Этот дивный склизкий мир

*******

            «Никогда не был верующим человеком, но если абсолютная пустота — это плата за скептицизм, то я готов уверовать! Пожалуйста, Господи, я гото…!» — раздался в глухой темноте безмолвный крик сущности, явственно помнящей громкий механический щелчок и ослепительную вспышку прямо перед глазами.             Кажется, в памяти всплывали ещё чьи-то визги и треск электрических разрядов, мимолëтное ощущение того, как кожа обращается в пепел — и более ничего. Тьма. Забвение. Небытие.             В том месте, где он оказался, не было ни звуков, кроме собственных беспокойных мыслей, ни света, ни того, от чего свет смог бы отразиться, чтобы попасть на… ту часть лица, где должны находиться глаза. Осознание этого пришло далеко не сразу, но чем он в окружающую тьму сейчас смотрел? Он не ощущал, как мышцы лица сокращаются, чтобы привести веки в движение и моргнуть ими, не чувствовал движения воздуха при выдохе и вдохе, даже сам нос будто онемел, и не было рук, чтобы его нащупать.             Полнейшее сенсорное голодание, коим людей определëнно можно было пытать. Окружающая мгла не жгла, не морозила, не разъедала, не колола, не давила — она просто-напросто была, и он тоже просто был. Хотя, с учётом всего этого даже факт бытия стоял под вопросом.             «Я многое бы мог успеть, если бы не погиб тогда, и только сейчас понимаю, каким же был придурком. Легко, блин, рассуждать о смерти, когда ты с ней даже никогда не сталкивался, но стоит самому умереть — это начинает сводить с ума…»             Так бы он и дальше предавался философским рассуждениям и самобичеванию, что грозило со временем перерасти в помешательство или вовсе безумие, да только всё тело со спины обдало чем-то мокрым, холодным и жидким, отчего всё естество сотряслось, будто бы и сам он состоял из того же вещества, а затем, поколыхавшись, всё пришло в норму. После этого по телу разлилась приятная бодрящая влага и знакомый пресный вкус, означающий только одно — вода.             «Хах? Жалко шеи у меня нет, иначе бы я повернулся к шутнику, бросающемуся в меня капитошками, но в любом случае, кто бы ты ни был — давай ещё, меня вдруг стала терзать такая жажда!»             В ответ на его радость это было или же само собою, но через какое-то время по нему ударило ещё одним сгустком воды, и в этот раз, заместо простых колебаний, как раньше, всë его естество начало колбасить из стороны в стороны и обо что-то бить. Как оказалось, со вкусом живительной влаги пришло и чувство осязания, которое рассказало о трёх вещах: он летит куда-то, вперёд и обо что-то бьëтся по пути.             В прошлой жизни его бы от такого стошнило из-за слабого вестибюлярного аппарата, но сейчас головы не было, чтобы чему-то кружиться или получать сотрясения, так что его больше интересовало то обстоятельство, что при каждом ударе всю его сущность плющит, как оладушек на сковороде, а затем собирает в… и он только-только понял свою геометрическую фигуру. Очень мягкий и эластичный шарик.             «Я что, после того замыкания реинкарнировал в резиновый шарик-игрушку, и сейчас со мною играется кошка или собака? В таком случае понятно, почему я ничего не вижу и не слышу — у резины ведь нет глаз и ушей, но в таком случае я и вкуса воды не должны чувствовать, как и самих ударов! Что это за дерьмо?!»             А затем тряска прекратилась, как и удары, стоило ему натолкнуться на нечто твëрдое и немного от этого откатиться. Всё же, эластичность по его ощущениям оказалась куда выше, нежели даже у тонкой резины или ткани, и в разуме невольно всплыл образ морской медузы — самая вероятная ассоциация.             «Хм, что ж, вроде бы логично. У медуз ведь нет глаз или ушей, — по крайней мере, я об этом не знаю, — да и органы чувств и нервная система другие, отличные от человека, но надо бы проверить…» — с этими мыслями он попытался протянуть руку вперёд.             Невесть насколько результативная мысль — пытаться двигать онемневшей, а то и вовсе отсутствующей конечностью, однако следом за желанием пришло ощущение, как всё естество вытянулось вперёд. Каким бы организмом он сейчас не являлся, по крайней мере при определëнном мысленном усилии мог собой управлять, а поскольку шершавая каменистая текстура под «ногами» несколько изменилась — скорее всего, сейчас он передвинулся немного вперёд. Теперь пришëл черёд левой руки — и снова успех, ландшафт опять изменился.             Поняв, что с этим уже можно работать, он под ритмичные самоподбадривания «Правой, левой! Правой, левой! Правой, левой!» принялся перемещать себя по собственному географическому северу, пока через парочку таких «шагов» не натолкнулся на то же самое препятствие, которое до этого остановило его падение. Едва ли теперь это можно было назвать полноценным осязанием, но всё же-таки некоторую информацию об объекте «руки» ему передавали, а дальше уже дело ассоциаций. Из того, что удалось охватить и нащупать, он сделал вывод, что это — нечто плоское, продолговатое, холодное, жутко твёрдое и жëсткое, однако не камень, поскольку камни едва ли бывают заточены под форму гладкого ножа… И едва ли из камня могут торчать членистые насекомьи конечности.             Продвинувшись ещё немного вдоль объекта и поизучав изгибы, картина дополнилась образом нескольких соединëнных между собою хитиновых пластин, что по краям сужались и вытягивались в подобие бритв, а снизу произрастало по одной паре острых ножек-игл.             «Это сколопендра? Или мокрица? Фух, но и мерзость… А впрочем, она, возможно, уже мертва, ведь если бы была жива — едва ли вообще никак не отреагировала на то, что её кто-то лапает, верно? Скорее всего, лапки сейчас бы уже задвигались, а мне в бок уже впились ядовитые жвалы. Значит, всё-таки мертва.»             Это было благом, поскольку мёртвое насекомое являлось пока что единственной зацепкой в этом тёмном незримом мире, и стоило его получше поизучать — может, найдётся что-то полезное? Вспоминая, как выглядели на иллюстрациях из прошлой жизни такие многоножки и их доисторические предки, он решил двигаться против хода кинжалообразных выступов, поскольку они обычно шли от головы к хвосту. Конечно, немного страшно идти на ощупь в сторону пасти настолько огромной твари, но что-то в чувстве собственной эластичности ему подсказывало, что даже если жвалы щëлкнут — его это не прокусит.             Путешествие вдоль беспозвоночного заняло некоторое время, пока он не оказался у небольшого сгустка плоти, из которого произрастало пять длинных отростком. По ощущениям, двое из них представляли собой длинные и тонкие усики на макушке, два других — это жвалы-челюсти, и небольшое отверстие между ними подтверждало догадку, а пятый… Ну, судя по неровному соединению с головой сколопендры и действительно каменной текстуре выроста, отличающейся от гладкого и влажного хитина — это было что-то вроде пещерного сталактита, пронзившего голову существа насквозь.             «Вроде бы нелепая смерть, но, с другой стороны, стоит поблагодарить, что не от лап паука, скорпиона или грызуна. Покойся с миром.» — словно бы в сочувственной молитве положил он «руку» туда, где у гигантской многоножки находился лоб, но затем начало происходить нечто странное.             В том месте, где они соприкасались, не покрытая хитином плоть начала будто бы оплывать и пузыриться, и он почувствовал, как два шарика на морде сколопендры перетекли в «руку» и постепенно растворились. Они не исчезли, нет, но всё же форму свою потеряли и превратились в подобие бульона, а на месте скопления этой переработанной органической массы в его восприятии вдруг начало что-то проясняться. Это не была вспышка или мигание, а скорее окружающая темнота просто стала объëмнее и менее тусклой, обрела очертания.             «Фууу~, ну и уродливый же ты ублюдок, братец.» — будь у него скулы или губы, он бы скривился при виде совершенно деформированной и оплывшей головы насекомого, но затем сразу пришло осознание чего-то более невероятного, а именно: «Погодите-ка, я вижу? Я могу смотреть? Господи, это же…!»             И радость от прозрения быстро сменилась паникой, стоило увидеть два отростка из будто бы сгущëнной нефти, вытянувшиеся из тела в ответ на желание взглянуть на собственные руки.             «Я превратился в кисель?! Ах, нееееееееееее…»

Некоторое время спустя.

            » …еееееет! Хах, хах, хах, ладно, я устал уже орать. Тем более, ощущения не те, когда делаешь это в себя.»             Вдоволь накричавшись, он принялся размышлять над происходящим, осмотрел ту тёмную и сырую пещеру, в которой они с трупом многоножки пребывали, и пришёл к некоторым умозаключениям.             По всему выходило, что та авария его убила, и либо поэтому, либо из-за каких-то сторонних факторов, но он оказался заперт в массе чёрной слизи, напоминающей скорее желе, варенье или кусок желатина, нежели настоящего представителя брюхоногих моллюсков. В его теле не было мышц, чтобы приводить себя в движение, хотя он мог растекаться лужицей, вытягиваться в разные стороны, перекручивать себя как тряпку для полов и отращивать множество ложноножек, а единственным твёрдым компонентом организма виделась крошечная красновато-фиолетовая жемчужина, чьë предназначение пока оставалось тайной, но факт того, что именно этот объект он не мог вытолкнуть за пределы остальной массы слизи, намекал, что это, вполне возможно, его сердце.             «Ну, получается, что я — огромная инфузория. Просто блеск, спасибо большое.»             Другим предположением стало то, что два шарика с морды сколопендры, поглощëнные и слившиеся с общей массов, являлись глазами, чьë устройство и химический состав были им неосознанно определены и воспроизведены буквально всей своем организмом. Это казалось невероятным, едва ли хоть какие-то эволюционные механизмы обычной земной жизни допускали отращивание у себя органов и генов после употребления их же в пищу… Но, с другой стороны, не-микроскопическая энфузория, тем более с разумом человека — это тоже для биологии неизведанный феномен, так что может это всё и к месту. К тому же, о своей нынешней принадлежности к «земной жизни» он ничего сказать не мог, ведь всё, что его окружало — это сырая и тёмная пещера, которая, вполне возможно, и вовсе крошечный тоннель, сколопендра в действительности размером со шнурок, а сам слизень — с крошку от круассана.             «И правда, ты не ощутишь свою мелкость, пока не встретишься с чем-то огромным, верно и обратное.» — с этой мыслью он посмотрел на почившее беспозвоночное. — «Я ведь сожрал его глаза и немного головы без каких-то усилий, просто приложив отросток к незащищëнному участку, а вот хитин остался цел. У меня нет желудка, чтобы напоминать о голоде, но если я живое существо, а это ядрышко заменяет сердце, то мне нужна пища. Не хочется думать, что произойдёт, если у нового тела закончится энергия, как и не хочется проверять, будет ли у меня и третий шанс в случае второй смерти… Так что приятного аппетита.»             Он прильнул всем желейным телом к той проплешине, которую до этого успел нечаянно проесть, и, как предполагал, организм самостоятельно принялся разжижать и насыщаться плотью и содержимым сколопендры. Хитиновый панцирь всё ещё не поддавался, однако с каждым новым сегментом тельца и с каждой усвоенной калорией чёрная слизь росла, затекая вовнутрь экзоскелетных конечностей и продвигаясь вглубь, до самого хвоста. Процесс оказался не быстрым, но когда завершился, то он решил всё-таки догрызить остатки.             «По правде говоря, это как жевать ореховую скорлупу — не самая лучшая идея, если хочешь сохранить зубы или челюсти в целостности, но ведь скорлупа даже в таком случае рано или поздно будет расколота, а у меня несомненное преимущество — я буквально желудочная кислота, так что обойдëмся без посредников!»             Он не знал, сколько реального времени ушло на то, чтобы поглотить столь прочную броню, по субъективному ощущению — далеко не одни сутки, и любой другой бы бросил эту затею, устав или не увидев перспектив, но в нём нечему было уставать. У живого желатина не имелось мышц и нервной системы, чтобы отравлять организм молочной или пировиноградной кислотой, кровеносных сосудов тоже не наблюдалось, чтобы позволить чему бы то ни было в нём затечь, а каждая частица хитина, которую он слой за слоем сдирал с «доспехов» и переваривал, отдавалась невероятным приливом энергии. Стало понятно, насколько огромной пищевой ценностью обладала многоножка, когда слизь, доев последнюю фалангу, обнаружил себя чуть ли не полностью закупорившим этот тоннельчик. Он раздулся в несколько раз больше не то что себя прежнего, но и самого насекомого, а это было показателем.             «Что ж, мне понравилось! Где бы ещё найти таких же маленьких друзей~?»             Наконец почувствовав небольшое движение воздуха всем телом, он принялся перетекать в ту сторону, откуда сожранная добыча ползла, и через некоторое время просочился из малюсенькой трещины в куда более обширное пространство. По всей видимости, то беспозвоночное действительно не превышало длиной и толщиной шнурок от кроссовок, ведь поглотив её и вымахав до габаритов, предположительно, домашней мышки, он обнаружил себя словно бы на открытой местности, где усеянный сталактитами потолок напоминал ночное небо, небольшое озерцо — настоящее море, глыбы и неровности на полу — утëсы и холмы, а люминесцентные грибы и светящийся зелёный мох — деревья и россыпь изумрудов.             Здесь же он заметил несколько аналогичных сколопендр, ползающих по своим делам, цепочки муравьëв, тащащих на горбах парочку пойманных якобы-тараканов в свои логова… А также нечто чёрное и массивное на потолке, от чего в стороны и до пола в нескольких местах тянулись дорожки сероватых нитей.             «Я был бы дураком, если бы не понял, что это паук, и я не особо уверен в верности своего глазомера, но если моё тело габаритами с тушканчика или что-то типа того, то эта тварь бы и мейн-куном закусила… Пожалуй, не стоит пока беспокоить.» — и он потëк всей своей массой вниз по скальным отложениям, как вода по ступенькам.             Это непривычное дело — осознавать, что ты теперь произвольно двигающаяся и затвердевающая жижа, но был в этом и несомненный плюс, а именно гибкость. Ему подумалось, что будет неплохо понаблюдать, поизучать и пропылесосить эту пещеру от здешних обитателей, и принялся за дело: растëкшись ковром под колонией копошащихся муравьëв так, что они даже не успели среагировать, слизь изрядно себя загустила, отчего насекомые увязли, как мухи на клейкой ленте, а затем методично, один за другим оказались расплавлены и поглощены; многоножки тоже этой участи не избежали, ибо сколько жалить не пытались — всё в молоко.             Как ни странно, в этот раз их хитин сдался несравнимо быстрее своего предшественника, что даже возникла мысль: «Либо я уже приноровился и адаптировался для переваривания настолько жëсткой пищи, либо тот первый был просто очень старым, оттого панцирь куда сложнее давался, а здесь все — пока что молодняк».             Он продолжал своё чёрное дело, всё сильнее разрастаясь и тяжелея, однако затем застыл при звуке раздражëнного щëлканья и при виде того, как посреди тёмного прилипшего к потолку силуэта зажглось восемь кроваво-красных фонарей. Буквально «посреди», ведь стоило приглядеться получше, и стало понятно, что вместо типичного для таких членистоногих строения конкретно эта тварь походила на круглый пончик, обрамлённый восемью лапами, а посредине — четыре пары глаз с пастью. Кошмарное зрелище, будто воспалëнная фантазия гейм-дизайнера с бессоницей.             «Я тоже совсем не красавец, но что ж вы все такие агли-бастарды здесь? На какое Извращение-Прайм я попал, что эволюция здесь даёт ход подобному ксено-разнобразию?»             И словно бы в ответ на его нелестное возмущение, а может и исходя из своих инстинктов, но паук-бублик изрыгнул струю зеленоватых соплей. Поскольку чёрный слайм уже немного приноровился к новому существованию и возможностям, его тело по осознанному желанию рассосалось в месте предположительного попадания, и паучья отрыжка угодила мимо. Быстро отползя от этого места, он увидел, как каменистая почва прогорала, шипела и испарялась от контакта с плевком: это явно была кислотная слюна, токсичностью и едкостью в разы превосходящая аналогичные свойства разумной слизи — по крайней мере, при его-то передвижении камень не плавился.             По хелицерам уродливого паукообразного капали остатки кислоты, а затем последовал ещё один плевок. Арахнид трезво оценил опасность прямого столкновения с всепожирающим ползучим студнем и решил не пытаться съесть или завернуть в паутину, а обстрелять пол пещеры своими пищеварительными ферментами, и не зря — стоило хотя бы одной капле соприкоснуться с небольшим отростком слизи, как последовала бурная химическая реакция, а ложноножка просто испарилась.             Крайне опасная ситуация, и если бы он в свою бытность человеком оказался в подобном незавидном положении, то убежал бы в ужасе, но здесь и сейчас это чувствовалось… Как азарт?             «Ее буду строить из себя крутого, в прошлой жизни мне никогда не доводилось участвовать в насилии, тем более с такими образинами, а если говорить о новой, то поедание трупов и безмозглых муравьëв — это даже не охота. Я больше не человек, теперь я часть этого странного животного мира… И мне от этого хорошо. Это необычное чувство, но деваться мне в любом случае некуда, и если закон моей жизни отныне — это выживание сильнейших, то мне просто нужно не проиграть. Природа милостиво наградила меня всеми необходимыми свойствами, а недостающие я отберу самостоятельно!»

*******

            Эйделин тяжело вздохнула, вкладывая в это движение лëгкими всю накопившуюся за рабочий день усталость, и также зычно выдохнула, а затем собрала оставшиеся листы бумаги и пару раз стукнула ими об стол, чтобы собрать в ровную стопочку и положить возле себя.             Бытие сотрудницей Гильдии Авантюристов, принимающей заказы от клиентов, выдающей награду преуспевающим на заданиях наëмникам и ведущей бумажную волокиту, конечно, не подразумевало под собой рисков для здоровья или действительно тяжкого ручного труда, что аж спину бы ломило, однако работа с искателями приключений и разного рода аристократами и торговцами изрядно выматывала. Молодой девушке с волосами цвета свежевыпавшего снега и небесно-голубыми глазами, сокрытыми под прямоугольными линзами очков, порой нелегко давалось иметь дело с деревенскими громилами, возомнившими себя прославленными охотниками на чудовищ, приходящие лишь поглазеть на её вытянутые полу-эльфийские ушки донжуаны из местных борделей тоже изрядно осточертели, но благо, что ещё один рабочий день закончился.             Впрочем, это был бы даже слишком идеальный день, если бы на глаза не попалась весьма и весьма сомнительная особа, которая стояла перед доской для объявлений и во что-то с интересом вчитывалась. Казалось бы, пускай теперь этим занимаются девочки из ночной смены, но Эйделин не была бы собой, не поинтересуйся она, что опять взбрело в мозги надоедливой чародейке.             — Ага, понятно! Что ж, думаю, я… — кивнула своим мыслям и хлопнула кулачком об ладонь светловолосая девушка в бордовой широкополой шляпе и закрывающей всë тело накидке, как тут же подпрыгнула на месте от раздавшегося над ухом выкрика.             — Кризельда Файнц, в какие неприятности в очередной раз решила вляпаться, паразитка!             — Да тише ты, я же ничего ещё не натворила... — сразу же прикрыла она той рот рукой, чтобы не поднимать шума, да только взвизгнула и вновь подпрыгнула, ведь Эйделин оставила на её ладони следы своего идеального прикуса. — Ат-ат-ат-та! Совсем сдурела?             В ответ полу-эльфийка лишь сложила руки под грудью и уставилась на неё флегматичным взглядом ювелирного оценщика. Окружающие люди уже давно привыкли к этой неразлучной парочке, так что требование не привлекать лишнего внимания было излишним — они и так никого не интересовали, ведь за столиками с выпивкой прямо сейчас разворачивались куда более яркие и громкие споры между сопартийцами и членами конкурирующих команд приключенцев.             — Ну, и что тебя так привлекло на сей раз? — служащая обернулась к доске, а волшебница указала на новенькое объявление.             — Видишь? Два дня назад на деревню Вестени напал бронированный гризли и всех там растерзал. Кто же тогда составил заказ, тем более на такую сумму? Это ведь трёх- или четырёхмесячный бюджет такого вот селения…             — А, это? Заказ поступил от маркиза Тайтэла. Броневиков не видели уже очень давно, но даже один такой способен разорить целый город, если достаточно раскормится и хорошенько разозлится, а поскольку нашим славным аристократам легче заплатить парочке S-ранговых авантюристов за охоту, нежели содержать целую армию на такой чрезвычайный случай — вот объявление и вывесили… Только не говори мне, что ты на него хочешь замахнуться?             — Вообще-то, именно его взять и хочу, ОЙ! — охнула она от сразу же прилетевшего подзатыльника.             — Ты что, читать разучилась? «Растерзал десятки человек» и «Рекомендуемый ранг охотника: B» тебе ни о чëм не говорит? Ты всего лишь фокусница-пироманьячка С-ранга, а на такую тушу нужно десять-двадцать таких же идиотов, и то не факт, что выживете! Помереть захотела?             — Фу-фу-фу~, — сложила она руки под грудью и с гордостью задрала нос. — Неужели тебе, Эйда, хватило фантазии и невежества вообразить, что меня, великую Огненную Волшебницу Кризельду и первого за пятьдесят лет академии гения, сумеет превзойти какой-то там мишутка-переросток? Даже смешно, хе-хе-хе.             Администраторшу её бравада не впечатляла, а лишь только раздражала, что даже бровь задëргалась:             — У тебя высокие оценки в теоретической сфере, это да, но если исходить из твоих практических тестов — тебя в этом городе превзойти может каждый пятый. Не слишком ли много на себя берёшь?             — Ты так говоришь, будто бы я только и делаю, что лазаю по пещерам и фиолетовый мох для алхимических настоек собираю, а на что-то более серьëзное меня не хватает! А это не так, ясно?             — Ты на прошлый праздник зимнего солнцестояния пьяная свалилась с моста. Благо, обвешала себя сумками и ремнями зацепилась за перила, иначе бы голову об лëд расшибла.             — Ты мне так и будешь это до старости вспоминать?! — и её лицо покраснело от смущения, как помидор. — Я, между прочим, квалифицированный пиромант и охотник на магических зверей, но я никогда не отточу свои навыки до истинного совершенства, пока сюсюкаюсь со всякими никчëмными зайцами-двурогами.             — Я не хочу хоронить свою подругу, поэтому во взятии этого квеста тебе отказано, Криз. И ни один другой сотрудник тебе его не заверит, иначе я сообщу руководству о нарушении протокола. Если тебе снова не хватает средств, то вот, — она прижала ладонь к ещë одной листовке. — Сопровождение торгового каравана на запад, им как раз не достаëт бойцов огневой поддержки. И деньжат поднимешь, и репутацию в купеческих кругах получишь, и к морю на выходные съездишь.             — Мне всё равно, что ты скажешь, Эйделин! У меня феноменальная память, так что всю необходимую информацию о задании от маркиза я уже усвоила. Теперь я знаю, где его искать, а победа — это лишь дело техники, просто нужно должным образом подготовиться!             На этих словах она подмигнула и похлопала по одной из своих набедренных сумок.             — Ты же понимаешь, что в таком случае, даже если притащишь череп бронированного гризли — тебе не заплатят? — напомнила она развернувшейся чародейке.             — Не заплатите вы — заплатит маркиз Тайтэл, он явно будет порядочнее вашей шарашкиной конторы. Занимаетесь тут посредничеством, а проценты с доходов отважных авантюристов ломите, словно сами всю работу выполняете.             — Ну что за пришибленная… — полу-эльфийка покачала головой от безнадëги. — Эх, скажи хотя бы свои размеры для гроба, дебилка!             — Восемьдесят пять, шестьдесят, восемьдесят пять. Увидимся через пару месяцев, Эйда, выпивка за твой счёт!             В итоге она вышла из здания Гильдии, а Эйделин ещё какое-то время смотрела той вслед. В голове у неё кружилась вереница всевозможных ругательств и проклятий, от озвучивания которых цветки на подоконниках могли бы в миг завянуть, но издала она лишь одно:             — …что угодно, только бы ты вернулась живой.                         

*******