Дом

Наивно было полагать, что с прощением Идалин вина Лилит испарится. Нет. Эта мерзость глубоко внутри, как то самое, что скребёт по рёбрам в минуты вечерней тоски или с утра после бокала воды. Привычка. Вина и Лилит неразделимы. И как бы Ида ни уговаривала, Лилит всё равно не простит себя. Никогда. Да, стало чуть легче. Нет саморазрушения от молчания и сокрытия "великой" тайны. Остался осадок. Каждое утро в императорском дворце она падала на колени, молясь Титану. Мрамор жёг колени, руки сложены, волосы спадают по обе стороны. Тихая мольба – хотя бы так искупить вину. Нет. Она возвращалась, стоило подняться. Самообман. Титан – ничто. Скелет, по которому она и тысячи других ходят, впитывая магию. Магия. Лилит ударила ладонями по столу. Невыносимо. Она смотрела на Стива с завистью. Вот он, сидя за столом, машинально подхватил соль из кухонного шкафчика или кинул вещи и они не упали, а понеслись в корзину для белья. Вот он держит пару вещей одновременно и выбирает, в чём же сегодня встретиться с друзьями в баре, или укладывает волосы щелчком пальцев. Она привыкла всё автоматизировать. У неё попросту не было времени на рутину. На укладку, макияж... даже чай заварить! На её длинных изящных пальцах появились неведомые доселе мозоли, порезы и трещины. Она считала себя высшим светом. Она смотрела в зеркало надменным взглядом, пока несколько покорных слуг кружили вокруг её своенравных волос. Она никогда не заботилась о том, куда отправляется одежда после того, как служанка забирала её. У неё не было на это времени. Всё опиралось на магию и быстротечность обыденности. Она отодвинула документы в сторону и уронила голову на руку. Нет. На пальцах появилась мозоль от пера. Она и раньше там была, но сегодня как-то особенно болела, будто напоминая, какой Лилит стала. Безнадёжно бесполезной. Магия теперь далёкое воспоминание, что-то пыльное, но одновременно мягкое. Нет бурления по венам, нет искр на пальцах, нет жара в ладонях. Есть непривычная усталость. От всего и ничего одновременно. Она сняла очки и вытерла влажные глаза. На душе было пусто, и рука сама потянулась к пачке сигарет в кармане пальто, висевшего на стуле, но, вспомнив обеспокоенные синие глаза Стива, Лилит вернула руку на стол. Незачем его нервировать. И дело даже не в том, что он запрещает ей курить – нет, она его не слушает, скорее, ей стыдно, что его забота о ней не окупается. Она не даёт ему ни-че-го. Ни лишней улыбки, ни похвалы за какое-нибудь "великое" дело для ремонта их дома, ни ответного вечернего поцелуя в щёку. Нет. Губы даже не складываются, поджимаются, не желая контактировать с мягкой, слегка влажной кожей. От одной мысли её коробит, зачем ведьмам вообще нужно проявление чувств в таком виде? Это глупо, неуместно и... Стив безумно любит касаться её губами. Пальцы, кисти, запястья, щёки, лоб, виски, веки, скулы, ушки, волосы, плечи... неминуемо хоть раз попадали под его невесомые тёплые поцелуи. И Лилит замирала в ощущении его нежности и обожания. Он был мужчиной, от которого у девушек подкашивались ноги, сильный, добрый, с приятным характером, юмором и харизмой, просто так растрачивал себя на ведьму без магии, на каменное изваяние, не способное принять его чувств. Лилит ненавидела себя за это ещё больше. Не способна. Ни на что не способна. Она тяжело вздохнула, плечи в немом рыдании содрогнулись, колени неприятно свело. Волна спазма прокатилась по телу, отдав в лёгкие, и они тут же вытолкнули весь воздух с сиплым хрипом. Ещё больше она ненавидела жалеть себя. Всё, что осталось – плакать в жалкой музейной каморке, заваленной каким-то хламом. И она плакала, выталкивая боль через неприятный ушам звук собственного осипшего от сжатого горла голоса. — Хей, девочка, ты написала, что закончишь пораньше, и я... – он замер в дверях с ключами от байка в руках. — Приехал тебя забрать... – одним движением снял кожаную куртку и, бросив её на стул, обошёл рабочий стол. То, что Лилит его услышала, показали только дрогнувшие острые ушки. Он закрыл дверь магией и тепло погладил её по спине, не прерывая, но и показывая, что он рядом. От этого, казалось бы, простого действия она резко выдохнула, содрогаясь от тяжёлых рыданий, когда уже нет сил сделать вдох, и тот последний выдыхается до упора, до кружащейся головы и боли в лёгких. — Лили... – он знал, что её боль – это её боль. И помочь с ней он не может ничем. Заглушить её, забрать, впитать в себя – не может. Только слушать и не отрывать. То, что выходит, должно выйти, иначе она снова будет мучиться от бессонницы. И он стоял как страж, как прежде, стоял и слушал её слёзы. Она и раньше плакала. Но раньше от этого у неё не лезли перья, оставляя за собой кровавые подтеки. Раньше она не превращалась в монстра от эмоций. Поэтому сейчас он волновался, запустив пальцы в её кудри почти благоговейно. — Я нич-чтожество... – запинаясь, проговорила она, не поднимая головы. — Я не буду это комментировать, – ответил он, собирая разбросанные документы. Устал? Устал. Всякий раз она скатывалась до самоуничижения и слёз. А главное – сколько ни кидай камни успокоения, эта река всегда возвращается в прежнее русло. Этот круговорот изматывает, хотя он и клялся себе, что примет её вообще любой, хоть чудовищем с когтями. Но бахвалиться в мыслях – одно, совершенно другое – тащить на себе весь этот ком её проблем. Зачем? Да потому что самоотверженно любит и деться никуда не может. Успокаивать? Гладить по головке и говорить, что всё хорошо? На неё это не действует. Он наклонился, достал из её кармана сигареты и закурил, открыв окно. У него было прекрасное настроение, которое вмиг разбилось о женские слёзы. Как обыденно. Дым струйкой поднимался в безветрии. Он услышал, как она встала — стол тяжело отозвался скрипом — и подошла к нему сзади, поправила волосы – ещё один знакомый звук. — Дай сюда, – секунда и его сигарета уже в объятиях её губ, верхняя – тёмно-синяя, как и всегда, а нижняя – сахарно-бледная, потрескавшаяся, влажная от слёз. И он застыл, смотря, как она вбирает в себя воздух, а потом рывком выдыхает дым, кривя губы от отвращения. Закатное солнце жаром легло на рыжие кудри, кожа щёк блестела от дорожек слёз, седая прядь в волосах светилась. Она – леди. Высокая, статная, с аристократичной бледностью и выученным изяществом. И он – свободный духом и телом байкер, возможно, так же сломан ковеном где-то внутри, мужчина, который уже который год безрезультатно ластится к ней, как щенок к хозяйке. Она молчит. Затягивается ещё раз, кашляет, но не возвращает сигарету, зажав её меж бледных пальцев. И он неожиданно подаётся вперёд, только для того, чтобы смять её губы своими в неаккуратном, бесстыжем поцелуе. Нет! Сигарета валится из пальцев, и Лилит, выпустившая её, хватает Стива за щёки, ощущая позвоночником удар о стену от собственного отступления. Он не хотел думать, мягко, но крепко держа её за щеку, пропустив между пальцев ухо и пару кудрявых прядей. Её губы – солёные от слёз и горькие от дыма, ни с чем не сравнимы, болезненно замерли, даже не пытаясь ответить. И он, отчаившись, отстранился, отведя глаза. — Прости, – шёпот с тяжёлого дыхания достиг её кожи, и она закрыла глаза. — Никогда больше так не делай... – Лилит судорожно схватилась за подоконник, пытаясь найти опору. Слишком многое сейчас сдавило тело, и это вовсе не от того, что он как-то прижал её – нет, она вдруг почувствовала столько всего разом, что ей показалось это совершенно невозможным. Он в диком смятении отошёл к куртке, но руки отказывались слушаться, и надеть её обратно было непросто. Лилит не дышала. От взгляда ему в спину ей вдруг стало жарко и холодно одновременно, и она отвернулась к окну. Свитер ощутился каким-то тесным, и она закатала рукава, борясь с ощущением жжения где-то внутри. На щеках прорезались проклятые перья, и она зажала их пальцами, чтобы он не увидел. Этого не хватало. — Ты паршивец, вот ты кто... – вымученно выдохнула она, всё ещё не поворачиваясь. — Ругайся, я не жалею, – бросил в ответ он, зная, что Лилит не всерьёз. — Это того стоило. — Чёртов эгоист. — Историчка законченная, – у него лопнуло терпение, и он был ужасно взволнован содеянным, не уследил за словами. — Кто? – она обернулась на каблуках и разочарованно подняла брови. — Как ты меня назвал? — Заучка, – фыркнул он, не собираясь оправдываться. — Знаешь что... — Что? — Пошёл отсюда вон! – она указала на дверь когтистой рукой, которой прикрывала щеку. — Уже собрался, – он забрал с полки эликсир и протянул ей пузырёк. — Но только после того, как выпьешь, чтобы я точно знал, что меня не нагонит когтистая бестия. Он вышел из её кабинета и, вприпрыжку пройдя музейный зал с вымершими существами, шугнулся когтей. На улице ждал молчаливый байк, с обожанием смотрящий на своего хозяина. Стив сел, надел шлем и упёр ладони в руль. Чертовка, она только что убила его сердце окончательно, выпотрошила до основания и оставила мечтательно дышать. Большее – на что он был способен. Он знал: она выйдет следом. И она вышла, хлопнула дверью и, задрав нос в своей манере, дошла до него, кажется, специально используя ту самую имперскую походку, от которой в своё время стадионы взрывались, не то что жалкое сердечко какого-то стража. — Поехали, – она наклонилась, забирая второй шлем из его рук. — Куда? – разомлевший, он даже не сразу понял, о чём внезапно с ним заговорила самая влиятельная женщина на островах. — Домой. — Домой, – повторил он, наконец разглядев в ней ту Лилит, с которой уже несколько месяцев подряд танцевал по воскресеньям.