Дом

Гулять с ней раньше казалось чем-то несбыточным. Всё время занимали миссии, на которых она ни то что общаться – лишнего слова боялась проронить, беспокоясь о репутации. И он, сдерживаемый долгом, лишь одаривал её улыбкой, если повезёт – воодушевляющей речью. И так тянулось годами. Они говорили только в её кабинете за вечерним чаем или субботними ночами, в перерывах от книг. И это было самым желаемым временем для Стива, когда он, уставший, опускался на пол в импровизированный читательский уголок, обложенный подушками. На диване было неудобно, было некуда деть ноги, так неловко задевающие друг друга. Кресла, казалось, стояли в кабинете для формальности, и после десяти минут сидения в них затекала спина. Оставался только пол. Тогда-то Лилит и сообразила, что не будет лучше места. Сняв с уставших ног туфли, она принялась, как в детстве, строить "уютное место". Собрала ненужные подушки, старые одеяла, которые раньше выдавали новобранцам. Это место не было совершенством, как всё вокруг в кабинете, оно скорее напоминало гнездо или детский уголок, куда малыши натащили все мягкие вещи из дома. Тем не менее в тот же вечер она завалилась туда с книгой, используя те же книги в качестве подставки под чай. Получилось удобно, а главное — ничего не ограничивало движений, можно было лечь так, как вздумается, хоть вниз головой, задрав уставшие ноги на книжный шкаф. В таком положении, кстати, и застал её Стив, пришедший за плащом, который накануне одалживал ей. Ведьма тогда накрыла книгой лицо под хриплый смех своего товарища, которому тут же захотелось повторить. И они лежали так, глупо посмеивались и говорили ни о чём. В этом и была свобода. С тех пор "книжный уголок" пользовался своей популярностью в субботу вечером. Иногда Стив приходил раньше и просто обхватывал её рёбра с одной стороны, насильно стаскивал с рабочего места, она упиралась, но всегда побеждённо роняла голову на подушку. И он замирал, наслаждаясь видом женщины, которая прикрывала глаза от удовольствия исчезнувшего напряжения в плечах. Потом она обязательно толкала его плечом и шла переодеваться в пижаму. Всё. На ночь она была только для него. Эгоистично. Фанатично. Он позволял ей класть голову на своё плечо и медленно массировал кожу головы, пока Лилит, читавшая книгу вслух, окончательно не сбивалась, а потом засыпала, и книга медленно выскальзывала из её рук. Он просто лежал, уткнувшись носом в её угольно-синие волосы. Признаться, ему не столько нравились книги, сколько ощущение спящей любимой женщины у себя на плече. Её покой, дыхание, расслабленные веки, пальцы. Он любовался ею, тем, как плавно вздымается грудь, как приоткрыты мягкие губы, искусанные от нервов, вздрагивают. Он чувствовал её запах – лесной мяты и тяжёлой завесы духов. И так он мог просидеть до утра, любуясь, запоминая каждую черточку её безупречного лица. А на утро он неминуемо просыпался в вихре её кудрей, которые за ночь вступали в права. Он будил её мягко, касаясь ладони, не позволяя себе ничего, что могло быть расценено неправильно. И она очень часто отворачивалась от него, всё ещё в сонном состоянии. В доме Лилит просыпалась совсем иначе. Она редко пускала его в свою кровать, а если и пускала, то никогда не позволяла себе уснуть в его объятиях. И он понимал, почему: это выглядело серьёзно. Так, как между ними никогда быть не могло. Не в кровати. Нет. На полу, в кабинете, в ворохе одеял была своя атмосфера – не обязывающая ни к чему. Кровать, с её слов, ощущалась иначе. И Стив никогда не перечил. Да, он приходил к ней вечерами, но только для того, чтобы поговорить, попросить массаж, потому что возраст вдруг давал о себе знать, или просто швырнуть в неё свою подушку и под удивлённый вздох ведьмы срываться вниз, отбивая её атаки уже там. Сегодня всё было иначе. Он очнулся от того, что в носу жутко чесалось и, быть может, даже хотелось чихнуть, но, раскрыв глаза, он задержал дыхание. Она спала на его груди, и её рыжие кудри стали причиной его пробуждения. Все мысли разом сосредоточились на ней. Он явно ощутил вес её тела, то, как она удобно закинула на него ногу, как тепло было между их расслабленными телами, то, как она глубоко дышит. Это было впервые. И он не сдержал пальцы, которые волнительно пробежали по её спине, не хотелось будить, хотелось ощутить реальность. Шёлковая кожа, мягкость волос, сорванный вдох. И удивление, замершее в её только распахнувшихся гетерохромных глазах. Она нахмурила одну бровь, явно не понимая, что он тут делает, но была всё ещё слишком сонной, чтобы что-то сказать. Вместо этого положила голову обратно. И он улыбнулся. Раздираемый счастьем. Вот она. В его руках, на его сердце. Проснулась. Рыжая. Любимая. Она почувствовала каждое движение его грудной клетки, каждый счастливый вдох и выдох. На душе было неясно. Она не чувствовала дискомфорта, но и всемогущего комфорта от того пробуждения не ощутила. Мужчина. В её чёртовой постели. Нет. Лилит перекатилась на свою половину и тут же поднялась на локте, чтобы выпить стакан воды, хоть что-то, что немного вернёт её на землю. — Лили... – он бережно поднял упавшую лямку одним лишь пальцем. — Нет. — Лилит... – он ужасно не хотел как-либо давить на неё, но, всё ещё взволнованный их положением, не мог упустить момент. Она села, убирая особенно непослушные кудри с лица: — Я... Я приготовлю завтрак, – это была самая ужасная отмазка, чтобы не оставаться с ним рядом. — Пойду сделаю кофе, да... Она торопливо поправила пижаму и выскользнула из кровати. Он поймал её за руку, чем не на шутку перепугал: — Я сделаю это сам, ты готовила вчера. — Нет, – она вырвала руку и захлопнула дверь, послышались торопливые шаги вниз. Он откинулся на подушку, ощущая себя идиотом, каких свет не видывал. Ну конечно, она снова не разделила с ним утро. Хотелось остановить это мракобесие, спросить, в чём проблема, но он просто влился в утреннюю рутину. На кухне что-то вкусно трещало – что-то, что даст им обоим немного энергии начать день. Она нарезала салат, проснувшаяся, с ясными глазами, готовая жить. И он, еле спустившийся, еле умывшийся, подошёл к ней сзади и оставил короткий поцелуй на плече – своеобразное "доброе утро" для любителя не разбрасываться словами. Ведь утро не было добрым. Она усмехнулась, вздрагивая от маленького, но приятного жеста. — Не доброе, потому что я не дала тебе полчаса тискать меня в постели? Ты же знаешь, если я хоть немного задержусь там, меня будет не поднять, – она нарезала местное подобие помидоров, как вдруг сбилась и, отложив нож, вцепилась в край стола, не сдержала судорожного выдоха, ощущая на шее мягкий поцелуй. Не ожидала. Не привыкла. Не знала. — Стив... – она обернулась – без ножа, спасибо, и вцепилась в него взглядом. — Это лишнее... — Нет.

***

Вечерний парк встретил их весенней прохладой. Тёмное небо, сосны, чуть слышные трели птиц вдали в лесу, мягкий ковёр опавших иголок под ногами. Они шли под руку, и она рассказывала о детстве. О том немногом, что помнила. О школе, оценках, каких-то хулиганах, дразнивших её за цвет волос, о своей чистой светлой магии... — Очень странно жить теперь так. Без опоры на то, что было основополагающим твоего естества, – её голос приобрёл оттенок ностальгии. — Я теперь подобие ведьмы. — Глупости. Ты ведьма каких поискать... – он улыбнулся, краем глаза замечая, как краснеют её уши. Ей не осталось ничего, кроме вымученного вздоха. — Ты говоришь так, потому что я для тебя важна. А спроси любого другого – скажет: позорище. — Зачем кого-то спрашивать? – он шёл медленно, поглощая аромат хвои, голос Лилит, её тёплое соприкосновение с его рукой. — Мама научила. — Мамы здесь нет. Тут только ты и я. И я не говорю, что она не важна, просто ты должна уметь отстаивать свои границы в общении с ней. Что она опять тебе наговорила? – и завелась шарманка снова – бесчисленных разговоров и копаний. — Что ты плохо на меня влияешь. Он хмыкнул, для себя подмечая, что он как раз там, где должен быть – вытаскивать эту прекрасную женщину из-под гнёта родительского надзора. — Что такие, как я, не должны ничего общего иметь с такими, как ты, – продолжила она, шаг за шагом наступая на хрустящие иголки. — Что я слишком хороша для такого бездаря, как ты. — Я бы согласился, будь нам по шестнадцать. Да, такая перспективная девушка никакого права не имеет находиться рядом с тем, кто ей даже в подмётки не годится. Но, – он перевёл дух. — Сейчас ты сама выбираешь, с кем тебе быть и как тебе жить. — Мистер Очевидность... – она закатила глаза. — Легко сказать, когда тебе в детстве можно было всё. — Однако я, так же как и ты, заступил на службу в Императорский ковен – туда просто так не берут. — Она считает, что мужчина из тебя так себе, и мне нужен более респектабельный, успешный и деловой, – конечно же их диалог всё больше и больше пронизывали нотки юмора. Сама Лилит понимала, что слова матери – это лишь её суждения, никак не связанные с самой Лилит, но что-то в них действительно отливало правдой. — О, как... – Стив скривился, на что тут же получил тихий смех. — Я бы посмотрел, как какой-нибудь "респектабельный" будет катать тебя на байке. — Это было нечто, – Лилит улыбнулась, вспоминая то, на что бы в жизни не согласилась, но он, лис, уговорил. — Ты крутая девочка, Лили. Не такая целомудренная и идеальная, какой тебя хочет видеть мать. Ты свободна. Мир разрешает тебе быть собой без чувства вины, осуждения и чьего-то мнения. Этот мир для тебя. И в нём важна в первую очередь – ты. Она остановила его и, всё ещё держа за предплечье, коснулась мягкими губами его щеки. — Спасибо, – её шепот отозвался в нём мурашками. — Ты защищаешь от мыслей, как раньше от монстров. Он хотел отшутиться, но не получилось. Она смотрела на него в свете фонаря искренними ясными глазами, и он ощутил, что влюбляется ещё сильнее – в каждый взмах ресниц и движение губ, с которых тоже порываются слететь слова, но она их не находит. Сейчас в ней вдруг стало действительно идеально всё – от завитка рыжих волос до мягких губ, но как только он потянулся к ним, она отвлеклась на шишку, только что рухнувшую на землю. «Ну вот опять», – одёрнул он себя, и они вновь чинно зашагали вдоль кромки леса, звавшегося парком.