Творец призмы

— Ты не можешь мучить кого-нибудь другого?

— Нет, я уже выбрал тебя.

Недели 1-3

Ежедневные сеансы Круциатуса от Беллатрисы, доведенные до искусства. Боль становилась воздухом, которым Ария дышала. Кости не ломали — ломали волю. Голод, жажда, лишение сна. Холод сырого камня проникал в кости, вызывая постоянную дрожь. Порезы темными заклятиями оставляли на ее коже узоры, которые гноились, так как раны не лечили. Удары, пинки, использование простых орудий — металлических прутьев, кожаных плетей. Беллатриса и Нотт атаковали ее разум поочередно, по несколько часов в день. Ария отбивалась отчаянно, используя все приемы Снегга. Она заманивала их в яркие, но бесполезные сцены: разговоры с Драко до вражды, споры на уроках Зельеварения, вечеринки в Гриффиндоре, совместные задания с Гарри, где обсуждалось все, кроме войны. Когда щупальца Легилименции пробивались глубже, она обрушивала на атакующих волны неконтролируемых, но безопасных эмоций: ярость за Сириуса, страх перед Тёмным Лордом, отчаяние от плена, навязчивые мысли о Драко — все, что угодно, кроме страха за местонахождение Гарри или знание его планов. В моменты предельной концентрации она уходила в медитативное состояние, которому научил Снегг — ее разум становился гладким, холодным камнем или бескрайней ледяной пустыней, где не за что было зацепиться. Физическое истощение нарастало. Синяки не успевали сходить. Раны воспалялись, вызывая лихорадку. От постоянных атак Легилименцией у нее постоянно шла носом кровь, болели глаза, голова раскалывалась так, что хотелось разбить ее о стену. Но в ее глазах еще горел огонь сопротивления, а в разуме — четкое разделение.

Недели 4-8

Нотт, раздраженный отсутствием результатов, ввел новые методы: Более изощренные заклятия: Заклятия, вызывающие чувство удушья, иллюзии падения в бездну, ощущение, что под кожей ползают насекомые. Прижигание ран слабыми Редукто или раскаленным металлом. Длительные периоды в полной темноте и тишине, сменяющиеся оглушительным шумом и ослепляющим светом. Это выматывало психику. Нотт начал приносить вещи Драко — его платок, перо, даже сломанную палочку — и издевательски предлагать Арии «признаться», чтобы увидеть его. Иногда он детально описывал, как Драко предает ее, наслаждается с другими. Атаки Легилименцией стали дольше и агрессивнее. Беллатриса, впадая в ярость, просто рвала ее сознание, не пытаясь аккуратно искать. Нотт действовал тоньше, пытаясь найти слабые места в ее защите, эксплуатируя ее чувства к Драко и страх за друзей. Физически она была тенью. Кости проступали под кожей. Раны покрывали тело коркой и гноем. Волосы выпадали клочьями. Постоянная лихорадка и боль стали нормой. Иногда она подсовывала пожирателям реальные, но старые и бесполезные воспоминания о Гарри. Эмоциональные барьеры становились тоньше — ярость смешивалась с истерикой, страх — с животным ужасом. Удерживать пустоту становилось все труднее. Ее разум напоминал разбитое зеркало — осколки личности (дочь Сириуса, подруга Гарри, возлюбленная Драко, гриффиндорка) отражались хаотично, мешаясь с болью и ложью. Она начала путать реальность пыток с фрагментами навязанных ею же ложных воспоминаний. Сопротивление превратилось в автоматический рефлекс защиты конкретных знаний о Гарри, но общая целостность «Я» давала трещины.

Недели 9-12+

Пытки стали почти ритуальными, но от этого не менее жестокими. Беллатриса, поняв, что не может сломить разум так, как хочет, сосредоточилась на теле. Долгие, изощренные сеансы Круциатуса, когда боль доводили до пика, едва не убивая, затем давали передышку, чтобы начать снова. Использование ядовитых веществ, вызывающих жгучую боль, галлюцинации, мышечные спазмы. Арию могли подвешивать за запястья на долгие часы, выкручивать суставы. Нотт, видя ее угасание, иногда лично участвовал в избиениях, вымещая злобу. Это был тотальный штурм. Нотт и Беллатриса атаковали одновременно или один за другим почти без перерыва. Их уже не интересовали тонкости — они взламывали ее сознание, как дверь тараном. Эмоции захлестнули. Волны ярости, страха, отчаяния сливались в один непрерывный вопль ее измученной души. Она плакала, смеялась, бормотала бессвязности, звала отца, Драко, Гарри, Снегга — кого угодно. Пустота стала убежищем. Она все чаще уходила в то самое ледяное ничто, но теперь это было не контролируемое состояние, а бегство сломленного разума. В эти моменты она была почти кататоникой, не реагируя на внешние раздражители. Физически она была на грани смерти. Организм работал на износ. Инфекции распространялись. Она выглядела как живой труп. Психически ее разум был расколот. Грани ее личности смешались и разбились. Иногда она была маленькой девочкой, плачущей за отцом. Иногда — гриффиндорской героиней, пытающейся плевать в лицо Нотту. Иногда — влюбленной, шепчущей имя Драко сквозь сломанные губы. Иногда — просто пустой оболочкой, наполненной болью. Но даже в этом хаосе, даже на дне отчаяния, не было ни единого следа реальных, актуальных знаний о местонахождении Гарри или его планах. Не было воспоминаний о разговорах, о местонахождении тайников, о планах Ордена. Были только старые школьные истории, общие фразы о борьбе, детская дружба — ничего, что могло бы помочь Волан-де-Морту. Защита Снегга сработала на глубинном уровне: она действительно не знала того, что от нее так отчаянно хотели вырвать. Эта информация никогда не была в ее сознании в доступной форме. Однажды, после особенно долгой и жестокой совместной атаки Легилименцией, когда Ария уже просто беззвучно висела в цепях, ее разум представлял собой кровавое месиво из обрывков мыслей, боли и пустоты, Нотт отшатнулся. На его обычно холодном и расчетливом лице было нечто новое — разочарование и досадливое недоумение. — Довольно! — его голос, хриплый от напряжения, разрезал тишину подземелья. Беллатриса, с пеной у рта, хотела было протестовать, но он резко махнул рукой. Он подошел к Арии, грубо схватил ее за подбородок, заглянул в мутные, почти невидящие глаза. — Ты… ты действительно ничего не знаешь? — прошипел он с невероятным презрением, но в его тоне была и горькая истина. — Все эти месяцы… вся эта грязь… а в этой сломанной голове… пустота. Глупая, ничтожная девчонка. Ты даже не была достаточно важна, чтобы он посвятил тебя в свои планы! Беллатриса завыла от ярости и разочарования: — Не может быть! Она Блэк! Она его подруга! Она ДОЛЖНА знать! Нотт отпустил Арию с таким отвращением, будто коснулся падали. — Она ничего не знает, Беллатриса. Ничего полезного. Ее разум — это свалка детских воспоминаний, боли и мыслей о Малфое. О Поттере — только старье, школьные глупости. Он использовал ее, как и всех, и бросил в беде. Мы зря тратили время на этот… лом. Он плюнул на пол рядом с ней. — Она бесполезна. Как источник информации — мертва. Оставь ее. Пусть гниет здесь. Может, Малфой-младший еще постарается, чтобы посмотреть, во что мы превратили его игрушку. Многомесячные пытки достигли своей чудовищной цели: физически и психически Ария Блэк была уничтожена. Ее тело — изувеченная руина. Ее разум — расколотый кристалл, осколки ее «я» плавают в море боли, ложных воспоминаний и пустоты. Она больше не понимает, кто она, где она, сколько времени прошло. Единственные островки реальности — всепоглощающая боль и имя «Драко», всплывающее как спасительный островок в бреду. Но ее истинная миссия выполнена. Пожиратели Смерти, исчерпав все возможные и невозможные методы, пришли к фатальному для них выводу: Ария Блэк не скрывает информацию о Гарри Поттере. Все ее невероятное, стоившее ей рассудка сопротивление, все искусство окклюменции, которому научил ее Снегг — все это защищало… разум. Горькая ирония: ее величайшая победа (сохранение тайн Ордена) обернулась ее полным личным поражением и обесценила все ее нечеловеческие страдания в глазах мучителей. Она заплатила всем, что у нее было. И теперь она осталась одна, в кромешной тьме подземелья, с расколотым разумом и телом, превращенным в свидетельство чудовищной ошибки Теодора Нотта. Ее ад продолжается, но его цель потеряна. Она просто гниет здесь, как сказал Нотт, живое напоминание о тщетности жестокости и страшной цене войны.

***

Драко только что выпустили. Он стоит посередине комнаты, пытаясь стряхнуть с себя ощущение плена, поправляя грязные мантии. Он бледен, осунулся, в глазах — смесь облегчения, усталости и глухой, не отпускающей тревоги за Арию. Он не видел ее с момента Выручай-комнаты, только слышал… слишком многое. Дверь с глухим стуком открывается без предупреждения. В проеме возникает Теодор. Он выглядит безупречно — темные мантии сидят как влитые, волосы аккуратно зачесаны, на лице — холодная, довольная ухмылка. Он — воплощение власти и контроля в этом подземном аду. Его появление — как удар ледяной воды. Нотт медленно входит, нарочито оглядывая камеру с преувеличенным пренебрежением. — Ну что, Малфой? Поздравляю с освобождением. Твой папочка, должно быть, очень доволен — ты наконец-то принес пользу семье. — Его голос звучит сладко, но ядовито. Он останавливается в шаге от Драко, заставляя того напрячься. — Поймал какого-то важного. Кто это был? Ах, да, неважно. Главное — задание выполнено. Ты заслужил… выход из этой дыры. — Он делает широкий жест рукой в сторону открытой двери, но сам блокирует путь Драко к ней. Малфой молчит, сжимая кулаки, чувствуя, как ненависть поднимается комом в горле. Он хочет пройти мимо, хоть одним глазком увидеть Арию, убедиться… Но Нотт не двигается. Его ухмылка становится шире, зловещей. — Куда так спешишь, Драко? — Нотт наклоняется чуть ближе, его голос падает до интимного, шепчущего тона, полного сарказма. — К ней? К твоей милой… Арии? — Он произносит ее имя с отвратительной нежностью, наблюдая, как по лицу Драко пробегает судорога. — Забудь. Тебе туда не попасть. Никогда. Нотт отчеканивает каждое слово. — Твои привилегии закончились на выходе из этой камеры. Подземелье — мой домен. И все, что в нем находится… принадлежит мне. Включая твою грязнокровную недолюбовь. Он подчеркивает «мой», касаясь пальцем груди Драко. Нотт делает шаг в сторону, не к выходу, а глубже в коридор, ведущий в недра подземелья. Он поворачивается спиной к Драко, демонстративно беззаботный. — Слышал ее, Драко? Все эти недели? — он оборачивается, и в его глазах вспыхивает безумный огонек. — Прекрасная музыка, не правда ли? Особенно когда Белла выходила на сцену. Она виртуоз. Он имитирует взмах палочки, издавая шипящий звук, пародируя Круциатус. — Ах, а ее крики… Они становились такими… интимными к концу. Когда разум начал рассыпаться. Она звала тебя, знаешь ли? В бреду. Снова и снова. Патетично. Нотт качает головой с фальшивым сожалением, но его голос дрожит от садистского восторга. Драко стоял как вкопанный. Каждое слово Нотта — раскаленный гвоздь, вбиваемый в его сознание. Он видит эти звуки — крики, стоны, мольбы — как живые картины. Его собственная вина и бессилие душат его. Он не может пошевелиться, не может ответить. Нотт возвращается, подходит вплотную. Его лицо снова становится холодным и расчетливым. — Она сломалась, Драко. Полностью. Не физически — хотя и это тоже… Ее разум — руины. Красивые, кстати. Я люблю там бывать. — Он ухмыляется, намекая на что-то невыразимо мерзкое. — Но самое забавное… Мы ошибались. Она ничего не знала о Поттере. Вообще ничего полезного. Всю эту боль… все эти дни агонии… зря. Она была просто глупой, ненужной пешкой. Как и ты. Он выдерживает паузу, наслаждаясь эффектом. Видит, как в глазах Драко мелькает не только боль, но и ужас от осознания чудовищной бессмысленности страданий Арии. — Так что можешь успокоиться. Твоя драгоценная Ария больше не страдает от пыток… Она просто… существует. Там, в темноте. Пустое место в форме человека. Нотт внезапно протягивает руку. Не для удара, а чтобы… положить что-то на ладонь Драко. Кулон — грязный, в бурых пятнах засохшей крови, но узнаваемый. — На. Сувенир. От меня и от нее. Чтобы не забывал, где твое место и что происходит с теми, кого ты… любишь. Прежде чем Драко успевает среагировать, Нотт резко отступает к двери. Его лицо снова становится маской холодного превосходства. — А теперь — марш отсюда, Малфой. Твой папа ждет. И помни… — его голос становится ледяным, — один шаг не туда. Одна просьба увидеть ее. Одно слово не в ту сторону… И я найду способ сделать ее агонию… еще изобретательнее. Увижу тебя здесь, Драко, убью. И тебя. И ее. И ты будешь знать, что это — твоя вина. Всегда. Нотт поворачивается и выходит, оставляя дверь открытой. В проеме — мрачный коридор, ведущий наверх, к ложной свободе. И зияющая темнота другого коридора — того, что ведет вглубь подземелья, к Арии. Он уходит, не оглядываясь, его шаги гулко отдаются в каменных стенах. Драко остается стоять. Он сжимает в кулаке окровавленный кулон. Его тело дрожит от ярости, бессилия и всепоглощающего ужаса. Облегчение от освобождения превратилось в пепел. Выход наверх теперь кажется не освобождением, а изгнанием из ада, где томится самое дорогое, что у него было. Слова Нотта звонят в ушах. Совершенно бессилен. И Нотт только что мастерски ему это продемонстрировал. Холодный мрамор под ногами Драко казался чужим, враждебным. Каждый шаг от мрачных подземелий к его башне в Малфой-Мэноре был мучительным переходом между мирами — из ада отчаяния в золотую клетку бессилия. Дверь его временной камеры захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком. Звук эхом отразился в узком, сыром коридоре, освещенном лишь редкими, коптящими факелами. Воздух был тяжел от запаха плесени, пыли и чего-то металлического — старой крови или страха. Драко стоял неподвижно несколько секунд. Правый кулак был сжат так, что ногти впивались в ладонь, ощущая под пальцами жесткую, грубую фактуру кулона. Пятна запекшейся крови Арии казались раскаленными углями на его коже. Левую руку он инстинктивно прижал к животу, где клокотала тошнота, поднимающаяся горьким комком к горлу. Он сделал первый шаг. Ноги подкосились. Он едва не упал, схватившись за холодную, шершавую каменную стену. Шероховатости камня впивались в ладонь — еще одно напоминание о подземелье, о ее камере. В конце коридора — узкая, винтовая лестница из темного камня, ведущая наверх. Каждая ступенька была испытанием. Он поднимался медленно, тяжело, словно тащил на плечах невидимый груз вины и ужаса. Дыхание его было поверхностным, прерывистым. В ушах все еще звенел холодный, насмешливый голос Нотта. Он сжимал кулон еще сильнее, словно этот жалкий кусок был якорем в шторме его сознания. На стенах лестницы — старые фамильные портреты. Обычно они смотрели на него с высокомерием или холодным одобрением. Сейчас их взгляды казались осуждающими, презрительными. Драко опустил голову, не в силах выдержать этот немой суд. Тень от факела прыгала по стенам, принимая чудовищные очертания — то Беллатрисы с поднятой палочкой, то Арии, корчащейся в цепях. Лестница вывела в небольшой, мрачный холл на уровне земли. Здесь уже пахло не плесенью, а пылью и воском. Это было редко используемое помещение, ведущее в основные жилые покои. Высокие окна, затянутые тяжелыми бархатными шторами, пропускали лишь жалкие полоски дневного света. Пылинки танцевали в этих лучах, как призраки. Здесь Драко остановился. Давление в груди стало невыносимым. Он прислонился спиной к холодной стене, обитой темным деревом, и зажмурился. Но за веками не было темноты. Там был ее взгляд — мутный, невидящий. Он услышал ее хриплый шепот — не настоящий, а воображаемый, но от этого не менее реальный: «Драко… помоги…» Тошнота накатила с новой силой. Он сглотнул, почувствовав во рту привкус желчи. Горло сжалось. Его тело содрогнулось от холодной дрожи, пробежавшей по позвоночнику, несмотря на относительное тепло залов. Он уткнулся лбом в предплечье, дыша короткими, частыми рывками. Соберись, Малфой. Соберись. Они увидят… Дальше были парадные залы. Просторные, залитые светом хрустальных люстр, устланные коврами ручной работы, украшенные бесценными произведениями искусства. Воздух здесь был пропитан ароматом дорогих цветов и воска. Контраст с подземельем был ошеломляющим, оскорбительным. Каждый блеск золота, каждый отблеск мрамора кричал о его привилегиях, которые оказались фикцией. Он шел крадучись, как вор, чувствуя себя чужим в собственном доме. Отражения в огромных зеркалах в золоченых рамах пугали его. Он видел бледное, осунувшееся лицо с запавшими, темными кругами под глазами. Волосы были тусклыми, всклокоченными. Мантии — помятые, с пятнами грязи из подземелья. Он выглядел как призрак, блуждающий по музею собственной прежней жизни. Портреты здесь тоже смотрели на него, но уже с холодным любопытством и укоризной. «Что с тобой, отпрыск?» — казалось, спрашивал Люциус с одного из полотен. «Позоришь имя?» Он старался идти бесшумно, избегая скрипа половиц, словно боялся разбудить спящего зверя — гнев отца, презрение матери, или… самого себя прежнего. Каждый звук — шелест собственной одежды, тиканье напольных часов — заставлял его вздрагивать, сердце бешено колотиться. Рука в кармане все еще сжимала кулон, словно талисман. Еще одна лестница — широкая, парадная, из черного мрамора с ажурными перилами, ведущая выше. Подъем казался бесконечным. Ноги были ватными. Каждая ступенька отзывалась тяжестью во всем теле. Он держался за холодные, гладкие перила, но они не давали опоры, лишь усиливали ощущение скольжения в пропасть. На площадке перед дверью в его крыло он снова остановился. Перед глазами поплыли темные пятна от усталости и нервного истощения. Он услышал собственное сердцебиение — гулкий, неровный стук в висках. Запах воска и цветов здесь смешивался с призрачным шлейфом подземной сырости и крови, который, казалось, преследовал его. Знакомый коридор. Гобелены с семейными гербами, статуи на постаментах, двери в другие комнаты. Все знакомое до боли, но чуждое, враждебное. Его собственная дверь в конце казалась одновременно спасением и новой ловушкой. Он шел к ней, не поднимая глаз с узоров на ковре, сосредоточившись только на том, чтобы не упасть, не закричать, не разжать кулак. Мимо него прошел домовик, почтительно шаркая ногами и кланяясь. — Добро пожаловать домой, господин. — Голос эльфа звучал как из другого мира. Драко лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Взгляд эльфа, полный привычной покорности, вдруг показался ему исполненным жалости — и это было последней каплей. Жар стыда разлился по его щекам. Он наконец стоял перед своей дверью. Рука, дрожащая как в лихорадке, потянулась к холодной ручке из полированного черного дерева. Прикосновение металла обожгло кожу. Драко толкнул дверь. Войдя в комнату, он не почувствовал облегчения. Пространство, которое всегда было его крепостью, его убежищем, теперь казалось таким же холодным и пустым, как подземная камера. Роскошь — мраморный камин, шелковые обои, резная кровать под балдахином — не радовала глаз. Она лишь подчеркивала глубину его падения и абсолютность его бессилия. Он запер дверь на засов, но знал — это не защитит его от кошмаров, от голоса Нотта, от образа сломленной Арии, от тяжелого, окровавленного кулона, который он, наконец, разжал ладонью и уставился на него, стоя посреди своей идеальной, бессмысленной комнаты, чувствуя, как последние остатки его прежнего «я» рассыпаются в прах.

День 1-7

Темнота его комнаты, обычно такая привычная и безопасная, стала враждебной. Тишина после ухода Нотта была оглушительной. И тогда… он услышал. Сначала тихо, как шепот сквозь толщу земли: приглушенный, протяжный стон. Он замер, кровь стыла в жилах. — Воображение… — прошептал он, впиваясь ногтями в простыни. Но стон повторился. Громче. Идентифицируемо — ее голос. Это был не крик от Круциатуса, а звук глубокой, изматывающей боли, отчаяния, которое не может вырваться наружу. Он зарылся лицом в подушку, но звук проникал сквозь камень, сквозь перья, прямо в мозг. В светлое время сутки шумы особняка (шаги домовиков, голоса родителей, скрип дверей) частично заглушали кошмар. Но в паузах — когда он замирал у окна, или в тишине библиотеки — стон возвращался. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание, прислушиваясь, глаза бегают по полу, как будто звук исходит из-под плит. Рука автоматически лезла в карман, где лежал тот самый кулон. Ночью звуки становились явственнее, разнообразнее. Он слышал не только стоны, но и приглушенные удары (о стену? по телу?), лязг металла и сдавленный визг который резко обрывался. Каждый звук заставлял его вздрагивать всем телом, как от удара током. Он кусал губу до крови, чтобы не закричать в ответ, не разбудить дом. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Сон стал невозможен. Он сидел на кровати, колени подтянуты к подбородку, взгляд прикован к полу, в сторону, откуда, как он знал, вел проход в подземелья.

День 8-15

Крики Арии перестали быть просто звуком. Они стали физическим ощущением. Каждый ее стон отзывался острой болью в его висках, спазмом в желудке, дрожью в руках. Ее сдавленный крик — жгучим уколом под ногтями. Он начал массировать виски почти постоянно, лицо приобрело сероватый, изможденный оттенок. Тени под глазами стали похожи на синяки. Он начал изучать акустику особняка с маниакальной точностью. Услышав особенно жуткий, протяжный вопль (реальный или воображаемый?), он прижимал ухо к холодному мрамору пола или к стене, покрытой шелковыми обоями, пытаясь определить направление, силу, источник. Казалось, дом дышал ее болью. Шорох занавески, скрип старых балок — все это его мозг преображал в продолжение ее мучений. Иногда сквозь общий хаос звуков он улавливал голос Нотта. Не слова, а тон — холодный, насмешливый, отдающий приказы. Или… тихий смех. Эти моменты были хуже криков. Они означали, что Нотт там, с ней, и наслаждается происходящим. Драко мог вскочить с места, сжать кулаки до хруста, зубы скрипели от бессильной ярости, но сделать ничего не мог. Только бить кулаком по стене в безмолвном отчаянии, оставляя ссадины на костяшках.

День 16-23

Пришел вызов на задание. Обычно — поимка неблагонадежного, донос. Раньше Драко боялся этих выходов, чувствовал отвращение. Теперь приказ звучал как освобождение. Спуск по парадной лестнице и проход к главным дверям превратились в минное поле звуков. Он шел быстро, почти бежал, голову втянув в плечи, взгляд устремленный только вперед, на спасительные двери. Каждый шаг по мрамору отдавался в его черепе, сливаясь с воображаемыми звуками снизу. Он вздрагивал от собственных шагов. Как только тяжелые дубовые двери захлопывались за ним, и он делал первый шаг по территории поместья или оказывался в назначенном месте явки, происходило чудо. Давление в ушах ослабевало. Головная боль отступала. Тишина внешнего мира, даже наполненная обычными звуками — шелестом листьев, городским гулом, голосами — была бальзамом. Он делал глубокий, дрожащий вдох, ощущая, как спазм в груди немного отпускает. Крики Арии не исчезали полностью — они глухо звенели где-то на задворках сознания, как назойливый шум в ушах, но их интенсивность падала в разы. Он мог думать, действовать, даже притворяться прежним высокомерным Малфоем. На заданиях он был холоден, эффективен, даже жесток — потому что это была плата за временную передышку. Каждое успешно выполненное поручение означало еще несколько часов вне акустического ада.

День 24-30

Возвращение в Мэнор было хуже, чем сама пытка ожиданием. Переступая порог, он закрывал глаза на долю секунды, внутренне сжимаясь. И — неизменно — первый же звук дома (эхо шагов в холле, скрип двери) мгновенно оживлял в его сознании полную, ужасающую картину ее мучений. Казалось, за время его отсутствия крики накапливались в стенах, чтобы обрушиться на него с новой силой. Граница между реальными звуками особняка галлюцинаторными криками Арии становилась все тоньше. Плач домовика на кухне мог превратиться в ее рыдания. Скрежет задвигаемого засова в дверях — в лязг ее цепей. Ветер, завывающий в трубе, — в ее протяжный стон. Его мозг превратился в совершенный инструмент пытки, дорисовывая недостающие детали. Его собственная комната стала худшим местом. Здесь, в тишине и роскоши, крики звучали громче всего. Он пробовал затыкать уши воском, накрываться одеялом с головой, включать магический радиоприемник на полную громкость — но низкие, вибрационные стоны, казалось, проходили сквозь все преграды, резонируя в его костях. Он часами метался по комнате, как зверь в клетке, или сидел, обхватив голову руками, качаясь взад-вперед, бормоча что-то бессвязное — то мольбы о пощаде, то проклятия в адрес Поттера, Волан-де-Морта, самого себя. Единственными моментами, когда он находил подобие онемения, а не сна, были предрассветные часы, когда пытки внизу, видимо, прекращались или затихали. Тогда он падал на кровать в полном изнеможении и проваливался в тяжелое, но пустое забытье, пока первый луч солнца или звук пробуждающегося дома не запускал адский механизм снова. Или — сладкий миг получения нового задания. Листок с приказом, переданный холодной рукой отцовского посыльного, был билетом на свободу, пусть и временную, пусть и в другой ад. Он хватал его, как утопающий соломинку, и почти выбегал из особняка, не оглядываясь, стремясь к тому единственному месту, где боль хоть немного отступала — в мир за его стенами, где он мог хотя бы на время притвориться человеком, а не сейсмографом чужой агонии. Драко не просто слышал крики Арии. Он жил внутри них. Малфой-Мэнор, его родовое гнездо, символ силы и власти, превратился для него в гигантскую звуковую камеру пыток, где каждый камень, каждый порыв воздуха был пропитан ее болью. Единственным спасением стало бегство на задания Тёмного Лорда — ирония судьбы, сделавшая его усердным, даже рьяным исполнителем воли того, кто уничтожал его мир. Его разум был на грани; тело истощено недосыпом и постоянным стрессом; душа разрывалась между бессильным ужасом, жгучей виной и отчаянной тоской по тишине, которую он находил только среди чужих страданий и собственных преступлений.

***

Он уже стоял в подземелье. Босые ноги чувствовали липкую, холодную сырость каменного пола. Воздух был густым, им было трудно дышать. Все было гиперреалистично: каждый скрип мыши за стеной, каждое падание капли воды, шероховатость камня под его ладонью, когда он инстинктивно оперся о стену. Дверь в ее камеру была приоткрыта. Из щели лился тусклый, мигающий свет факела и тот самый, выворачивающий душу наизнанку запах. Его ноги понесли его вперед сами. Он толкнул дверь. Скрип прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. И он увидел. Она висела не на цепи, а на крюке, вбитом в потолок. Он впивался ей в спину, прямо между лопаток, и ее тело безвольно провисало на нем, как тушка животного в мясной лавке. Руки и ноги были неестественно вывернуты, пальцы скрючены в последнем судорожном усилии. Кожа… Кожи почти не осталось. Все тело было покрыто сплошной, сочащейся язвой. Из бесчисленных ран сочились струйки крови и желтого гноя, которые медленно стекали по ногам и капали на пол, образуя липкую, темную лужу. Где-то обнажились ребра, белея сквозь багровое мясо. На груди кто-то аккуратно, с хирургической точностью, вырезал символ — не Темную Метку, а изображение саламандры, герба Ноттов. Рана была свежей, края ее были рваными и воспаленными. Ее голова была запрокинута назад, шея выгнута в неестественной дуге. Волосы были вырваны так, что остались лишь клочья на окровавленной коже головы. Лицо было маской нечеловеческих страданий. Рот был широко открыт в беззвучном крике, губы разорваны в кровь, язык прикушен до крови. Глаза были выколоты. Из пустых, кровавых глазниц струились густые слезы из крови и слизи. Но самое ужасное — она дышала. Ее грудь с хриплым, булькающим звуком судорожно вздымалась, и с каждым вдохом крюк глубже входил в ее плоть, а из ран на теле вытекало еще больше жидкости. Драко застыл на пороге. Его охватила парализующая волна ужаса, жалости и тошноты. Он хотел закричать, но из его горла вырвался лишь беззвучный стон. Он хотел бежать к ней, но ноги стали ватными. И тут из-за его спины раздался голос. Спокойный, насмешливый, ласково-ядкий. — Я же говорил, что тебе не понравится, Драко. Драко резко обернулся. Нотт стоял в тени, прислонившись к косяку двери. Он был одет в безупречно чистые черные мантии, резко контрастирующие с окружающим ужасом. В руках он лениво вертел свою палочку. — Ну что? Нравится мое искусство? — Нотт сделал шаг вперед, его глаза блестели безумием и удовольствием. — Я старался для тебя. Каждый порез, каждый ожог… я вкладывал в него всю свою нежность. Всю мою… любовь к тебе. И к ней. — Он произнес последнее слово с такой сладкой, мерзкой интонацией, что у Драко свело желудок. Нотт подошел к висящему телу Арии. Он ласково провел тыльной стороной пальцев по ее окровавленной щеке, оставляя на коже белую полосу на мгновение, прежде чем ее снова залила кровь. — Она уже ничего не чувствует, знаешь ли, — продолжил он задумчиво, как бы беседуя с самим собой. — Сознание ушло. Остались только рефлексы. Дыхание. Сердцебиение. Как у насекомого. Но… — Он внезапно повернулся к Драко, и его лицо исказила гримаса чистой, немотивированной ненависти. — Но для тебя я сделаю исключение. Чтобы ты понял раз и навсегда. Он вскинул палочку. Драко вскрикнул, пытаясь броситься вперед, но его тело не слушалось, закованное в невидимые цепи ужаса. — Я предупреждал тебя, Драко. Не смотреть. Не приходить. Не любить. Но ты не слушаешь. Ты никогда не слушаешь. Так получи урок. Наглядный. Нотт медленно, почти томно провел палочкой по воздуху, целясь не в сердце, а в лицо Арии. — Авада Кедавра! Ядовито-зеленая молния вырвалась из кончика палочки и ударила Арию прямо в лоб. Ее тело содрогнулось на крюке, забилось в последнем, бессильном судороге. Стеклянные глаза, которых уже не было, будто бы выпучились. Изо рта вырвался не крик, а короткий, хриплый выдох. И затем… полная, оглушительная тишина. Ее грудь замерла. Бульканье в горле прекратилось. Тело обвисло на крюке окончательно, став просто куском плоти. Нотт опустил палочку. Он вдохнул глубоко, как будто вдыхая аромат дорогих духов, а не запах смерти. Затем он посмотрел на Драко. На его лице не было ничего — ни злости, ни радости. Только пустота. — Вот видишь, — произнес он тихо, и его голос прозвучал прямо в голове Драко. — Теперь она моя навсегда. И ты тоже. Проснешься — будешь помнить это. Всегда. Драко закричал. Кричал так, как никогда в жизни — беззвучно, разрывая себе глотку изнутри, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части. И от этого внутреннего вопля он и проснулся. Он резко сел на кровати. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Все тело было покрыто липким, холодным потом. Во рту пересохло. Он обвел диким, невидящим взглядом свою комнату — знакомую, роскошную, залитую лунным светом. Тишина. Только его собственное учащенное дыхание и стук сердца в ушах. Он поднял дрожащие руки. Они были чистыми. Ни крови, ни гноя. Он потрогал свое лицо. Оно было мокрым от слез, но целым. И тогда до него дошло. Сон. Это был сон. Но запах… ему все еще чудился тот сладковато-гнилостный смрах в воздухе. Изображение — ее тело на крюке, пустые глазницы, усмешка Нотта — было выжжено на его сетчатке. Ощущение полного, абсолютного бессилия сжимало его внутренности ледяными тисками. Он сполз с кровати, подполз к стене и прижался к ней лбом, пытаясь задавить кошмар холодом реального камня. Но это не помогало. Сон был реальнее. Слова Нотта звучали в ушах, как заклятие: «Проснешься — будешь помнить это. Всегда.» Этот сон не был просто кошмаром. Это было послание. Это было предупреждение. И это было проклятие, которое он теперь будет нести с собой всегда, в каждом вздохе, в каждом мгновении бодрствования и в каждом новом погружении в сон, который неизбежно приведет его обратно в ту самую камеру, к тому самому крюку. Но он сдался. Или набрался смелости. Он и сам не понимал. Драко стоял посреди своей роскошной спальни, тело было напряжено как струна, кулаки сжаты до побеления костяшек, ноздри раздувались от учащенного, хриплого дыхания. Этот крик… он был другим. В нем слышался не просто физический урон, а последний надлом, звук ломающейся души. Как будто неведомая сила дернула за невидимые нити. Драко сорвался с места. Он не думал, не планировал — тело действовало само. Он вылетел из комнаты, пронесся как вихрь по знакомым, ненавистным коридорам. Его босые ступни шлепали по холодному полу, волосы падали на лоб, глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском. Он сбил с ног испуганного домовика, не обращая внимания на визг. Он спускался по лестнице в подземелья не шагами, а прыжками, хватаясь за скользкие каменные стены, чтобы не упасть. Воздух сгущался, пропитываясь знакомым запахом плесени, крови и отчаяния. Крик становился осязаемым, он бил по лицу, по коже, проникал в кости. Драко зарычал — низко, по-звериному, заглушая собственный страх. Он увидел цель — тяжелую, окованную железом дверь в самую глубь подземелья. Дверь в ее ад. Он уже протянул руку к массивной железной скобе, его пальцы дрожали в сантиметре от холодного металла. И тут… — Драко. Голос прозвучал как удар хлыста — четко, холодно, безупречно. Он заставил Драко вздрогнуть всем телом, обернуться. В конце узкого коридора, у подножия лестницы, стояла Нарцисса Малфой. Она была безупречна — темные бархатные мантии, гладкая прическа, лицо — маска ледяного спокойствия. Но в ее глазах, таких же бледных, как у сына, горело что-то невероятно сложное: предостережение, страх, и… понимание. Она не подходила ближе. — Не ходи туда, Драко. — Ее голос был тихим, но он резал тишину подземелья острее ножа. — То, что ты увидишь… ты не сможешь забыть. Никогда. В ее словах не было сочувствия к Арии, только холодный расчет и материнский инстинкт — защитить сына от непоправимого зрелища, которое сломает его окончательно. Она знала. Драко замер. Его рука все еще была протянута к двери. Ярость и отчаяние боролись в нем с ледяным голосом матери. — Она… она… — прохрипел он, не в силах вымолвить больше. Крик из-за двери вспыхнул с новой силой, переходя в надрывный, булькающий визг, который внезапно оборвался на жуткой, звенящей ноте. Тишина, наступившая вслед, была страшнее любого звука. И тогда из мрака бокового прохода выплыл Теодор Нотт. Он шел медленно, бесшумно, как хищник, довольный добычей. На его лице играла легкая, довольная улыбка. Он остановился рядом с Нарциссой, кивнув ей с поддельным почтением, но взгляд его был прикован к Драко. — Мама права, Драко, — прошипел Нотт, его голос был сладок, как яд. — Там нет ничего для твоих… нежных чувств. Только отходы. Но раз уж ты так стремишься проявить заботу… Его глаза сверкнули садистским весельем. Он сделал шаг к двери, мимо окаменевшего Драко. Его рука легко толкнула массивную створку. Она скрипнула, приоткрывшись на несколько дюймов. Зловонный, густой смрад — смесь гниющей плоти, дезинфекции, мочи и крови — хлынул из щели, заставив Нарциссу отшатнуться, прижав изящно вышитый платок к носу и рту. Драко закашлялся, глаза слезились от едкости, но он не мог оторвать взгляда от темной щели. В тусклом свете факела, горевшего где-то внутри камеры, Драко увидел. И это зрелище врезалось в его мозг раскаленным клеймом. Она не висела на стене. Она лежала на каменном полу, в луже чего-то темного и вязкого. Тело было скрючено неестественно, как у сломанной куклы, руки и ноги зафиксированы в ржавых железных браслетах, прикованных к кольцам в полу короткими цепями, не позволявшими даже выпрямиться. То, что осталось от кожи, было сплошной кашей из ран. Глубокие порезы от темных заклятий зияли, обнажая желтоватую подкожную клетчатку, местами — красное мясо мышц. Над некоторыми ранами клубились зеленовато-желтые пузыри гноя. Повсюду были ожоги — страшные, обугленные участки, чередующиеся с пузырящимися волдырями, лопнувшими и сочащимися. Кожа была сине-багровой, отечной. Все тело было пропитано кровью — старой, бурой, и свежей, ярко-красной, сочащейся из новых ран. Это было самое ужасное. Лицо было почти неузнаваемо. Один глаз заплыл и был плотно закрыт багрово-синим отеком. Другой — широко открыт, но стеклянно-мутен, лишенный осознания, устремленный в пустоту где-то под потолком. Щека с той стороны была прожжена до обнажения зубов — жуткая, вечная оскаленная гримаса. Волосы, некогда густые и темные, были вырваны клоками, спутаны в колтуны крови и гноя, проплешины обнажали воспаленную, покрытую струпьями кожу головы. Губы были разбиты, опухшие, покрытые кровавыми корками и язвами. Изо рта тонкой струйкой стекала розовая слюна, смешанная с кровью. Ее грудь едва заметно поднималась и опускалась, каждое движение, казалось, причиняло невыразимую боль. Дыхание было хриплым, прерывистым, с булькающим звуком в горле — вероятно, от крови или повреждений внутри. Щелк. Нотт легко толкнул дверь, и она захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезав видение. Он повернулся к Драко, его лицо сияло чистым, безумным наслаждением. — Видел? — прошипел он, его глаза пылали. — Это уже не твоя возлюбленная, Малфой. Это — мое творение. Мой проект. И он еще не закончен. — Он наслаждался каждым микродвижением на лице Драко: мертвенной бледностью, дрожью губ, широко открытыми глазами, в которых отражался весь ужас только что увиденного и полное крушение мира. — Она уже ничего не чувствует. Ни боли, ни страха. Только пустоту. Как и ты сейчас, да? Драко не двигался. Он стоял, вцепившись взглядом в запертую дверь, хотя физически ее уже не видел. В его глазах все еще стояло то изображение: гниющая плоть, стеклянный глаз, оскаленные зубы сквозь дыру в щеке. Тошнота поднялась волной. Он согнулся пополам, руки уперлись в колени, и Драко пытался совладать с собой. Нарцисса отвернулась, ее лицо оставалось непроницаемым, но белизна ее костяшек, сжимавших платок, выдавала напряжение. Она знала, что Нотт только что добил что-то в ее сыне. Навсегда. Нотт усмехнулся, глядя на согбенную, трясущуюся фигуру Драко. — Убери его отсюда, Нарцисса, — бросил он пренебрежительно. — И помни… — он указал пальцем на Драко, — один шаг к этой двери… и я начну отрезать ей куски на твоих глазах. Медленно. Он развернулся и исчез в темноте бокового прохода. Мир Драко сжался до размеров этой темной щели под дверью и звука хриплого, булькающего дыхания, которое теперь навсегда будет преследовать его вместо ее смеха.