аврора

      За тем, как Женя спешно заваривал чай, обходил дом, проверяя, ничего ли не забыл, Марк наблюдал молча. За всё то время, что они провели вместе, уже перестал чему-либо удивляться.       Приехал-то только утром, мягко говоря, ни капельки не выспался, выудил только пару часов после обеда — а потом его разбудили безжалостно, наговаривая что-то про срочные планы, которые надо осуществлять именно сегодня. И именно ночью.       Что-то ему это напоминало.       — Помнишь, ты меня так же вытянул на всю ночь? Давно ещё, года два назад, — Женя его мысли будто читает, закручивая термос покрепче, закидывая его в рюкзак. — Пришло время расплачиваться, теперь моя очередь.       — У тебя завтра нет двух перелетов с пересадкой за чемоданом, — отзывается устало, потирая лицо ладонью — нет, Марк никогда не был против внезапных авантюр, пару лет назад и не задумался бы, если бы предложили сгонять в кругосветку за два дня; но годы идут, он, вообще-то, не молодеет, тренировки щадящими не становятся — хотя становятся, конечно, но не в той мере, чтобы по вечерам у него оставались силы.       — Оно того стоит, просто поверь мне на слово, — теперь уже в Жениных глазах, бросающих воодушевленные взгляды то и дело, видится какой-то пугающий азарт, и приходится повиноваться — потому что улыбается он широко-широко, щурится, зовет за собой — и выбегает из квартиры, звеня рюкзаком за спиной.       На часах — девять вечера, похолодало значительно. Дело к осени, подбираются первые заморозки, приходится поплотнее затягивать кофту, когда поднимается ветер — и вопросов к теплым курткам, которые Женя закидывал в багажник, уже не остается.       Тот как-то подозрительно потирает руки перед тем, как вцепиться в руль — что-то вспоминает, залезает в навигатор, вбивая туда какой-то адрес, цепляет телефон с картой на панель. Марк, не справляясь с любопытством, заглядывает на экран косо — и, видя там удручающее «1 ч. 25 м.», переводит измученный взгляд на Женю.        — Ты говорил, что любишь долгие поездки, — он посмеивается, выезжая, внимательно глядя по сторонам — постукивает по рулю кончиками пальцев, будто в предвкушении, и на Марково недоверие не реагирует никак. — Да ладно, ты по Москве столько ездишь каждый день.       — Можешь хотя бы внести ясность, куда мы едем-то? — расслабляется с обреченностью в голосе — делать нечего, с подводной лодки уже никуда не денется; поправляет ремень только, откидываясь, коротко поглядывая то на оживленный вечерний город за окном, то на сконцентрированного Женю. — У меня нет никаких вариантов.       — Тебе понравится, — бормочет, снова хитро улыбаясь. — Если всё получится, то это будет лучшая ночь за это лето.       Они никогда не путешествовали вместе, и даже короткие выезды позволить себе не могли — есть четкое расписание и нечеловеческая нагрузка, университеты, семьи, на худой конец, которым тоже нужно внимание — и разные города, превращающие каждую встречу в маленький праздник.       Вырваться из Москвы — повод для радости, увидеть Женю — настоящее событие; хоть и мотался по Сапсанам и шаттлам каждый раз, как получалось, редких совместных выходных всё равно казалось мало. Никогда и никуда не ходили вместе — баловались этим первое время, когда всё только начиналось, когда ещё не было неоконченного высшего и закрученных гаек. Теперь на приключения и прогулки не оставалось ни сил, ни времени, ни желания, их совместный досуг — спать в обнимку, смотреть старые фильмы и делать домашнее задание, сидя за одним столом.       Есть, конечно, ещё пара способов скоротать время — но о них сейчас думать не приходится, пока приземистая легковушка набирает скорость.       Пышный центр остается позади, районы вокруг всё больше напоминают обычные окраины Москвы; Женя благородно пускает рулить музыкой — но громко её всё равно не включают, иначе будет не так удобно разговаривать. С каждым километром, оставленным позади, возникает всё больше вопросов — и всё меньше вариантов, куда они направляются.       — Вообще, изначально я хотел попасть к Шепелёвскому маяку, но там всё будет заставлено машинами. Лучше проедем чуть дальше, на берегу останемся, но подальше от людей, — заговаривает вполголоса, методично перестраиваясь из полосы в полосу, изредка поглядывая на навигатор — от города, тем временем, вокруг остается всё меньше опознавательных знаков.       — С чего бы там всё было заставлено машинами? — хмурится, поглядывая на часы, — Десять вечера, какие туристы по ночам?       — Ты просто не знаешь кое-чего, — бормочет сквозь улыбку, сворачивая, отвлекаясь на дорогу. — Сегодня особенный день, очень странно, что ты до сих пор не догадался.       — День Военно-воздушных сил и Иоанна Воина, — Марк гуглит быстро, сразу выключая экран — чтобы не укачало. — Что из этого мы отмечаем?       — Надо мыслить шире, — качает головой и набирает скорость — обочины постепенно сменяются на густые леса. — По-настоящему особенный день.       Сонливость накатывает сама собой — одиннадцатый час, силы по-прежнему на исходе, а Марк, выкроивший выходной с божьей помощью, понятия не имеет, где он находится — но Женя качает головой под его любимую песню, похлопывая ладонью по бедру в такт, и, в целом, всё в этой ситуации не так уж и безнадежно.       Трасса сменяется на проселочную дорогу — лес редеет, открывая прерывистый, скомканный берег; можно проехать дальше, Марк догадывается по маршруту, что впереди дорога к маяку — но Женя сворачивает, неторопливо выкатываясь на обочину, выдыхая с наслаждением:       — Вот и приехали, — оборачивается коротко, глуша двигатель, погружая салон в тишину — и за стеклами, естественно, совсем темнота. Пихает в бок нетерпеливо, смеясь над тем, как недовольно ему фырчат в ответ: — Просыпайся, когда хочешь спать — сильнее мерзнешь.       Марк кивает заторможено, неохотно вылезая из салона — близость к большой воде ощущается явно, ветер здесь ещё сильнее, чем в городе; оглядывается коротко, оценивая масштаб бедствия — вокруг и вправду ни души.       — Так и сказал бы, что решил подкопать меня где-то в лесополосе, — бормочет, забирая у Жени большой брезент — уже догадался, что сидеть они будут на нём. — Я бы хоть обдумать всё успел, с жизнью попрощаться.       — Если бы я хотел от тебя избавиться — придумал бы что-нибудь похитрее, — смеется, хлопая багажником, щелкая сигналкой — и уверенно шагая в сторону берега, вынуждая растерянно поспевать за собой. — Давай живее, оно уже началось наверняка.       — Что началось-то? — за Женей, стремительно набирающим шаг, уже приходится бежать — вниз, со стороны дороги, навстречу ледяному ветру; впереди уже отрывается горизонт — тонкая полоса водной глади, которой, конечно, уже не удивишь, но ощущается весь этот вид неестественно — сбегает, чувствуя, как понемногу вязнут подошвы в песке, пахнет свежестью и влажностью, и сверху, над головой, набирает чернь открытое небо.       — Дошло? — Женя, замечая Марка, задравшего голову к небу, смеется — и застилает песок, подальше от воды, брезентом, забранным из его рук. — Сегодня летят Персеиды, Марк.       — Это падающие звёзды? — спрашивает, склоняя голову, переводя дух. Опускается рядом с Женей, что уже завалился на брезентовый плед и высматривал что-то сверху.       — Можно и так сказать. Метеорный поток, — оборачивается, улыбаясь, упираясь ладонями за спиной, — Персеиды можно увидеть всего раз в год, представляешь?       — Мы не могли увидеть их с балкона? — спрашивает тихо, пересаживаясь поудобнее — уже сейчас тянет надеть вторую куртку.       — Могли. Но тут интереснее, — замечает, как Марк ежится, и тянется к рюкзаку — и, пока выуживает куртку, не сводя глаз с неба, почти вскрикивает: — Вот, вот он! Я его видел!       — Где? Кого? — задирает голову, резкого тона почти испугавшись, но по-прежнему различает только множество рассыпанных звёзд.       — Там была падающая звезда, — говорит восхищенно, с придыханием, смеясь от радости — куртку отдает, снова возвращаясь глазами наверх. — Она сгорела за секунду, но я её видел.       — Успел загадать желание? — пока заворачивается в ветровку, взгляд не сводит с завороженного, увлеченного Жени — когда он так чему-то радуется, то резко теряет всю свою напускную серьёзность. Женя, в общем-то, во всех состояниях потрясающий, но вот в этом ребяческом счастье — разбивает сердце безнадежно.       — Нет, да это невозможно! Она сгорает за доли секунд, ты только кричишь от восторга, а она уже сгорела, — отзывается, на Марка не глядя — да ему и не надо, в общем-то. Достаточно плеча, теплого, тоже укутанного в куртку на кофту, прижимающегося так плотно. — Смотри, смотри внимательно, к одиннадцати будет самый пик. Или к двенадцати, везде по-разному пишут.       Чувствует, как быстро затекает шея, задранная под самую спину. Но оно того стоит определенно — небо, в своих естественных цветах уже забытое, пестрит мелкими, сверкающими звездами, будто блестками, осыпающимися с костюмов; с воды гонит то ли водорослями, то ли ещё чем — но сморщиться не хочется, даже нравится эта свежесть — пьянящая, которой не надышаться.       Вглядывается в тысячи маленьких точек, замечая, как сильно они отличаются — где-то тусклее, где-то ярче.       — Некоторые звезды двигаются, — говорит вполголоса, коротко глядя на Женю — тот на его речь отвлекается, коротко перехватывая взгляд, улыбаясь тепло — будто увидел его в первый раз за долгое время. — Спутники?       — Ага, — кивает мягко, снова задирая голову. — Их ужасно много, да? Я прямо сейчас три штуки вижу.       — С ума сойти, — бормочет, слыша, как меняется голос от положения шеи. — Последний раз такое количество звёзд видел в Кисловодске, когда уезжали в горы.       — В городе для такого слишком светло. Мы уехали-то километров на пятьдесят, вообще ни о чем, — Женя голову опускает, видимо, тоже затекла; на Марка поглядывает коротко, словно пытаясь понять реакцию — пока разминает шею, всё-таки спрашивает, легонько пихая в плечо: — Тебе интересно?       — Спрашиваешь? Я ни разу не видел звездопады, — отвечает честно, всё ещё глядя над собой — пытаясь узнать хоть одно созвездие. Но искорок, рассыпанных по небу, так много, что можно запутаться; узнает, кажется, медведицу — не понимает, правда, малую или большую. — Как ты вообще додумался до этого?       — Давно хотел, — Женя руки разминает, тянется за телефоном — ночное небо, видимо, пытаясь сфотографировать. — Ну, сам понимаешь, это сомнительное развлечение, я думал, тебе будет скучно. А сегодня ещё и день такой, что тебе улетать завтра, и утренний поезд…       — Мне всегда улетать завтра, — смеется невесело, переглядываясь. — И всегда утренний поезд.       — Вот именно. Но есть ещё кое-что, — мнется, заглядывая в получившееся фото, убирая слепящую яркость экрана — вокруг по-прежнему темно. — Нам уже повезло, что сегодня ясное небо, а может повезти ещё больше. Но я пока не знаю, получится или нет, боюсь загадывать.       — Ты меня пугаешь, — ловит ладонь, убиравшую телефон, сжимая прохладные пальцы коротко — пользуясь случаем, пока на темном, диком пляже, с табличками «Купание запрещено», в одиннадцать часов ночи — совсем нет людей.       Женя на этот короткий жест улыбается, сжимая в ответ, не отпуская, пряча руки между плечами, прижатыми крепко, будто спасаясь от холода — и ничего не отвечая.       Между сотнями звезд, на бешеной скорости, чертится короткая полоса, исчезая в секунды — оставляя за собой слабый след, растворяющийся так же быстро, как появился.       — Вот! — Марк восклицает неожиданно, руку инстинктивно сжимая крепче — Женя, дернувшийся, не успевает поднять голову, но улыбается широко, видя Марково удивление. — Я увидел! Охренеть, они так быстро пролетают!       — Золотая? — спрашивает только, задирая голову, всматриваясь следом.       — Нет, просто белая полоска, — бормочет сдавленно, не отвлекаясь — желание увидеть ещё одну стало непреодолимым. — Но очень яркая и быстрая.       — Значит надо ещё подождать. Самые большие — золотые, они самые красивые.       — Серебро никогда не устраивает, — шутит тихо, замечая ответную полуулыбку — не удивляясь уже тому, как они вдвоем в этой точке оказались.       Термос, с которым Женя носился, оказывается как раз кстати — крепкий и горячий чай от холода, засевшего в пальцах, спасает, кажется вкуснее гораздо, чем дома; чокаются пластиковыми стаканами в честь первого звездопада, посмеиваясь, то и дело давая шее отдохнуть, укладываясь на плечи.       Замечают один хвост за другим — короткие, быстрые, едва уловимые, теряющиеся в иссиня-черном небе почти мгновенно. Пролетают совсем редко, каждый раз вызывая удивленные, восхищенные выдохи — и каждый раз вынуждая жаловаться, что загадать желание опять не вышло.       Когда Женя в очередной раз укладывает голову на плечо, Марк моментом пользуется — дает себе отдохнуть тоже, отвлекается от огромного, бескрайнего неба. Приваливается в ответ, чувствуя слабый запах его волос, слыша дыхание, пока ветер, поднимающийся вновь, не глушит всё, даже тихие, срывающиеся на шепот голоса.       За спинами то и дело шумят проезжающие машины — приходится подниматься, оборачиваться коротко, удивляясь тому, какое количество людей держит путь к маяку среди ночи. Женя на Марково недопонимание реагирует усмешкой, будто что-то знает — но продолжает сводить разговор в поле «ни о чем».       — Вон то, белое, как облако, видишь? — Женя говорит тихо, подбирая колени, борясь с накатывающим холодом. — На всё небо. Это ведь Млечный путь.       — Его я тоже никогда не видел. Вернее, может и видел, но не знал, что это он, — посмеивается, вглядываясь в сероватую туманность, растянувшуюся на всё небо — отчетливую, напоминающую вуаль, проясняющуюся едва ли. — Смотри, а там, кажется, тучи идут.       Указывает пальцем за горизонт, откуда постепенно наплывает облачная серость — скрывая собой звезды, нарастая стремительно. Женя кивает, глядя туда, снова приваливаясь головой к подставленному плечу — привычно и по-домашнему.       — Нам очень повезло, что небо разъяснилось, — приговаривает, слыша снова, как позади раздается шум проезжающих автомобилей. — Вчера вообще гроза была.       — Первый в жизни звездопад, — отзывается мечтательно, руки растирая, пытаясь согреться. — Смотри, там ещё какие-то странные облака сверху. Видишь? Полосатые.       Женя, услышав это, поднимает голову сразу же, выпрямляясь:       — Погоди, стой. Погоди, — достает телефон сразу же, наводя камеру, полосы, зависшие в небе, фотографируя — Марк за этой неожиданной суетой наблюдает с удивлением, переводя взгляд то на Женю, то на зависшую над головой серость. — Да, да, Марк! Это оно!       Разворачивает телефон, показывая только что сделанное фото — и на нем, вопреки всем законам логики, разливаются цветные пятна — почти такие же, как те, что рисуют на картинках.       — Марк, это северное сияние, — произносит восхищенно, поднимаясь, протягивая руку — и, уже стоя, подходя ближе к берегу, не отрывает взгляд от светло-серых разводов. — Мы увидели северное сияние. Представляешь?       — Ты шутишь, — шепчет ошарашенно, смотря то на Женю, то на фото, что тот по-прежнему показывал, то на сияние — глазами почти неуловимое, теряющееся, напоминающее перьевые облака. — Да не может быть.       — Сияние, Персеиды и Млечный путь. Как тебе? — смеется счастливо, переступая с ноги на ногу, не отрываясь от вида над головой; он совсем не такой впечатляющий, совсем не шокирует красотой и буйством цвета — но достаточно, кажется, одного осознания, что всё вокруг — по-настоящему.       — Охренеть, — только и отвечает, перехватывая Женину руку почти неосознанно — будто желая момент этот, совсем нереалистичный, волшебный, фантастический — разделить в каждой мелочи. — А ведь это звучит как пункт из списка планов на жизнь. Ну, увидеть настоящее северное сияние.       — Люди охотятся за ним, ездят в туры на север, и вот оно — оно здесь, — бормочет, сжимая руку в ответ, — Я очень хотел показать тебе сразу всё. Звездопад и сияние. Но его невозможно предсказать, всегда есть только вероятность — ты можешь специально приехать куда-нибудь и ничего не увидеть, а можешь выглянуть в окно утром и увидеть эти столбы.       — С ума сойти, — достает из кармана телефон остывшими пальцами, прикладывает все усилия, справляясь с дрожью холода — фотографирует тоже, будто убеждаясь, что всё и вправду так, и теряет дар речи, видя на снимке россыпь бензиновых пятен. — Да ладно.       Не сдерживает смех, рвущийся наружу от искреннего, захлестывающего удивления — и, коротко окинув взглядом пустой пляж, обнимает зазевавшегося Женю изо всех сил, вжимаясь носом в горячую шею — выплескивая в этом, кажется, весь свой восторг, успевая заметить, как тот округляет глаза от неожиданности — но всё-таки смеется тоже, притягивая к себе в ответ.       — Сумасшедший, — Марк бормочет, ощущая, как просел голос — едва ли завтра не проснется простывшим. — Теперь я понял, почему ты говорил, что это особенная ночь.       — Увидеть сияние и Персеиды в одну ночь — ещё и с чистым небом, — приговаривает, всматриваясь наверх по-прежнему, разминая шею коротко: — Смотри, оно становится цветным. Едва заметно, прям чуть-чуть.       — Вижу, — отзывается, пряча ладони в рукавах ветровки, — Безумно красиво.       В тот момент, когда оба, глядя в россыпь звезд, замолкают на доли секунд, где-то совсем над головой, вынуждая дернуться, прорезается яркий, большой след — золотящийся в окантовке, пролетающий чуть дольше остальных, догорающий медленнее — через секунды оставляющий за собой дымную полосу, стирающуюся на глазах.       — Вот он! — Женя вскрикивает снова, указывая пальцем, и Марк видит тоже — ошарашенный, кажется, тем, что происходит наяву. — Вот он, золотой! Ты увидел? Успел?       — Да, да, я увидел, — только проговаривает, не в силах отвести взгляд от того места, где только что сиял золотящийся шлейф. — Просто охренеть, какой он огромный.       — Прямо на наших глазах сгорают огромные метеоры, — бормочет мечтательно, с трудом, всё ещё запрокинув голову до предела. — И всё ещё сияет.       — Как думаешь, это можно считать благоприятным предсказанием на сезон?       — Можно начинать делить турниры? — посмеивается, сжимая ладонь на талии, отпуская всё-таки — возвращая пригретый бок в холод. — Теперь можно возвращаться домой. Мы, кажется, увидели всё, что можно было.       Серые лучи, украшавшие небо, начинают затихать, постепенно теряться в темноте — только короткие белые лучики, пролетающие за секунды, продолжают загораться и гаснуть, одна за одной.       — Не знаю, как ты до этого додумался, но да — кажется, это была лучшая ночь этого лета, — Марк приговаривает, забирая с песка брезент, оглядываясь ещё раз — пытаясь этот пляж, пустынный и холодный, выстеленный под лучами авроры, запомнить в мельчайших деталях. — Но я, видимо, завтра самолет просплю безнадежно.       — Я разбужу, не переживай, — успокаивает, закидывая рюкзак на плечо, медленно отшагивая в сторону машины — не сводя глаз с неба.       — Как будто я хотел бы просыпаться, — бросает, оглядываясь, улыбаясь с тоской — в том, как сиял этот вечер, эмоций оказалось столько, что на обратный путь не хватало. Внутри разливается что-то, что, кажется, называют счастьем — давит, правда, на грудь, дышать мешает — потому что знает, что этого мало. Всегда будет мало. А потом — прощания, ненавистные аэропорты и вокзалы, долгие объятия на пороге. Вроде и привык, вроде смирился — но каждый раз тянет под лопатками.       — Как там было в том стихе про звезды? — Женя спрашивает, подходя к багажнику, переводит на Марка ожидающий взгляд — будто привык, что тот всегда всё знает.       — Значит это кому-нибудь нужно?       — Да, — кивает довольно — убедился, подгадал. — Это точно кому-нибудь нужно. Чтобы ты просыпался — в том числе.       — Куда ж я денусь, — отзывается мягко, передавая скомканный брезент — и не жалко же багажник. — Спасибо, Жень.       Трогаются неспешно — впереди ещё полтора часа обратной дороги. Марк, разваливаясь на переднем пассажирском, борется со сном изо всех сил, но из плейлиста даже в случайном порядке включается «Вселенная бесконечна», пролетающие фонари за стеклами, расплывающиеся от скорости, напоминают хвосты комет, и ночь эта всё больше походит на волнующий, оставляющий послевкусие сон.       С давлением, спирающим грудь, ничего не получается сделать, и на последнем проигрыше, когда на уме маячит то прощание, то в секунды сгорающие метеоры, глаза начинают слезиться сами собой.       На Женю оборачивается совсем коротко, чтобы тот не заметил влажный блеск, рассматривает осторожно — красивый по-прежнему, довольный и очень родной. Всё-таки страшно повезло — из всех миллиардов триллионов звёзд поймать в рукав именно эту.