август? Август в ответ со смешком вздыхает: — Немного да, mn’e показалось, что pr’lka движется, — смеётся он, умиротворяюще следя за умелыми димиными руками. Как и в любую другую их встречу Дима почему-то снимает его тревогу как рукой, одним своим спокойным видом. — Не показалось, — отвечает ему Дима так просто, словно ничего странного в этом нет, продолжая следить взглядом за деревом в руках, — Кикимора балуется. Август, услышав это, так и замирает с весельем замершим в глазах и на губах. — Ты точно шутишь, mijn lieve, прекрати, — выдыхает он, — я никого не видел, никакой kikimora там нет. Дима, улыбнувшись, наконец отвлекается от своего занятия. Недоделанный кумир грозно остаётся стоять на столе, освещенный луной и масляной лампой. — Ты и не увидишь ее, — наконец он поворачивается к Августу лицом. Его глаза все такие же участливые, вовлечённые, — Кикимора перемещается мгновенно и прячется очень быстро. Он, заметив в глазах напротив смесь непонимания, недоверия и откровенного страха, тихо смеётся, укладывая голову ему на плечо. Дышать становится легче. Словно маленькое солнце пригрелось на груди. — Падымайся, — Дима снова тихо запел, его голос словно обволакивает его спокойствием с ног до голос. Он смотрит прямо ему в глаза мягким словно предупреждающим взглядом, говорит будто ему, просит, — руйнуй. Дыхание Августа на мгновение сбивается. Они сидят так долго, до первых слезных дорожек показавшегося солнца. Дима все доделывает идола и доделывает. Поет тихо. Его голос звенит в этой приятной тишине. — Руйнуй мяне, вораг. Вяртай мяне зноў, — он пел это Августу прям на ухо, словно обращался к нему, — Руйнуй мяне вораг, Вяртай мяне зноў. Августу удается даже провалиться в лёгкую дремоту, а в голове лишь:

Руйнуй!

Август вспомнил об этой чудесной встречи с Димой лишь на следующий день. Ведь, если так подумать, выходя из дома, никакого света в беседке не было. Никого там не было.

☉

Autumn Dance

L.U.C., Rebel Babel Film Orchestra

В этой темноте даже лунного света не видано. Девушки в расшитых сарафанах и в рубахах, в юбках разжигают костры, тихо начинают петь, создавая искусство без любой помощи извне. Начинают пританцовывать. Вера притащила Мико под ручку, не отходя ни на шаг. Ни о каком Отто думать не хотелось, ни о какой деревне тоже: первый — найдется, вторая точно ничего им не сделает, не останутся же они тут навсегда. Ветер, пробираясь сквозь высокие, украшенные резными узорами, деревья, шептал Мико на ухо. Темная, ночная деревня, окутанная дымом от костров, напоминала мираж, сюрреалистическую картину. Незатейливая мелодия зазвучала резко, ударив по ушам сильными женскими голосами. Хотелось хлопать, прыгать, танцевать, поддаваясь этому ритму. Не было больше этих неестественных улыбок жителей, натянутых, как маски неизвестных божеств в театре. Были лишь местные молодые девушки, не обремененные еще тем грузом, искажающим их лица и напряженные плечи. Они все здесь могут быть собой, поддерживая друг друга, не выслушивая речи, окрашенные ненавистью к ним. В этой странной атмосфере Вера сияла, как солнце, пробивающееся сквозь густые облака. Ее улыбка, была настоящей, лучистой, в сто звездных единиц более живой, чем у кого-либо здесь. Мико, словно мотылек, летела к свету, к Вере. Она танцевала, подражая движениям других, но все ее внимание было сосредоточено на этой девушке. Она хотела узнать ее, понять, что скрывается за этой лучезарной оболочкой. Потому что, как бы жители не пытались скрыть это, Мико видела — они все не те, за кого себя выдают. И, если Август не замечает этого, ошарашенный самой деревней и какими-то своими собственными, никому не виданными кошмарами, то Мико и Отто буквально чувствовали. Дрожью по коже или этим мерзким параноидальным ощущением, растущим прямо из груди. Они танцевали в ритме, оставляя все за пределами их мира. Вера умело хватает ее под локоть, ведет в танце, вращаются вихрем вокруг костра. Они смеются вместе с остальными девушками, хохочут как малые дети, выдувая из легких весь воздух. Так, что голова кружится, а голос не в силах закричать. Вера была лучшим вариантом — яркая, нежная, отзывчивая, аккуратно поддерживающая и ведущая Мико за собой. Ее глаза, скрывая это за стеклами своих очков, горели, явно знали больше, чем кто-либо другой. За своим светом, миловидностью, скрывает нечто большее. Мико не сводит с нее глаз весь вечер. Держится рядом. Они танцуют в ночи вдали от устрашающей языческой деревни, не сводят с друг друга глаз. Готовы продолжать кружиться даже после того, как музыка умолкнет. Но та все звучит и звучит на потеху юницам. “Na-na-na! Tańcuj i szalej jak dziki jesienny wiatr!”, припев звучит снова и снова, никто не хочет, чтоб это прекращалось. Все девушки веселились, танцевали под музыку, прыгали, взявшись за руки. С каждым кругом голоса звучат все надрывнее с явной хрипотцой, а вид одежд оставлял желать лучшего. У кого-то сполз сарафан или расписная рубаха, кто поправляет юбку, не отвлекаясь от танца. Они ходят по кругу, кружась как в последний раз. Кто-то достал трещотки и начал играть, порой совсем невпопад, но никто этого не замечает. Будто все пьяны. Они берутся за руки снова, отдаляясь, как в хороводе, а потом снова сближаясь, ударяясь сцепленными руками, нечаянно сталкиваясь плечами и бедрами. Это сближает и затягивает, словно игра в покер. И хоть Мико не понимала слов песни или то, о чем переговаривались некоторые девушки, чувствовала себя превосходно, чувствовала себя здесь своей, сжимая ладонь Веры в своей руке. Кто-то вылетела из игры, банально упав и растеряв туфли, не в силах больше танцевать. Кто-то, заливаясь смехом и вздохами усталости, перестает петь. Это все ощущается… вызовом. Просто потому, что с каждым кругом девушек становится все меньше. Все отходят от костров, дабы перевести дух. И так с каждым разом. Все больше, больше. До тех пор, пока не остались они вдвоем. Мико и Вера. С каждым взмахом их танца, их страсть росла, тела взмокли от жара костра и энергичных движений, а деревенские девушки, отдыхая, с интересом наблюдали из укромных уголков, чувствуя нечто неведомое в воздухе. Сквозь клубы дыма и звуки таинственной музыки они видели только друг друга, словно весь мир исчез в этот миг. Вера, притянув Мико за пойманную руку, увлекает ее в активный парный танец. Голова уже начинает кружиться, очки Веры сдвинулись набекрень. Теперь, если они остановятся — проиграют вместе. Как будто больше не существует их по отдельности. Воздуха начинает банально не хватать, мышцы ног тянет, но Вера не собирается ее отпускать. Деревенские девушки поддерживают их аплодисментами. Но для Мико больше не осталось звуков, кроме тяжелого, возбужденного дыхания Веры. Словно их предназначение — плясать в ночи и бежать от реальности. Наконец, терпеть становится невозможно, кажется, болят даже руки, с силой ухватившиеся за сарафан и талию Веры. Они, немного не музыкально сбавили темп и остановились. Одновременно. Вместе. Завалив друг друга на землю. Деревенские девицы взорвались аплодисментами и хохотом. Вера, утомленно откинув голову назад, снимает очки-половинки, обнажая свои большие, светлые глаза. Мико, пытаясь восстановить дыхание, а не заново его утратить, утыкается лбом в ее плечо, дабы скрыть эту картину от собственного жадного взора. Они обе испытывали странное влечение к своей спутнице, не в силах сопротивляться обаянию, держались друг за друга, стараясь не повалиться наземь полностью. — Слава Мокоши! — смеются запыхавшиеся девушки, поднимая руки вверх. Мико тоже, смеётся, вскидывает руки, нехотя убирая их с чужих бедер. Мокошь. Подождите. Wat? — Кто это? — спрашивает Мико. Въедливая песня не отпускает, заставляя стучать ногой выученный ритм. Болят даже пятки словно они танцевали вечность. — Да Мария же наша и есть! — отвечает ей одна из девиц. Мико удивленно вскидывает голову, — Богиня, всегда оберегает нас. Считается, что жена Перуна, да нет-то, мавки! Обычной мавки! Ой, счастье-то какое. Пятница только для них и создана. Вера смеется, видя ее озадаченное лицо. Она поднимается, резко, без особого усилия, точно они тут не перетанцевали всех вокруг. Помогая подняться и Мико, она внезапно, в одно коварное мгновение, взяла ее за руку покрепче и увлекла куда-то в сторону, вглубь темного леса. Где тени играют с умами и сердцами злые шутки, а воображение рисует кровожадные картинки волков. Мико не сопротивлялась, словно была гипнотизирована ею, словно жаждала этого запретного пути. Они выбежали за “допустимые” пределы деревни и устремились к лесу, где их взгляды снова соединились. Их сердца бились в унисон, словно одно целое, их дыхание стало все горячее и чаще. Они ускользнули в темные дебри, окутанные приятным еловым запахом. Вера тянет ее за руку словно властная волчица, ведущая свою добычу к своему логову, и Мико соврет, если скажет, что ей это не нравится. Напротив, она этого и хотела. Одинокие птицы пролетали над головой, огни костров отдалялись все дальше и дальше.

☼☼☼

Дождик

Oligarkh, FolkBeat

Уводя Мико в сторону от танцующей толпы, Вера шагала дальше, в самую глубь этого “запретного” леса. Смысл рассказывать гостям правила, чтоб потом в первую же ночь их нарушать? — Нам нужно поговорить, — сказала Вера. Она завела их на старое капище. Заброшенное. Всеми забытое. Старые деревянные идолы разваливаются почти в труху. Все окружено пеплом как полки книжные - пылью. Что бы здесь не происходило — не происходит больше уже давно. Подобных идолов в деревне нет, Мико успела облазить, как минимум, бóльшую часть деревни. Этого лица с молнией на лбу она бы заметила сразу, посмеявшись и отправив фотографию Августу с подписью “jij bent het”. — Тебе здесь не место, — говорит Вера, отвлекая от изучения окружающей обстановки, ее голос был мелодичным, но холодным, как горный ручей, — вы же здесь из-за отца, верно? — Почему ты так думаешь? — Мико гордо поднимает голову, ободрившись. Больно плеча поднимает. Ее спесивая суета заставляет лишь улыбнуться. Оно и верно, мало кто хоть что-то понимает, попадая сюда, к ним в деревню, к ним в руки. Вера, сама того не осознавая обнажает в улыбке свои острые, как коса, клыки. Мико, чувствуя, как сердце стучит в груди, будто птица, бьющаяся в клетке. — Здесь опасно, — Вера кивнула в сторону деревни, — тебя никто физически не тронет, но твой брат прав. — Но ты... — Мико замолчала, не в силах выразить словами то, что чувствовала. Она совсем запуталась, не так она себе это все представляла. Только приехав в деревню, они с Отто договорились быть ближе к работникам компании, дабы покрасоваться и добиться расположения. Странности жителей их не так сильно интересовали, как Августа, они не обращали на них внимание. Но, увидя Веру, кажется, Мико начала сходить с ума так же, как и Август. И лишь Отто, исчезнув куда-то в первый же вечер, остался в здравом уме. Что может быть такого в этой деревне, что местные смотрят на них диким зверьем, а добродушные Вера и Дима не отходят от них ни на шаг? Или, может, не такие уж они добродушные… — Я тоже часть этого, — Вера с горечью усмехнулась. Мико, словно очнувшись от сна, поняла, что Вера, подобно солнцу, может обжечь, может уничтожить. Но в ее глазах, в ее улыбке, видела не злобу, а боль, отчаяние. Как у человека, который потратил свою жизнь на нечто устрашающее, разочаровывающее. — Ты должна уехать, — повторила Вера, ее голос был тихим, но твердым. Мико ощутила противоречивые чувства. Это же какой-то бред. В ее мыслях закрался вопрос, который она так и не смогла хорошо сформулировать: — А как же ваша… Мокошь? — она смеется. И ей и правда смешно. Кто бы мог подумать, пройдя через все трудности в жизни, пережив и травмы брата, неизлечимые, ужасные, решение которых пришло далеко не сразу, являясь приемницей многомиллиардной оружейной компании, ее испугает какая-то… сумасшедшая деревня? За кого Вера ее держит? Да ее психотерапевт в компании с отцом страшнее в разы, — Они только что сказали, что она всех защищает. Вера, словно почувствовав ее мысли, ответила не задумываясь: — Я понимаю, как это звучит, но это моя работа, я не… — Вера отворачивается, ее расписной сарафан сползает с плеч, рубаха комкается. Она, скорее всего, больше никогда не сможет называть себя хорошим человеком, которая жила ради того, чтобы помогать людям, — Не всех. Она не может спасти всех. Как не спасла и… — Юлю, да? Вера только кивает, вздыхая. Им всем очень не повезло, что из всех возможных людей, к ним приехали именно Хольты. Привыкшее к собственному превосходству, любящее докопаться до истины. Мико очень сообразительная. Кажется, если бы Отто был бы рядом с ней, с его-то знаниями рун и традиций их народа… устранять пришлось бы не одного. Они сидят у развалившейся языческой кумирни, уставшие, слушающие сверчков. Вера понимает, что пытаться переубедить ее — бессмысленно, она не убежит, не поменяет свое кричащее имя, не уедет, и не бросит оставшуюся семью. Мико хочет остаться. Остаться здесь, чтобы наладить дела компании, ради своего же светлого будущего… если эксперимент не убьет ее раньше 25. “Если не получится обычным способом — запугай, надави”, — Игорь Гром говорил им как опытный санитар, но ни Дима, работающий с ним бок о бок, ни Вера, которая в большинстве своем с людьми и не работает, не поддерживают подобное. Но сейчас это, наверное, единственный выход. Пока еще не поздно… — Юля же она… — Вера печально вздыхает, прикрывает глаза, — она уже не… Мария пыталась спасти ее. Так они и влюбились. — Расскажи мне, — просто говорит Мико. В ее глазах нет и грамма страха, к большому всеобщему сожалению, — Расскажи! Вера молчала долго. А Мико, за неимением занятия лучше, все вглядывалась в разъяренные, уставшие лица деревянных идолов, ненужных, выброшенных, словно этот бог давно покинул местных… и больше никогда не возвращался. Непривычные буквы алфавита с трудом складываются в знакомые Мико слова, у Августа всегда с русским получалось лучше. Вот [п], вот [и] или же нет… [е]. Картинка складывалась со скрипом. Но Мико все равно ожидала ответа притихшей, задумавшейся Веры. Она, Вера, сейчас выглядела как doctóra, не хватало лишь медицинского халата, украшающего сосредоточенность миловидного лица. [P], а следующая… Однако Вера, закопошившись под боком, повернулась к ней, долго глядя на отрешенный профиль. [y] — вспоминает Мико давний урок русской фонетики. Осталась последняя буква, которую и не разглядеть, и не угадать. Вера продолжает обводить ее взглядом, но Мико на это не поведется. Она точно разгадает хоть что-то в этом причудливом месте. Последняя… ей приходится перебрать все, что она помнила в голове. Кандзи проще вспомнить, чем это. Oh mein Gott. [Н]! Ее глаза ошарашенно увеличиваются, она, кажется, догадалась. Перун. Именно это написано на верхнем бревнышке деревянных “ворот”. Перун… — Это случилось давно, — резко говорит Вера, перекрикивая ее мысли, не дает думать в нужном направлении, — я тогда здесь даже и не работала. “Д-р В. Е. Дубина” — красуется вышитым на белоснежной мятой рубахе, выглядывающей из расхристанного сарафана…

☉

Помоги мне!

Король и Шут

Все случилось во время зимних русалий. В лесном замершем озере, куда обычно ходили мужики рыбачить. Особенно любил туда наведываться Федор Иванович, морозным утром стоять, наблюдая за падающими снежными хлопьями в полной тишине и одиночестве. Он знал этот лес как свои пять пальцев, знал там каждую зверюшку и каждую травинку. Даже медведи его сторонились, уважительно проходя мимо, обнюхивая воздух вокруг, признавая в нем своего*. Этот лес, окружающий деревню — волшебный. Даже ягоды растут там самые вкусные, их аромат разносится по всему лесу и по всей деревне насмешливым холодным ветром. Мария приезжала тогда в самый первый раз вместе с остальными коллегами из разных отделов их частных клиник. Приехала даже знаменитая Юлия из отдела маркетинга, медицинский маркетолог, чья слава бежит впереди нее же самой. Они тогда, только приехав и немного отдохнув с дороги, решили пройтись по вечернему лесу и пособирать ягоды. Кто ж знал, что подобное может случится под таким безобидным предлогом… Они шли будто в замершем царстве, кутаясь в теплую одежду. Все, казалось бы, взрослые люди с престижной работой, но, кто разбежался как ребенок и валялся в сугробе, вместо того, чтобы искать клюкву, кто убежал значительно вперед, теряя компанию из вида. Юля же шла с музыкой в наушниках, ничего не боясь. В прошлый раз она уже все прочувствовала, теперь- то бояться нечего: и от медведей она уже убегала, и от мужиков с ружьями — тоже. Мария же, только приехавшая, уставшая, прямо с работы, неспешно плелась за Юлей на расстоянии пары метров. Коллеги давно убежали значительно вперед, оставляя их с Юлей один на один с этим ледяным лесом. Они проходят так довольно долго, полностью теряя команду коллег из виду. Пустые корзинки неприятно тяготили руки и совесть. Все было так спокойно, тихо, ничего не нарушало покой. Ради этого и стоило сюда приезжать, в таких местах никогда не происходит ничего тревожащего душу. Мария так же оставила Юлю, отвлекаясь на куст брусники, замирая на месте, срываясь каждую ягодку. И, пока в наушниках кричала знаменитая советская хоррор-панк-группа, Юля наслаждалась видом стремительно темнеющего леса. Она была лучшей SSM-специалисткой компании, дописавшись до самсунг, предлагая интегрировать их часы в бионический протез. Она много чего добилась своими проектами, поэтому этот законный отпуск в тихой деревне ощущался особенной наградой. Ее любопытство просто не знало границ — вот и весь секрет фирмы. И такая Юля постоянно. Она пританцовывает, оглядевшись, вслушиваясь в очередной повтор припева, она что-то вдалеке увидала. И по мягкому снегу аккуратно ступала, ее коварное озеро сквозь лед пыталось втянуть. Недалеко от себя она старика увидала, который махнул ей рукой… и скрылся. Прямо там, в озере. Она побежала, высматривая этого сумасшедшего, явно нуждающегося в помощи человека. Побросала все: корзинку, наушники, телефон, висящую на шее фотокамеру. Выбежала на лед и не увидела… Никого. Ничего. Даже никакой проруби не было. Уже собираясь уходить, думая, что ей явно причудилась, она, перенося весь свой вес на правую ногу, делает шаг. И тут… Юля слышит, как под ногами трескается и стремительно исчезает лед.

☼☼☼

Kolodec (Slavic Health Spell)

Theodor Bastard

Стоило лишь отвлечься на куст брусники и замереть, ее срывая, как крики переполошили лес. Мария, будто околдованная, бросилась на звук. Юля не ощущала страха, лишь свободное, полное жизни волнение, когда ее ноги коснулись ледяной поверхности и холод шокировал каждую клеточку ее тела, и Мария, с ужасом обернувшись, увидела, как ее коллега стояла посреди озера, стремительно проваливаясь под лед, исчезая в белой бездне. Сердце забилось чаще, и Мария, забыв про усталость, бросилась к озеру, на ходу бросая корзинку и снимая сковывающую движения куртку. Запах зимы был сильнее, чем когда-либо. Лишь одно желание сковывало — спасти ее. Она бросилась вперед, пробежала через сугробы, ногами рыская по снегу, сердце колотилось так, словно это под ее ногами треснула ледяная пленка. Ее сознание проносило несчастные картины. Ледяная гладь озера, на которой Юля взвизгнула, показалась ей бездонной. Глазам Марии открылась зловещая картина: Юля, окружённая холодной, темной водой, паниковала, безрезультатно пыталась всплыть, вырваться из ледяной ловушки, и от этого терялась, погружаясь все глубже, протягивала руки, теряя связь с разумом. Тени деревьев показались зловещими. Время натянулось, словно струна, пока Мария не подбежала к озеру. Соскользнув на колени, ползком добирается до проруби, пытается выловить стремительно уходящую на дно красную голову и тут же прыгает следом. Под водой темно, боязно. Ощущение, будто зря это сделала. Сейчас просто потонут вместе. И найдут их лишь тогда… по весне. Она пытается вспомнить все, чему ее учили на курсах первой помощи, но холод кует не только мышцы, но и мозги тоже, заполняя голову тревогой, а легкие — водой. Мария, чувствуя, как вода щипает глаза, все равно открывает их еще шире, стараясь увидеть в этой темноте красный огонек. Воздух в легких стремительно заканчивается, ног уже не почувствовать. Кажется, всё. Уже всё. Но! Вот, наконец, там в глубине она видит эти красные волосы-ленты! Превозмогая и боль в холодных конечностях, и заканчивающийся запас кислорода, Мария плывет дальше, плывет глубже. Пытается не слушающимися конечностями ухватить ее. Раз рука соскальзывает. Второй. Наконец, она онемевшими пальцами хватается за нарядную тяжелую шубку, как будто ее током ударило и пальцы сжало. Мария чудом, не иначе, вылавливает тело Юли, выбираясь и сама. Ползком отходя от проруби по треснувшему льду, выбирается на промерзлую землю. Она отчаянно трясет Юлю, заставляя ее открыть глаза, выплюнуть воду, делает искусственное дыхание, непрямой массаж сердца. Делает все, как учили, лишь бы бездыханное тело коллеги открыло глаза, неугомонное сердце забилось. Лишь бы спасти ее… Сердце стучало в груди, будто подгоняя Марию в этом безумном усилии, хотя она и не хотела проявлять паники, предчувствие беды подтачивало её спокойствие. Страх и надежда отражались в глазах. — Ну давай же! Живи, я тебя не оставлю, не отстану! С ужасом в сердце, Мария крикнула её имя, понимая, что ничего… она ничего не может сделать. Ее кинуло в жар, не смотря на дрожь, не смотря на холод вокруг, не смотря на холодное, почти посиневшее тело девушку на ее коленях… Свет фонариков колебался в темноте, коллеги их потеряли, кричат что-то, но Мария этого не слышит. Она проверяет пульс раз. Второй. Ничего. Как и дыхания. Отсутствует. Весь мир словно замер. Грудь Марии сжалась от страха, она не может оставить все так! Она делает сердечно-легочную реанимацию снова и снова. Желая только одного — открытых живых глаз. Время растянулось как резинка — сжалось вновь. Марию учили: реанимационные мероприятия прекращаются только при признании этих мер абсолютно бесперспективными или констатации биологической смерти, а именно — при неэффективности реанимационных мероприятий, направленных на восстановление жизненно важных функций в течение 30 минут. Но она не хочет прекращать. Не хочет держать в своих руках мертвое тело. Юле еще жить и жить! Слёзы замерзали на её щеках. Она понимает, что уже всё… уже поздно. Однако она решается. В последний раз. Холодные, синие губы Юли заставляют заплакать. Она делает искусственное дыхание в последний раз. Но Юля так и не приходит в себя...

☉

Мария смирилась. Она плачет, все равно кутает мертвое тело в свою теплую большую куртку, прижимает к себе. Вся дрожит сама, зуб на зуб не попадает, глаза болят неистово, раздраженные ледяной водой и солеными слезами. Тишина леса кажется проклятием. Юля была еще так молода. Сколько бы Мария не видела смертей, подобное всегда доводило до ручки. Это так глупо. Если бы Мария не запаниковала, то нашла бы ее быстрее. Хрупкие ладони без движения лежат на снегу. Промокшие огненные волосы больше не выглядят так ярко. Вся жизнь угасла. Скорее всего, у Юли было еще много планов на жизнь. На одном из корпоративов они праздновали финансирование очередного проекта, который раскрутила именно Юля, только что вернувшаяся из командировки в Израиль. Она говорила, что была бы не прочь еще куда-нибудь поехать. …уже не поедет. И это так колет сердце. Всего лишь одно несчастное мгновение — и яркой, прекрасной Юли больше нет. Она плачет и не может успокоиться. В ее руках снова умирает чудесная женщина, а Мария сидит, беспомощная, немощная, не в силах что-либо с этим сделать, как-то это предотвратить. Подсознание говорит ей “попробуй еще раз!”, но опыт говорит, что это все равно бесполезно. Не имеет никакого смысла. Но она идет на поводу у своей слабой натуры. Уже выученным движением: искусственное дыхание, непрямой массаж сердце. Кажется, ее собственное сердце тоже сейчас остановится. И где же их коллеги? Мария сама точно не остановится, не оставит ее одну. Мгновение, и они встретились взглядом. Юля, распахнув глаза, ошарашенно хватает руку Марии, слабо, невесомо. Без сил. Сначала Марии кажется, что это не правда, чудится от шока. Но вот, Юля правда распахнула глаза, поворачивается, кашляет, удаляя из легких остатки воды. — Ты что, охренела? — кряхтит Юля, отстраняя ошарашенную Марию от себя. Она смеется. и кашляет, и плачет, все еще отходя от этого ужасного состояния. Юля сидит ни жива ни мертва, смотрит в одну точку, дрожит. Кутается в куртку Марии, оттягивая прилипшую мокрую одежду. Чертовски холодно. Мария замерла, тоже подрагивая, не веря своим глазам. Кажется, встряхнув головой, откинув мокрые красные волосы, Юля засветилась, стала снова яркой, живой. Мария перестает быть ледяной статуей только после того, как чувствует чужие руки на своем правом боку. Пальцы Юли слабо цепляются, сдавливают бок, тянут на себя. — Ты совсем замерзнешь, — вздыхает Юля, подползая к ней вплотную прям по этому мокрому снегу, который под ними превратился в мерзкую слякоть. Мария слышит ее громкое дыхание и расслабляется. Теперь ощущает и собачий холод, и ужасную головную боль после пережитого стресса. — Спасибо, — растеряно выдыхает ей на ухо Юля, отодвигаясь немного, заглядывая прямо в глаза. Мария в ответ просто кивает, слыша, как к ним по сугробам кто-то идет. Прям как полиция, не прошло и года! — Девочки, о Боги! — кричит испуганный Федор Иванович. Совсем рядом суетятся коллеги, — что случилось? И тут Юля совсем тушуется, лишь открывает и закрывает рот словно рыбка, прижимаясь к Марии всем телом, будто она сможет защитить ее и от праведного гнева тоже. Как перед батей, ей Богу! — Я… — говорит она в итоге, когда добрейшей души взволнованная Зайцева набрасывает на них с Марией еще одни куртки: свою и стянутую с Цветкова, — провалилась под лед. Мария Анд-Андреевна меня… вытащила. Кто-то из коллег устрашенно охает. — Я даже сама не знаю, зачем пошла, — признается Юля, смущаясь, но бледным, почти синим щекам это краски не прибавило. Мария растирает ее плечи под курткой, — Я увидела. Поманил кто. И почему-то пошла. Думала, может, может помощь нужна. Она правда не знает, почему так сделала. Не раздумывая. Не сомневаясь. Мария лишь прижимает рыжую голову ближе к себе, видимо, не ожидая, что действительно удалось спасти. Федор Иванович застывает, стекленеет почти, прямо так, с открытым от ужаса ртом. Он отводит взгляд, сглатывает и только после небольшой паузы отвечает: — Это ничего, — вздыхает он, — ничего-ничего… Ты не виновата, Юльчик. Это, — он сглатывает ком в горле, — это водяной все, мерзавец лоший. Ну что вы все стоите, помогайте им встать! Пойдем до деревни, пойдем! Федор Иванович рассказал о водяном и мистике, ведя Юлю под руки, поглядывая на нее с жалостью и какой-то… совершенно немыслимой печалью. Юля ожила, согрелась. Но сердце ее больше не билось.

☼☼☼

Что прошло — поминать на что? Поминать старое — шевелить костьми. Это сказал ему Дима, пожимая его руку, задерживая рукопожатие на время, значительно большее, чем это принято. Не сказать, что Август против, конечно. Но Дима сказал, и ввел этим Августа в состояние экзистенциального кризиса. В деревне, в целом, все почему-то относились к Августу с неким благоговением. Поглядывали на его позвоночник широко раскрытыми глазами, проговаривая что-то одними губами. Все, кроме некоторых людей из деревни. И, если бы Отто не уехал так внезапно, то Август бы, не раздумывая, наказал бы стараться с этими людьми не взаимодействовать, держа их на расстоянии, как минимум, полтора метра. Но Отто здесь нет, поэтому приходится выкручиваться самому. Дима почти всегда рядом. И Август, в обычной ситуации, не придал бы этому никакого значения. Вернее, не в таком смысле, о котором он думает уже которые сутки. Время в деревне идёт по-другому. И он даже не представляет, каким образом местные жители здесь ориентируется, ведь, кажется, они расположились прямо в центре аномальной зоны, как будто Бермудский треугольник, или же оказались в зоне действия вышек 5G. И лучше бы во всем было виновато облучение, потому что этим действиям Август не может дать внятного объяснения (кроме, разумеется, инопланетного вторжения и их незаметного внедрение в общество). Дима, Август повторяется, в своих мыслях приходя к одному и тому же, не отходит от него ни на шаг. Этот очаровательный, иногда устрашающий, Дима с его волшебными большими глазами… но он появляется в его жизни лишь тогда, когда настигает опасность. И можно сделать вывод, что Дима их, опасности, притягивает. Можно, но не нужно, потому что Дима, и это под запись будет указано, их, эти опасности отпугивает. Хотя, если бы Дима находился с ним рядом просто так, а не по причине охраны чужака от их территории и этой же территории от чужака, Август был бы доволен чуть больше. В этой деревне правда парадоксальные пространство и время. А, может быть, это просто сам Август сходит с ума. Что могло бы быть абсолютной правдою, потому что Дима заставляет его сходить с ума. Он так поражающе невозмутим, когда Август на стену готов лезть от откровенно антинаучной чертовщины. Причем, по всей видимости, вполне реальной. Nou, of...Дима подмешивает ему в чай кокаин. Его вовлечённых, мягкий взгляд преследует Августа повсюду, куда бы он не пошел. А когда его глаза устают прожигать в Августе дыру, это делают все остальные. Порой даже с не самыми добрыми намерениями. — И что? — холодно спрашивает его Мария, хмурясь, — своими изобретениями планируете снабдить третью мировую? Август театрально смеется. Надо же, что придумала! Вообще-то войны. This is plural. — Ну что Вы, Мария, — отвечает Август так же красиво перестав смеяться и отряхнув руки, — о каких войнах речь? Ваша компания занимается чудесной медицинской техникой, а мы лишь хотим исправить ошибки отца. Мария так же наигранно улыбается. На самом деле деревня или же “располагающее место, находясь в котором Мария расслабится и все подпишет” абсолютно не помогала. Не поменялось абсолютно ничего, только просторненький офис сменился на… поляны и дым от обрядовых костров заместо вейпов. — А как же тогда ваш план: после перейти к Индии и Китаю посредством нашего сотрудничества? — элегантно поднимает бровь Мария. Она явно издевается и в этой атмосфере это смотрится даже уморительно. Тут пришло время Августу знатно выпасть с осадок. Как она…? А. Nou ja, natuurlijk. — Мико? — между делом спрашивает он. Мария смеётся и кивает. — Ей нужно меньше откровенничать с Верой. Август, вздыхает и кое-как воздерживается от того, чтобы закатить глаза. Не делает он это лишь потому, что чувствует… почти кожей чувствует, словно ту крюками натянули, чужой тяжёлый взгляд.

☉

Хольт просыпается резко, словно что-то его из этого сна выдернули. Он медленно открывает глаза, желая закрыть их обратно, но какой-то неясный посторонний силуэт стирает наваждение сна. Wat in hemelsnaam?! Август вскакивает, его глаз начинает дёргаться, а руки трястись. Это ведь ему не кажется? Прямо возле его кровати была… огромная, неприятно пахнущая, истекающая кровью на эти деревянные доски голова быка. Август инстинктивно пытается отпрянуть, отодвинуться от мерзкой картины, но вляпывается пальцами в теплую, густую кровь, разлитую, будто бы, по всему периметру его кровати и пола около нее. Все кажется дурным, неприятным сном. Август выбегает оттуда как ошпаренный, извозив и ступни в этой мутной красной жиже. Сердце ужасно колотится. Он не понимает, что случилось. — Что произошло? — спрашивает неожиданно появившейся Дима. Должно быть местные сейчас снова что-то праздновали или занимались непонятно чем. Дима оглядывает его с ног до головы, прекрасно понимая, что Августа так ошарашило. Возможно, просыпаться, глядя на отрезанную голову несчастного животного не каждому понравится. Он хватает его руки, белоснежным платком стирая кровавую жижу, сжимает чужие ладони. — Wat is hier altijd voor onzin aan de hand?! Ik kan hier minstens een dag doorbrengen zonder onderworpen te worden aan kans op een hartaanval? — Август закрывает бледное лицо руками, если жители думают, что это смешно, то они глубоко заблуждаются. Дима в успокаивающей манере поглаживает его по плечу. — Не обращая ни на что внимание, — говорит ему Дима, — все просто имеет сакральный смысл, только и всего. Жители вокруг них шепчутся, создавая какой-то сильный белый шум, глядят на них, будто знают что-то, замышляют... Подобный настрой Август видел лишь перед обручением их, Хольтов, знакомых, отпрысков очень состоятельных семей. Один из взглядов прожигает настолько сильно, что Август вырывается из рук Димы, пытается глазами найти этого человека. И находит. Игорь, тот самый Duivel, стоит и недобро на них косится. Хочется дальше отвернуться к Диме, заглянуть в его успокаивающие большие глаза, но Игорь будто… бросает ему вызов что ли. Глядит так вызывающе, кивает куда-то себе за спину и уходит. Быстрым, грузным шагом. — На Игоря не ведись, не обращай внимание, — вдруг шепчет Дима, сильно сжимая его ладони в своих руках, дергает на себя, отдаляя его от ушедшего куда-то в сторону леса человека, — не нужно. Август лишь кивает, вздыхает. Окончательно просыпается. Вот тебе и доброе утро. Этот странный ритуал и взгляд Игоря долго ещё не будет выходить у него из головы. Но сейчас он идёт за Димой, старается отогнать все тревоги. Им в любом случае осталось здесь недолго. Дима говорит, что скоро будут летние Русалии, а там и до дня Ивана Купала рукой подать. Его ладонь приятно греет не только руки, но и душу.

☉

Перед летними русалиями все шепчутся, что-то вспоминают. Августу абсолютно плевать, пока это все не происходит рядом с ним. Дима сидит неподалеку, прямо там, откинувшись на яркую траву. Он уговорил Хольта сплести wreath of flowers or something like that. И вот, полулежит, расслабленный теплым кусачим солнцем, причудливо загибая цветки в аккуратный красивый обруч. Августу он хоть и показал, как это делать, но его венок разваливается так же быстро, как и его нервная система. — Вот, — смеётся Дима, лениво тянется к нему, нацепляет на каштановые кудри венок из ромашек. Это совсем не похоже на то обрядовое нечто, что носили местные обычно. Это милее и безопаснее раз в сто. Прямо как сам Дима. - Скоро и гадать будем, и венки плести, - продолжает он. Август завороженно глядит на то, как Дима и не хочет отстраняется. То недоразумение, что должно было быть венком в руках Августа жалобно разваливается в очередной почетный раз. Заставляя самого Хольта тяжело вздохнуть, а Диму снова рассмеяться. — Ты это не так делаешь, — причитает он и тянется к его неумелым рукам. O Goden. Это “ухаживание” старо как мир и этот факт вгоняет в состоянии кондиции. А Август ещё думал, что его фразы про “искры” безбожно устарели. Да куда там. Дима забавляется, управляя его руками плетет венок, но, стоит признаться, Август абсолютно безнадёжен, даже с подобной помощью он не понимает, каким образом это должно работать… или же он просто не туда смотрел. Кажется, глядя на сосредоточенное лицо Димы, что как источник света в этой устрашающей деревне, плести венки вряд ли научишься. Когда венок был готов, а Дима убрал свои руки, Август тянется к нему, тоже украшает его голову красивыми одуванчиками. И абсолютно бессовестно зарывается в его мягкие волосы пальцами. Но, кажется, судя по его прикрытым глазам и умиротворенному лицо, Дима совсем не против. Ещё немного и наступит час летний Русалий. Преддверие дня Ивана Купалы. Погружая всю деревню в, что принято называть, недобрые воспоминания.

Люди верили, что по вечерам и ночам во время Русалий эти девы могут бродить по улицам. Встретив человека искреннего и доброго, она не причинит ему зла. Но вору или убийце встреча с русалкой грозит смертью. Также оберегали от наяд молодых девушек или маленьких детей. Считалось, что русалка может поманить их за собой, за чем последует гибель в воде.

☼☼☼

Мария снова приезжает в деревню. В волшебное время летних русалий. Она тогда только стала директором, и вот, не став слушать Федора Ивановича, пошла гулять по деревне ночью. — А где же Юля? — весело спрашивает Мария, сидя у Федора Ивановича в избе, оглядываясь. Все знают, что “Игорек” и “Юльчик” для него как собственные дети, — все говорят, что она здесь, слышу и слышу новости о ней, ее голос и смех где-то в отдалении, но никак ее не застану лично. И тут Федор Иванович глубоко вздыхает: — Да здесь Юлька наша, — кивает он, смотря немного печальным взглядом куда-то вне пространства, растворяясь в нем, — скоро увидишь ее, вот Русалии начнутся. Мария смеётся, прекращает оглядываться. — Снова снимает что-то? Или проводит тестировку в экстремальных условия? — она наконец берет в руки предложенную кружку чая, — куда ж вы поселили-то ее? — Да все там же, Маришечка, — отвечает он не задумываясь, — все там же. А потом, будто опомнившись, и видя, что Мария собралась уже уходит, вдруг позвал ее своим бодрым старческим голосом: — Машунь! — говорит он, заглядывая ей в глаза с небольшой тревогой, — только ты это, по ночам сейчас по деревне не ходи, — говорит он почти ласково, надеясь убедить, — волки завелись у нас. Утащат. Мария, выслушав, кивает, осторожно выходя из избы. Да ну, какие волки. Волки и раньше были. И ничего, все же живые. Совсем Федор Иваныч старый стал, переживает за своих подопечных лишний раз. А вот Юлю найти надо. Они не виделись с ней с того самого приезда. Мария, как и Федор Иванович, изначально работали “в структуре”, там платят очень неплохие деньги, ценят своих работников лабораторий. Судебная экспертиза все равно затягивает больше все твои биофизические начала. Но так они привыкли на прошлой работе сталкиваться с беззаконием и прочим ужасом, что… Мария весело подмечает… Если бы она не знала этих людей, подумала, что те Юльку просто убили. Да и все.

Mavka

Eria

Тихо прохаживаясь по улочкам, окружёнными деревянными домиками, она выходит к центру деревенской площади. Ветер, пропитанный запахом влажной земли и хвои, трепал волосы Марии, а в ушах звенела песня скрипки, давно звучащая из глубины языческой деревни. Она вернулась. Вернулась сюда, в эту деревню, где два года назад, в ледяной воде проруби, спасла ее. Юлю. Тогда, в тот морозный день, Мария, не раздумывая, бросилась в ледяную воду, пытаясь помочь. Ее тонкие пальцы, холодные, как лед, очень странно ощущались в руках Марии, когда она делала искусственное дыхание, прижимая к себе бездыханное тело. Страх тогда был таким сильным, что Мария была готова отдать все, лишь бы увидеть, как девушка откроет глаза. Мария там, вдалеке центральной площади, замечает уже знакомые красные волосы. Юля стояла и глядела прямо на нее, усевшись на бортик большого деревенского колодца. Наконец она нашла ее! Дорогая Юля Пчелкина собственной персоной давно стала ее маленькой вселенной, заставляя пересматривать ее видео на сайте компании стабильно раз в месяц, скучая по тому времени и их встречам. И вот, теперь, Юля перед колодцем, так сильно напоминающим ту прорубь... словно призрак, вынырнувший из глубины воды. Ее взгляд был нежным, но в нем таилась тайна, но Мария не почувствовала никакой опасности, ни от нее уж точно. "Мария," - прошептала Юля, ее голос, как шепот ветра, проник в самую ее душу. Мария сделала шаг вперед, тяжело дыша, словно из глубины воды. Юля медленно поднимает руку, манит ее, зовёт. А Мария, не задумываясь побежала, будто в трансе. Чем ближе она подходила, тем медленнее становился ее шаг. И вот, подойдя к ней совсем близко, она останавливается на расстоянии вытянутой руки. Она хотела увидеть ее снова, почувствовать ее прикосновение, убедиться, что она жива, что Мария и вправду ее спасла. Они глядели друг другу в глаза, не отрываясь, вспоминая прежнюю встречу. Юля поднялась, и ее тело, словно из воды вынырнувшее, прижалось к Марии в приветственных объятиях. Ее прохладные руки тянут Марию все ближе и ближе к ней, ближе к колодцу. Юля снова садиться на бортик колодца, смещается, откидывая корпус назад, не защищая себя от возможного падения в воду. Мария же, словно не замечая опасности, впивается в нее глазами, наклоняется к ней. Рыжие волосы развивает ветер, она любуется каждым ее вдохом. "Останься со мной, Мария," - прошептала Юля, и ее глаза засияли ярким светом, ноги сжались на талии Марии, как хвост кровожадного удава. Юля, выжидает, когда наконец Мария, словно ведомая овечка, подойдёт совсем близко. Она кладет аккуратные ладони на чужие плечи и воротник рубахи. Они смотрят друг на друга долго, не могут налюбоваться. Юля знает как действует на других, заставляя всех слетаться к ней как мотылек на свет, но Мария кажется единственной желанной жертвой. Юля любовно поглаживает ее плечи, глаза активно движутся, стараясь запомнить каждую чёрточку на лице напротив. Одинокие слезинки катятся по щекам вниз, хотя не должны. Они встретились вновь и уже никогда не расстанутся. Вспоминая ее губы на своих губах, взгляд Юли смягчается. Эти светлые глаза смотрят на Юлю таким же восхищённым взглядом, как и в первую их встречу. Они не хотят отрываться друг от друга. И вот, улыбнувшись мокрыми губами, Юля резко сжимает пальцы на чужом плече и одежде. Откидывается назад. Прям в глубокий колодец. До боли сильно сжимая Марию в своих руках.

Мавка!

Я чую силу, твою силу!

Мария почувствовала, как ее тянет вниз, к темным водным глубинам. Юля падает, ощущает отсутствие опоры. Готовясь встретиться с ледяной водой вновь. Ногами она обнимает Марию за талию, и вот, чувствует, как совсем скоро ноги перекинуться через стенки колодца прям в глубину, заставляя Марию прижаться к ней в полете.

Мавка, я чую силу!

Она будет прижимать ее к себе до последнего. До самого последнего ее вдоха. Вот руки, что держались, соскальзывают. Вот, она уже чувствует запах воды и представляет склизкие стенки колодца. Юля улыбается шире, так и не разжав руки. И все это меньше, чем за минуту.

Мавка!

Лечу я!

Но встречи с водой так и не происходит. Мария была сильнее. Она вцепилась в землю, как в последнюю надежду, перехватывает ее тело, упирается руками, ногами, не давая Юле упасть. `С нечеловеческой силой отбрасывает Юлю от скользких, утягивающих лап колодца. Не давая упасть им двоим. Оттолкнувшись руками и ногами от облицованного камня. Сжимает ее поясницу и руку, толкает на себя. Нет.. нет! Ошарашенные глаза Юли снова наполняются слезами, губы кривятся в отчаянии. Это был шанс забрать ее к себе, не ощущая ни осуждения, ни тяжести жизни. Стать вместе навсегда. Она противится юлиным чарам так легко, что слезы сами льются. Мария, снова толкнув ее на себя, сжимает руки так сильно, как никогда прежде. Юля плачет, не сопротивляется падать в чужие объятия, и в этот раз после гуляний она оставит ее, даже не прикоснувшись к ней в последний раз. Но Мария, вытянув, целует ее. Отчаянно, жадно, прижимая ее так близко, как только может. Сильно сжимая в объятиях, стаскивая ее на землю. Тут, не боясь упасть в воду, Мария расслабляется, но не отпускает ее. Рука на пояснице греет, прижимает к себе ближе, вторая рука обнимает за плечи, сжимая до побелевших костяшек, до скрипа ткани в руках. Больше не отпустит ни в какую воду. Юля, осмелев, целует ее в ответ, валит на траву. Вся деревня спит после ярких, шумных гуляний, они лишь здесь вдвоем. Навсегда молодые. — Я никуда от тебя не уйду, — шепчет ей на ухо Мария, пытаясь отдышаться, обнимая ее со всей имевшейся в ней нежностью. Замершее сердце Юли кажется снова начинает биться. Она улыбается. Снова сминает в поцелуе ее губы. Они валяются на этой влажной траве, грязные, мокрые, но с таким светлым чувством, распустившемся в груди окончательно. — Я твоя, — выдыхает Юля ей в губы, тяжело дыша. Рыжие волосы совсем растрепались под аккуратными нежными пальцами.