Хольт страдает от века древнерусского язычества

Август сидел в стороне, его сердце теперь перманентно колотилось после всего произошедшего. Полуослепленный солнечными заходящими лучами, он не мог отвести взгляд от Димы. Тот был не просто участником обрядов, а центром его мира: загадочный, как сам ритуал, и притягательный, как сама природа этой языческой деревни. Вечер незаметно окутал, словно тёмное покрывало. Остался лишь тусклый свет, пробивающийся сквозь окна лачуг. В воздухе витала застылая тишина, лишь изредка прерываемая шорохом ветвей или дальним криком ворон. В узких улочках поселились тени, которые тянулись к жизнерадостному огню, горевшему у центральной площади. В середине “обрядовой” поляны стоял гигантский стол, длинный и витиеватый, накрытый скатертью. Темные силуэты деревенских жителей собирались вокруг. Оказывается, вечерами вся деревня собирается на ужин, называя это общей трапезой, как при собраниях анонимных… язычников. Августу хоть и не лезет и кусок в горло, он отказываться не собирался. В сумерках вся деревня, включая ее жителей, становилась какой-то особо уютным местом. Больше нет устрашающих теней, раскаленного солнца и ужасно неестественных улыбок. Все жители словно выдохлись изображать из себя кого-то, сейчас они спокойны и их выражения лиц скорее глубоко уставшие после тяжёлого ручного труда, чем маниакальные как у сектантов. И сейчас все местные собрались вокруг стола, вялость отражалась на их лицах, словно печать многолетнего бремени. Август видел, как грозные черты превращались в бледные маски, и вместо запугивающего зрелища воскрешались греховные исповеди. Как будто жизнь в них попросту угасала. Шепот за столом колыхался, словно ветер, но еда оставалась нетронутой. Август наблюдал будто со стороны, проникаясь атмосферой, полной ожидания. Кто-то рядом изредка шепчется, тихо смеётся. Однако никто в огромной деревне за этим столом не хочет портить умиротворяющий момент. Даже малые дети сидели за столом, прижавшись к своим матерям, тихо хрустели карамельками. Потихоньку к столу собирается вся деревня. И вот, почти все места заняты. Остаётся только последнее, которое все никак никто не займет. Рядом с Марией, Юлией и другими уже знакомыми лицами. Одно место. Нетронутое. Никто не говорил о запрете есть, пока все не соберутся. Но кроме детей и стариков никто к еде не притрагивался. Все взгляды устремлены на одно единственное свободное место напротив. Дима уселся рядом с Августом, его глаза блестели азартом, в них горел огонь, который не смогла потушить даже эта странная языческая деревня. Август чувствовал, как сердце его бешено колотится, когда Дима, небрежно взмахнув рукой, коснулся его самого. Август до сих пор не мог забыть, как тот прыгнул в ущелье с видом, едва ли не мечтающим о подобном ярком спектакле. Проходящие мимо жители с завораживающими улыбками казались Августу призраками, но Дима был живым. Он был настоящим. Мария и глава российской компании, Федор Иванович, были за несколько сидений от них. Оживленно переговариваясь с утомлением на лицах. Тут и этот Duivel, окруженный аурой недовольства, поглядывающий на иностранцев. Все ждут кого-то одного. Рядом сидящая Мико, казалось, не замечала ничего вокруг, ведь эта загадочная Вера заняла место рядом с ней, даже не спрашивая. И в тот момент, когда тишина достигла предела, ее прервала гармония шорохов. Какая-то фигура выделилась на фоне сумерек, словно последнее пятно уходящего солнца, что иного света не оставляло. Женщина идёт к ним, прижимая к груди малое дитя. Она подходит к столу, удаляясь от тьмы. Деревня замерла. Женщина подошла к столу, и на мгновение тени отступили, словно сами силы природы преклонились перед её присутствием. Словно в ответ на её шаги, жители деревни выпрямились, их лица обретали черты надежды и уважения. Август заметил, как в их взглядах неожиданно зажигался огонёк — трепетное ожидание, которое напоминало о древней могущественной женской силе. Казалось, сама земля содрогалась от дыхания нового начала, новой жизни. И тут Мария, сидящая во главе стола, распахнула руки, встречая молодую мать, а спутница Марии, Юля, лишь слегка усмехнулась, отворачивая взгляд, как будто всё произошедшее было лишь предзнаменованием. Когда женщина опустилась на место, напряжение не сходило ни у кого с лиц. Август медленно, глядя на все это и хмурясь, наклоняется к рядом сидящему Диме, только открывает рот, дабы спросить, что, черт возьми, происходит, как тот резко поднимает руку, останавливая его, не отрывая взгляд. Август послушно закрыл рот и замолк. Но отстраняться не стал, так лучше видно и женщину, и живой сверток у ее груди, заслоняемые спиной Марии. По всей видимости, Мико была в таком же недоумении, с учетом того, как шипит бедняга-Вера рядом, ведь из-за природной настойчивости и просто более выраженных гнусных черт характера Мико почти никакие правила не остановят. Вдруг, крик младенца разорвал безмолвие, и этот звук, как будто крик самой земли, вызвал тихий вздох у собравшихся. Все пространство наполнилось звуками — смехом детей, шёпотом взрослых и нежными словами, с которыми они обращались к малышке. — Живая! — радуется народ, — Выздоровела! Мария наклонилась к женщине, произнося какие-то слова, которые даже с такого маленького расстояния услышать не представляется возможным. Ночь углубилась, и звезды, затмённые облаками, смотрели на эту сцену, словно напоминание о том, что человечество всегда будет под контролем сил, более могучих, чем оно само. Подобная атмосфера располагала, словно говоря, что дальше будет лучше, а сегодня все встали не с той ноги. Деревню заполнило неспешное веселье, настоящее, чистое, никакой грязью не оскверненное. Женщина, подняв глаза к небесам, встретила взгляд Марии, и в этот миг между ними установилась невидимая связь, полная понимания и боли. Юля, сидевшая рядом, выглядела спокойной, однако встревоженно схватила Марию за руку, стоило только крикам младенца эхом расплыться в воздухе. Мария лишь сжала ее руку, не отводя сочувствующего взгляда от женщины. Словно в ответ на этот зов, ветры победно завыли. Света, кроме масляных ламп или редких свеч, не было. Зато ароматы простой вкусной деревенской еды смешивались с запахом трав и настоек. Все сидели за огромным столом, размеренно ели, наслаждаясь мгновением спокойствия в этой бурной жизни. Неспешно пели сверчки, где-то в лесу изредка подавали свой голос волки, смеялись лисицы. В свете масляных ламп и свечек видны очаровательные завитки пара. Деревенская еда оставляет приятный осадок на душе. Август вспомнил все свои предыдущие попытки убежать от опасностей, но сейчас они казались ему жалкими, может быть потому, что деревня показала себя с другой стороны, а может быть, по сравнению с тем, что его ждало впереди. — Ты уже не боишься? — прошептал Дима, легко касаясь ладони Августа, распугивая тревоги. Дима улыбнулся, и эта улыбка засветилась даже в этом мраке. Его рука мягко соскользнула по ладони Августа, оставляя на коже электризующее тепло. Опасность, которую Август ощущал от всех, включая и самого Диму, была сладкой и вместе с тем мучительной, стоило лишь посмотреть в эти пьянящие глаза. Август в ответ качает головой: — Но это все равно кажется странным, — он переводит взгляд туда, на Марию и Юлю, на эту молодую мать и плачущее дитя. — Ничего странного, — неожиданно смеется Дима, замечая, в каком направлении смотрит Август, — Это все её дети. На до смешного озадаченный и ошарашенный взгляд, Дима в ответ смеется пуще прежнего: — Метафорично, — отвечает Дима , — Мария — это Мо-… — он тут же замялся, отвёл взгляд, а потом, через мгновение, найдя нужные слова, посмотрел на Августа снова. Близко. Прямо, — Мария как покровительница для всех женщин деревни и детей. Она не позволит, чтобы им что-то угрожало. Вдруг, Дима, оглядываясь по сторонам, придвинулся к плечу Августа, прикасаясь к нему, так тепло, так мягко. — Именно поэтому, — шепчет ему на ухо Дима, опаляя горячим дыханием, — ты видишь все пугающее, а твоя сестра нет, — Август нахмурился, дернулся, хотел было отстраниться — нежные, но настойчивые ладони Димы удерживают его на месте. Дима смотрит на него с искренней добротой своими огромными оленьими глазами и Августу ничего не остаётся, кроме как смотреть на него в ответ. Дима будто бы знал, как влиять на него, и эта магия их отношений заставляла мир вокруг казаться более ярким и насыщенным, но при этом, наповал бьющим в голову. Как он узнал, о чем Август переживал весь день? — Не делай того, о чем пожалеешь, — говорит ему Дима прежде чем отпустить. Но даже отпустив, он не отодвигается дальше. Август прочищает горло, пьет чай из резного блюдца. От изобилия противоречивых эмоций, он переводит взгляд дальше, на недалеко сидящих Марию и Юлю. Юля сидела отрешенно, особняком держалась от всего деревенского веселья. Вдруг к ней подбежала эта молодая мать, с отчаянием в голосе протянула ей плачущую девочку: "Помоги, пожалуйста! Я уже не могу…" Юля замерла, её сердце заколотилось. Мария, всегда спокойная и уверенная в себе, обняла малышку, словно она была частью её же самой. Закачала крошечную фигурку, а её голос, словно нежный поток, заполнил воздух. Юля нервно озиралась по сторонам, не решалась подойти к Марии и ребенку ближе. Она выглядела как человек, который никогда не имел с детьми ничего общего. Судя по тому, как дрожат ее руки и голос, стоило Марии показать ей хныкающее личико малышки. Скорее всего, она вообще не хотела детей, любила свою автономность и возможность не быть постоянно в панике, не задумываться, делаешь ли ты достаточно для своего ребенка. Но Мария относится к детям хорошо. В языческой деревне, в которой они жили, видимо, заботятся о детях всей местностью и не важно, чей ребенок. И вот, уставшая мать отдает им своего плачущего дитя, чтоб иметь возможность хотя бы спокойно поесть. Малышка постепенно хныкать перестает. — Как ты можешь…? — слышит Август тихий восхищенный голос Юли. — Просто смотри, — ответила Мария с улыбкой. Сияние закатного солнца придавало волосам Марии медовый оттенок, а глаза, полные доброты, коснулись Юли с такой теплотой, что её сердце очень громко забилось чаще. Август бы никогда не подумал, что Мария может быть такой. Может откинуть формальности, ее хитрые стекляшки вместо глаз расплавятся, показывая истинные чувства. Умело совмещая блестящую карьеру и простую человеческую любовь. Немыслимо. Кажется, в ответ на ошарашенное выражение лица Августа, Дима рядом посмеивается, бросая смешливое “смотри дальше”. Август и смотрит. Юля, охваченная страхом и непониманием, кусая губы, отводя подведенные черным цветом глаза, подошла ближе, ощущая мистическое тепло, исходящее от любимой. Нежность этих мгновений проникает в её несуществующую душу, наполняя светом и невнятной радостью. Это все из-за Марии, не было бы ее, Юля бы осталась в стороне от любых своих кошмаров, отвлекаясь на работу и деревенский отпуск-суматоху. Ласковый взгляд, полный заботы, уже банально располагал к тому, чтобы открывать в себе новые грани, о которых она никогда не подозревала. — Я не знаю, как это делать, раньше никогда не хотела, — шептала она, пытаясь справиться с растущим чувством тревоги от того, что её так явно тянет к этой сцене. — Тебя никто и не заставляет, — отвечает Мария мягко. В деревне детей всегда звали «подарками природы», и Юля всегда считала, что эта природа ей неведома. Но в сердце Марии скрыта сила, способная успокоить даже самые бурные волнения и кошмары, стоит лишь женщине к ней обратиться. — Но я хочу, — отвечает Юля, она подходит, не зная куда деть руки. Малышка заинтересованно тянет к ней маленькие ладошки. Юля начинает петь первое, что попадет в голову, что слышит на Ивана Купалу по ночам, когда встревоженные женщины уводят своих детей от озер. — Ой, баю-баю, не ложися на краю, — Мария подпевает колыбельной, голос её тихий, но полный любви. Она обнимает их крепче, чувствуя, как тепло расползается по её телу, наполняя её страхом, но и радостью. На её губах расползалась улыбка, а сердце открывалось навстречу непонятному желанию.

Ой, баю, баю

Потерял мужик душу.

Шарял, шарял, ни нашел.

И заплакал, и пошел.

Ветер шепчет между листьями. В руках у Марии начал засыпать грудной ребенок — маленькая, крошечная девочка с кудрявыми светлыми волосиками. Юля смотрела на них, и сердце её сжималось от смешанных чувств. Они стоят во мраке посреди поля, которое пустеет с каждой минутой. Сытые жители расходятся по домам, а за ними, как будто призраки, доносится мелодия устрашающей колыбельной. Каждая нота разносилась в воздухе, как магия, убаюкивая всех на расстоянии полутра метров, но, вслушиваясь в слова, желание спать у иностранцев резко отпадает.

Я баукать буду

Приговаривать буду

Закрывайте глазоньки

Расскажу вам сказоньки

Мария поет так, будто заполняет своим голосом все пространство, вытесняя воздух:

Ой, вы, деточки мои

Сторонитясь темноты

За околицей волчок

Он укусят за бочок

И потощат во лясок

Девочка уснула на руках, продолжая держать своими маленькими пальчиками руку Юли, которая старалась аккуратно поправить ее одеяльце, укрывая, словно оберегая каждую мечту. Мария, прижимаясь к Юле плечом, обернулась, и в её глазах вспыхнуло непередаваемое мистическое сияние. Под ее взглядом все женщины чувствовали себя под защитой. Угрозы к чужакам там было немерено. Августу кажется, что эта колыбельная заползла ему в голову и уселась там, планируя еще напомнить о себе через время. Он явно увидел сейчас что-то крайне личное. — А Юлия? Она ей кто? — Август неожиданно решает нарушить тишину. Дима ничего не отвечает, лишь загадочно улыбается, глядя на спокойную Юлю, которая, с излишней осторожностью, свойственной лишь тем, кто почти и не держал детей на руках, передает крепко спящую девочку ее матери. Где-то вдалеке звучит варган. Летучие мыши шелестят своими крыльями. Август решает встать и пойти к домам. Спать.

☼☼☼

Volchok (Russian lullaby)

Theodor Bastard

Август проводит руками по красивой, выкрашенной Димой колыбельке. Все это так необычно для него. Никогда никто в его семье не делал такие вещи своими руками, причем так искусно, что товары из магазина кажутся жалкими подделками, которые развалятся через секунду. Эта же колыбель кажется крепкой, настолько, что может выдержать любого bogatiray или о ком там вечно говорят эти местные. Прям по самым бортикам расписаны руны красивыми ветиеватыми мазками. Август убирает руки, намереваясь обойти кругом, чтоб рассмотреть все рисунки. Колыбель от этого раскачивается, тихонько, убаюкивающе скрипя. Он проснулся в полном одиночестве этого деревянного дома и теперь не понимает, куда все делись. Туда-сюда, туда-сюда — качается колыбель, а вместе с ней и прекрасные рисунки: лес с яркими озорными лисичками, птицы, костры, солнце, все такое милое и успокаивающее душу. Такая забота всей деревни о детях поражала. Безмолвная, пустая колыбель покачивается совсем-совсем незаметно. На другой стороне опять те же самые руны, украшенные всякими расписными загогулинам. Август уже тянет руку, чтоб приподнять и увидеть остальную часть рисунка, как чувствует… Резко опустившиеся на его ладони чужие руки. Он вздрагивает, задерживает дыхание, замирает… в доме же не было никого. Над ухом встревоженное тяжелое дыхание. Сильные руки оттягивают его от колыбели. Этот человек действует настолько быстро, что Август не успевает и опомниться. Выпутавшись из кольца чужих рук, он оборачивается, недовольно глядя на незнакомца, посмевшего нарушить не только его покой, но и его неприкосновенность. Однако, какого же было удивление заметить позади встревоженного Диму, отпустившего его ладони в этот же момент. Август поднимает вопросительно бровь и, не получив ни одного ответа, снова поворачивается к колыбели и тянется к ней. — Нет, нет, Август! — вскрикнул Дима, хватаясь за чужие предплечья, — не нужно ее раскачивать. Дима тянет его на себя. Глядит прямо в душу своими светлыми, напуганными глазами. Его руки приятно ощущаются на предплечьях. Электрический позвоночник одобрительно блестит. — Пойдем, пожалуйста, пойдем, — просит его Дима. И Августу ничего больше не остаётся, как пойти вглубь помещения, дальше за ним. Почувствовав, что он больше и не тронет ничего, димины ладони напоследок несильно сжимают его и отпускают. Тихое свечение на спине Августа прекращается. — Послушай, — оборачивается Дима и, кажется, его глаза завораживают, заставляют замереть и больше никогда от них не отходить, получше всяких наручников, — я понимаю, что вам все наши правила кажутся странными, но... Дима прикусывает губу, подбирая снова. Сейчас Августу кажется фоновым шумом любой звук. — Не нужно раскачивать пустую колыбель, — наконец говорит ему Дима. Резко, без обидняков, — по той же причине, почему нельзя засыпать прямо после заката, как ты сделал сегодня. Дима отводит взгляд и, наконец, Август может спокойно выдохнуть. И только после этого до него доходит смысл чужих слов. И, видимо, Дима путает замешательство в карих глазах с вопрошанием: — В деревне много маленьких детей, — у Димы всегда был мягкий приятный голос, но, когда начинался рассказ о какой-то деревенской жути, он становился таким... елейным, медоточивым, — мы боимся. И тут Дима ещё раз оглядывается по сторонам, будто в этом огромном помещении, кроме них двоих есть ещё кто-то. Кто-то совершенно неведомый. Будто сейчас послышится громкий резкий топот. Его руки снова опускаются на ладони Августа, сжимают, мягко уводя в сторону его же кровати. — Мы называем их полуночницами, — шепчет ему Дима, стоит Августу лишь сесть на свою кровать у самой дальней стене, — из-за них мы не делаем некоторые вещи, ведь, иначе, можем попрощаться с деревенскими маленькими детьми. Август и сам не знал, почему вдруг сжимает чужую ладонь сильнее, тянет на себя, заставляя быть ближе, опуститься рядом с ним. — Мы не должны раскачивать пустые колыбели, ты сам слышал как дети хихикают посреди ночи или же плачут, — вздыхает Дима, усаживаясь рядом на кровать, — это все полуночницы. Они приходят среди ночи и мешают детям спать... Рассказывая, Дима устало, завороженно вырисовывал на его раскрытой ладони какие-то символы. Маленькие разряды тока словно языки пламени поскакали по их сплетённым ладоням. Но даже это не остановило его от мимолётных прикосновений, приятной негой расплескающихся по всей руке. — ...а так же могут утащить младенца, стоит лишь дать им повод, — закончив что-то вырисовывать, Дима медленно поднимает глаза на него, — хочешь остаться здесь — следуй нашим правилам. И Дима насколько очарователен в своей серьезности, что Август усмехается. Склоняет голову насмешливо, не давая выдернуть ладонь. — А если я ослушаюсь, что же мне за это будет? — вкрадчиво шепчет он, нажет глазами насквозь. Он рассчитывал, что Дима растеряется, разомлеет, смутится. Дима в его мыслях растает как сливочное масло в эту жару. Но, на самом же деле, кинув быстрый целенаправленный взгляд наверх, словно на написанный образ на потолке, его светлые глаза ожесточаются, губы сжимаются в тонкую линию. Он, неожиданно дернув Августа на себя, вцепляется ему прямо в накрахмаленный ворот рубахи, становясь близко-близко. Его глаза такие опасные, хотя казалось бы не потеряли и капли своего света и нежности. — Ты не захочешь этого знать, я тебе гарантирую, — шепчет он ошарашенному Августу, глядя прямо в глаза. И, посмотрев так ещё с минуту, наклоняется к уху, прижимаясь почти всем телом, — ты не сможешь вернуться домой, как бы сильно тебе не хотелось, розумієш? У Августа сбивается дыхание. Он лишь глядит на него во все глаза. Светлые волосы щекочат шею, но ему совершенно не смешно. — У нас є закони — виконуй їх, — шепчет ему Дима, едва касаясь губами его уха. Даже не понимая языки, на которых разговаривают здесь, Август все понял почти на подсознательном уровне. Окружающая тишина и темнота давит. — Goed, laat het op jouw manier zijn, — шепчет он в ответ, ощущая как сердце сбивается с прежнего ритма. Услышав ответ, Дима улыбается так светло и мягко, будто этих пары мгновений угроз и не существовало вообще. — Хорошо, — шепчет он. Уголок его губ тянется вверх. Дима, мгновение находясь так близко к нему, колеблясь, неосознанно ведя взглядом по лицу напротив, выпутывается из чужих рук без особого труда, уходит, как ни в чем ни бывало. Август, стоит лишь шагам стихнуть, откидывается на кровать, закрывая лицо ладонями. Ток, быстро спускаясь от руки, прыгает ему прямо на щеку, кусает, что Август дёргается и тихонько шипит. Образ на потолке пожирает своими всевидящими глазами. Но Август пока не готов поднять взгляд и встретиться с ним лицом к лицу. Только мгновением погодя Август понимает… руны. То, что вырисовывал Дима на его ладони. Кажется, Отто пытался рассказать ему об этом, о том, что все здесь на этом помешаны. Но он слушал вполуха, пытаясь проследить, чтоб Мико не встряла ни в какие неприятности, но… и это у него не получилось. Как и найти самого Отто. А был ли он вообще на вчерашнем вечере? Был ли с ними за одним столом? И где же он сейчас… Славянские руны… Глаза на потолке после его догадки озорно блестят красной краской.