Творец призмы

Следующий день в подземелье Малфой-мэнора начался не со света, а с тишины. Густой, давящей, неестественной. Даже вездесущее кап-кап-кап куда-то исчезло. Эта тишина была страшнее криков — она висела предвестником неотвратимого. Ария проснулась (если этот обрывок кошмарного забытья можно было назвать сном) от холода. Он пронизывал глубже, чем вчера, пробираясь до костей. Каждое движение отзывалось болью — ноющие ребра, пульсирующие синяки, ссадины, которые ныли под засохшей кровью и грязью. Ее свадебное платье превратилось в грязный, жесткий саван. Небольшая щель под дверью обозначилась слабым серым светом. Рассвет. Но он не принес облегчения, лишь подчеркнул убогость камеры: грубые камни, темные пятна непонятного происхождения на стенах, крошечная лужица там, где капало вчера. Ни воды, ни еды. Только пустая миска, которую оставил Нотт. Тишину нарушили шаги. Не одинокие, размеренные шаги Нотта, а несколько пар. Грубые, тяжелые, топочущие. Они прошли где-то по коридору, не останавливаясь. Потом — отдаленный, приглушенный крик. Мужской. Полный боли. Не Драко. Но от этого не легче. Потом снова тишина. Горло пересохло настолько, что глотать было больно. Жажда стала физической пыткой, отвлекая даже от боли в теле. Она ловила ртом сырой воздух, но он лишь обжигал. Желудок сводило от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Ожидание… Это было самым страшным. Каждая секунда растягивалась в вечность. Она ловила каждый звук, вжималась в стену, пытаясь стать невидимой. В голове проносились обрывки вчерашнего: холодные пальцы Нотта на подбородке, его шепот «Ты принадлежишь мне», безумные глаза Беллатрисы, ее слова об искуплении. И Драко… его крики ярости. Жив ли он? Дверь открылась без стука. В проеме — снова Нотт. Один. Безупречно одетый в свежие мантии, лицо вымыто, волосы гладко зачесаны. Никаких следов вчерашней ярости или усталости. Только ледяная профессиональная отстраненность. В руках — небольшой кожаный футляр и кусок черствого хлеба со стаканом мутной воды. Он поставил воду и хлеб на пол возле нее, даже не глядя. Он открыл футляр. Внутри, на бархате, лежали шприц и небольшая стеклянная ампула с прозрачной жидкостью. Его движения были точными, экономичными: вскрыл ампулу, набрал жидкость в шприц, выпустил пузырек воздуха. Ни одного лишнего жеста. Ни одного слова. Сердце Арии бешено заколотилось. Она отползла назад, насколько позволили цепи и боль. — Нет… что это? Что ты делаешь — голос сорвался на шепот, полный чистого страха. Заклинания — это одно. Эта медицинская точность — другое. Неизвестное. Нотт наконец посмотрел на нее. Его взгляд был пуст, как у хирурга перед операцией. — Сыворотка правды, Ария. Очень чистая. Темный Лорд желает… ясности. Беллатриса склонна к излишней… экспрессии. Это помешает. — Он сделал шаг к ней. — Это сделает все проще. Для всех. Когда он наклонился, чтобы схватить ее скованную руку, Ария дернулась, попыталась ударить ногой. Слабо, неуклюже. Он даже не среагировал, просто железной хваткой зажал ее запястье выше наручника, прижимая руку к холодному полу. Его пальцы были холодными даже через ткань перчатки, которую он теперь надел. — Не усложняй, — его голос был ровным, без угрозы. Угроза была в самой неотвратимости. Он протер участок кожи на ее предплечье влажной салфеткой (холодной, спиртовой). Ощущение было жутко знакомым — вчерашнее умывание. Игла вошла в кожу резко, болезненно. Ария вскрикнула. Он медленно ввел жидкость. Ощущение было странным — не боль, а расползающийся холод по вене. Он вынул иглу, прижал ватку. — Готово. — Он отпустил ее руку, встал, убрал шприц в футляр. — Ешь. Пей. Действие начнется через двадцать минут. За это время ты будешь доставлена в гостиную. Он посмотрел на нее сверху вниз. — Попытки сопротивляться сыворотке бесполезны. Они лишь вызовут неприятные побочные эффекты. Головную боль. Судороги. Расслабься и говори правду. Это единственный способ сделать это безболезненно. — Его взгляд скользнул по ее лицу. — И помни о нашем разговоре. Твой ответ важен. Он повернулся и вышел. Дверь закрылась. Первые минуты — ничего. Ария, дрожа, допила воду (она была затхлой, но спасла от немедленной жажды) и откусила кусок хлеба. Он был черствым, безвкусным, но желудок схватился спазмом от еды. Потом… началось. Сначала — странная легкость в голове. Мысли стали течь плавно, слишком плавно. Страх отступил, сменившись почти безразличием. Боль в теле притупилась. Краски стали ярче даже в тусклом свете щели под дверью. Звуки — громче и четче. Она слышала скрип мыши где-то в углу, как будто рядом. Собственное сердцебиение — как барабан. Возникло непреодолимое желание говорить. Просто говорить. О чем угодно. О холоде камня. О вкусе хлеба. О том, как болели ребра. О том, что она боится Беллатрисы. Мысли текли прямо на язык, почти без фильтра. Она сжала зубы, пытаясь замолчать. Голова тут же резко заболела, как будто сдавили тисками. «Не сопротивляйся…» — эхом прозвучал голос Нотта. Она поняла, что это начало. Что скоро она не сможет молчать. Что выдаст все — про Орден, про местонахождение Гарри (о котором она почти ничего не знала, но они не поверят!), про свои чувства к Драко, про свои самые потайные страхи и мысли. Эта потеря контроля была новым, более глубоким видом ужаса. Она попыталась сосредоточиться на боли, чтобы вернуть себе ясность — но боль притупилась. Сыворотка работала. Дверь распахнулась снова. На пороге стояли двое стражников — грубые, незнакомые, с тупыми лицами. За ними маячила тень Нотта, наблюдающего. Они вошли, не говоря ни слова. Один грубо схватил ее под мышки, другой за ноги. Ее скованные руки мешали. Боль от прикосновений к ушибам пронзила туман сыворотки, заставив вскрикнуть. Они проигнорировали. Подняли как мешок. Ее пронесли по мрачным, сырым коридорам подземелья. Она мельком видела другие двери, слышала стон из-за одной из них. Воздух становился чуть менее спертым, но не менее зловещим. Лестница вверх — каждый шаг стражников отдавался болью в ее теле. Сыворотка делала голову легкой, мысли путались. Она бормотала что-то — о холоде, о том, что ей больно, о том, что она хочет пить. Стражники молчали. Наверху лестницы, в арке, ведущей в более светлые верхние коридоры, стоял Нотт. Он наблюдал, как ее несут мимо. Его взгляд скользнул по ее лицу, оценивая эффект сыворотки. В его глазах не было ни жалости, ни злорадства. Только контроль. Он кивнул стражникам, указывая направление. — В гостиную. Нас уже ждут. Дверь распахнулась. Ее внесли в большую, богато обставленную, но ледяную комнату. Гобелены, темная мебель, огромный камин (без огня). В комнате царила гнетущая тишина. И сидели они: Беллатриса Лестрейндж: На краю стула, как сжатая пружина, ее глаза горели нетерпением и безумием. На губах — голодная улыбка. Она выглядела так, будто ждала любимого спектакля. Яксли: Массивный, сидел откинувшись, с выражением скучающей жестокости на лице. Его палочка небрежно лежала на колене. Люциус Малфой: Бледный, осунувшийся, с тростью. Сидел поодаль, глядя в окно. Его присутствие было формальным, но в его позе читалось напряжение. Он не смотрел на Арию. Нарцисса Малфой: Рядом с мужем, лицо скрыто вуалью непроницаемой светской маски, но пальцы судорожно сжимали платок. Ее взгляд на мгновение скользнул по Арии — в нем мелькнуло что-то неуловимое, может быть, страх, может, отвращение. В центре: Высокое, жесткое кресло, похожее на трон. Пустое. Но его присутствие ощущалось сильнее всех. Ждали Его. Стражники грубо опустили Арию на колени перед пустым креслом. Наручники звякнули о каменный пол. Туман сыворотки в голове сгущался, смешивая страх, боль и навязчивое желание говорить. Она подняла голову, ее взгляд затуманенными глазами скользнул по лицам врагов: по ликующей жестокости Беллатрисы, по скуке Яксли, по холодному отстранению Люциуса, по скрытой панике Нарциссы. И наконец — на фигуре Нотта, который молча встал у стены чуть поодаль, его руки скрещены на груди, взгляд фиксировал каждую ее реакцию, каждую эмоцию на ее лице. Он был ее тюремщиком, палачом и теперь — регистратором ее падения. Тишина в гостиной стала абсолютной. Даже Беллатриса замерла. Ждали только одного. Ария почувствовала, как холодная волна страха, чище и сильнее действия сыворотки, смывает последние остатки сопротивления. Дверь в дальнем конце комнаты бесшумно приоткрылась. Тени заколебались. Следующий день, день «разговора», начался. И она знала, что не сможет молчать. Ни слова. Ария на коленях перед высоким креслом. Сыворотка Правды достигла пика действия. Ее тело было легкое, а мысли текли как вода, язык будто сам по себе хочет выдать все секреты. Страх смешался с химическим спокойствием. Она чувствует каждую пылинку в воздухе, каждый звук — скрип кресла Люциуса, нервное дыхание Нарциссы, тихое посапывание Яксли, почти неслышное шипение Беллатрисы от предвкушения. И запахи — пыль, воск, дорогое вино, страх… и миндаль. Слабый, горьковатый запах миндаля от сыворотки в ее собственных венах. Дверь не открылась. Он просто появился. Один миг — кресло было пустым. Следующий — Он сидел в нем. Ни вспышки, ни звука. Лишь внезапное, невыносимое давление, сжавшее воздух в комнате. Температура упала на несколько градусов. Все присутствующие, даже Беллатриса, инстинктивно склонили головы, затаив дыхание. Лишь Нотт, стоящий у стены, остался прям, но его взгляд приковался к Арии с удвоенной интенсивностью, как у ученого перед решающим экспериментом. Волан-де-Морт был нечеловечески худым, его черные мантии сливались с тенями кресла. Лицо — белое, гладкое, как маска, с щелевидными ноздрями и светящимися алым, вертикально-щелевидными глазами, лишенными век. В них не было ни гнева, ни любопытства — лишь холодная, всепроникающая оценка. Его длинные, бледные пальцы с нечеловечески острыми ногтями сложены на подлокотниках. Он не спешил. Он смотрел на Арию. Молча. Секунды растягивались в минуты под этим невыносимым взглядом. Сыворотка подталкивала ее заговорить, выпалить что угодно — «Вы такой высокий», «Мне холодно», «Беллатриса била меня». Она сжала скованные руки до побеления костяшек, впиваясь ногтями в ладони. Боль. Сосредоточься на боли. Голос Снегга в памяти был холоднее этого взгляда: «Боль — твой якорь, девочка. Физическая реальность, которую не смыть зельем. Цепляйся за нее, когда ум попытается уплыть.» Наконец, он заговорил. Голос был высоким, холодным и шипящим, как ветер по лезвию ножа. Он не повышал тон, но каждое слово врезалось в сознание. — Твое имя. — Не вопрос, а констатация, требующая подтверждения. — Ария… Ария Блэк. — Слова вырвались сами, легко и четко. Истина. Слишком просто. Она почувствовала легкую пульсацию в висках — предупреждение сыворотки при попытке сдержать даже это. — Твои родители. — Сириус Блэк… и Эмили Шафик. Опять правда. Воспоминания о них — мамино лицо, папины объятия — хлынули яркими, болезненными волнами. «Не борись с правдой, которая не важна,» — эхом прозвучал голос Снегга. «Отдай ее им. Экономь силы.» Она позволила слезам навернуться на глаза — это тоже была правда, ее горе было реальным щитом. — Как умерли? — Отец жив. Маму… убили пожиратели. Каждое слово — нож. Беллатриса хихикнула. Нотт наблюдал за ее лицом, за микродвижениями. — Ты ненавидишь нас за это. — Да. Правда, чистая и горькая. Сыворотка толкала добавить больше: — Я ненавижу Беллатрису! Я ненавижу Нотта! — Она впилась зубами в нижнюю губу до крови. Острая боль, вкус меди во рту. «Боль — якорь. Создай его, если нужно.» Она проглотила кровь, сумев сдержать поток слов. Просто да. — Ты хочешь их убить? Вопрос был опасным. Сыворотка заставляла выпалить все: Вся правда рвалась наружу. Ария почувствовала, как голова раскалывается — сыворотка карала за сопротивление. Сухожилия на шее натянулись. Она снова впилась ногтями в ладони, сосредоточившись на этом остром, ясном ощущении. «Найди истину в лжи,» — шептал Снегг в ее памяти. «Опиши реальность вокруг, спрячь фальшь в деталях. Сыворотка цепляется за образы, а не за намерения.» Она закрыла глаза на долю секунды, представляя не холодные стены подземелья, а теплый свет лампы в кабинете Снегга, запах сушеных змеиных зубцов и его монотонный голос: «Ложь — как сложное зелье. Основа — правда. Горькая кора твоих страхов. Чистая вода реальных деталей. Лишь капля фальши, тщательно растворенная…» Она открыла глаза, уставившись в красные щели Волан-де-Морта, но видя перед собой строгое лицо Снегга. Ее голос прозвучал удивительно ровно, с ноткой почти детского упрямства, которое она когда-то демонстрировала на его уроках: — Глупо отрицать очевидное… но можно… направлять взгляд. Это была техника Снегга — полуправда, завуалированная под философское наставление. Боль в голове вернулась, но слабее, чем если бы она отрицала прямо. Его голос стал тише, опаснее. Он наклонился чуть вперед. Алое сияние глаз усиливалось. — Где… Гарри Поттер? — Воздух затрещал от магического напряжения. Все замерли. Нотт не дышал. Сыворотка взревела в ее крови. ВСЯ информация рвалась наружу: слухи, предположения, ее собственный страх за него, ее ненависть к нему за то, что он жив, а ее мать нет, ее отчаяние от незнания… Все это слилось в один неудержимый словесный поток: Голос сорвался, стал громким, почти истеричным от усилия сыворотки. — Я НЕ ЗНАЮ! Я НЕ ЗНАЮ ТОЧНО! Они скрывают его! Меня не посвящают! Я маленькая пешка в их игре! — Но сыворотка требовала большего. Она чувствовала, как губы сами складываются, чтобы выпалить. — Понятия не имею, где Поттер! Я так же его ненавижу, как и вы все! ЛОЖЬ! «Найди реальность! Опиши ее!» — кричал голос Снегга. Она увидела перед глазами карту мира, висевшую в кабинете Дамблдора, которую она однажды мельком видела. Кружок вокруг Дурмстранга. Бессмысленный, не связанный ни с чем образ. Ария выкрикнула, вкладывая в голос всю свою настоящую ярость и отчаяние, направленные не на местонахождение Гарри, а на свое положение, на пытки, на боль. — ОН МОГ БЫ БЫТЬ В ДУРМСТРАНГЕ! ИЛИ НА КРАЮ СВЕТА! Я НЕ ЗНАЮ! ОНИ МНЕ НЕ ДОВЕРЯЮТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Я НИЧТО! Последние слова сорвались на рыдании — истинное чувство, которое она испытывала сейчас, подкрепленное сывороткой. Эхо ее крика раскатилось по гостиной и затихло. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым, всхлипывающим дыханием. Она упала вперед, уткнувшись лбом в холодный камень пола, дрожа всем телом. Сыворотка бушевала, но главный порыв был исчерпан. Она сказала правду о своем незнании, приправив ее истинными эмоциями и ложной деталью (Дурмстранг), которая была лишь криком отчаяния, а не информацией. Волан-де-Морт сидел неподвижно. Его алое сияние чуть померкло, сменившись холодной задумчивостью. Он видел ее искренность в незнании, ее ярость и унижение. Дурмстранг был слишком очевидным, слишком детским вариантом, чтобы быть правдой — скорее воплем отчаяния. Его пальцы слегка постукивали по подлокотнику. — Ничтожество! Ничего не знает! — фыркнула Беллатриса. — Пустая трата времени. Люциус и Нарцисса не шелохнулись, но в позах читалось облегчение, что пытки пока не будет. Лицо Нотта было каменным. Но в его глазах, прикованных к содрогающейся спине Арии, бушевала буря. Он видел. Видел момент борьбы перед выкриком про Дурмстранг. Видел, как она кусала губу, как сосредотачивалась на боли. Видел, что ее «незнание» было слишком яростным, слишком… контролируемым в своей истерике. Его пальцы сжались в кулаки за спиной. Она солгала. Или попыталась. Под сывороткой. Это было… невозможно. Или… возможно, благодаря Снеггу? Ярость от того, что его план дал сбой, и холодное восхищение ее силой воли смешались в нем. Он не сводил с нее глаз. Волан-де-Морт медленно поднялся. Его тень накрыла Арию. Он вторгся в ее разум. И видел все. Все, что она успела изменить. Все, чтобы не выдать ни Снегга, обучающего ее. Ни Гарри. Ничего, что бы выдало его местоположения. — Твое незнание… разочаровывает. Твоя ненависть… восхищает. Но твоя боль… бесполезна. — Он сделал паузу. — Но ты — Блэк. Пусть и запятнанная кровью предателя и полукровки. В тебе есть… потенциал. Мне нравится. Он повернулся, его мантии зашуршали, как змеиная кожа. — Беллатрис. Она твоя. Убедись… что ее потенциал раскрывается. Или утилизируй отходы. — С величайшим удовольствием, мой лорд! Волан-де-Морт исчез так же внезапно, как и появился. Давление спало, но ледяной холод остался. Беллатриса с визгом набросилась на Арию, схватив за волосы и приподнимая. — Слышала, племяшка? Ты МОЯ! Начинаем веселье! Но Ария почти не чувствовала боли в волосах. Она была опустошена. Сыворотка еще действовала, но ее пик прошел. Она соврала. Ненадолго. Техника Снегга сработала. Но цена… была ужасной. И теперь ее ждала Беллатриса. И где-то в глубине комнаты, пока Беллатрис тащила ее обратно в ад, она встретила взгляд Нотта. В его темных глазах не было торжества. Была холодная ярость, глубокое подозрение и… новый, опасный интерес. Он знал. Или догадывался. И это было страшнее гнева Темного Лорда. Ее маленькая победа купила ей лишь отсрочку и создала нового, более личного врага. Ария закрыла глаза, цепляясь за последние остатки техники Снегга, готовясь к новой волне боли. День только начинался.

***

Воздух тяжелый от запаха плесени, пыли и старой крови. Единственный свет исходит от тусклых факелов, отбрасывающих зыбкие тени на стены. Ария была прикована к стене холодными железными наручниками, ее одежда порвана, лицо в синяках и ссадинах. Нотт медленно выходит из теней, его голос тихий, но пронизывающий. — Ария Блэк… Дочь предателя. Игрушка Малфоя. Думала, твоя кровь и твоя глупая дружба с Избранным защитят тебя? — Он приближается, его палец грубо поднимает ее подбородок. — Ты моя теперь. И ты скажешь мне все, что знаешь о Поттере. Где он? Что он задумал? Или… — его взгляд скользит по ней с отвратительной смесью вожделения и ненависти, — …ты будешь очень, очень жалеть. Беллатриса, не в силах сдержать себя, с визгом бросается вперед. — Позволь мне, Теодор! Я выбью из этой грязнокровки все! Первый удар «Круциатусом» обрушивается на Арию как удар молнии. Боль невероятная, всепоглощающая, каждая клетка тела кричит. Девушка сгибается, сдавленно стонет, но не кричит. Не сразу. Беллатриса чередует заклинания с рукоприкладством. Порезы от темных заклятий кровоточат на руках и лице Арии. Удары кулаком в живот заставляют ее задыхаться. Удары током от заклинаний, менее мощных, чем «Круциатус», но от этого не менее болезненных, сотрясают ее тело. Цель — не убить сразу, а сломить, превратить в податливую, сломанную массу боли. В моменты передышки от физической боли наступает худшее. Беллатриса или Нотт подходят вплотную, их взгляды впиваются в глаза Арии. «Легилименс!» — шипит Беллатриса. Ария ощущает ледяные щупальца, впивающиеся в ее сознание. Они рвутся сквозь слои мыслей, пытаясь найти путь к воспоминаниям о Гарри. Она видит вспышки: школа, смех, общие уроки — все, что связано с Гарри в реальности, но это не те воспоминания. Годы жестких, требовательных уроков с Северусом Снеггом вступают в силу. Ее разум — не крепость, а лабиринт. Она не просто блокирует атаку, она перенаправляет ее. Когда пожиратели ищут Гарри, они наталкиваются на яркие, но бесполезные воспоминания: детские шалости, споры на уроках зельеварения, праздничные пиры в Хогвартсе — где Гарри есть, но нет никакой информации о его текущих планах или местонахождении. Они видят иное. Воспоминания о разговорах с Гарри подменяются вымышленными диалогами о погоде, учебе, ни о чем. Сильные, но не относящиеся к делу эмоции — ярость за отца (Сириуса), страх перед Волан-де-Мортом, даже навязчивая мысль о Драко — выплескиваются наружу, ошеломляя атакующих. Иногда разум просто уходит в темноту, в ощущение ледяной воды или каменной стены — ощущения, которые Снегг заставлял ее медитировать часами. — Что это? Где Поттер?! Я вижу только детский лепет! Видя, что прямой доступ к памяти о Гарри затруднен, Нотт меняет тактику. Он использует ее чувства против нее. — Драко знает, что ты здесь. Знает, что я с тобой делаю. И знаешь что? Ему все равно. Ты для него просто еще одна ошибка, которую нужно стереть. Его отец никогда не позволит ему связать жизнь с полукровкой, дочерью Сириуса Блэка! Он наблюдает за ее лицом, ища трещину. — Ты никому не нужна. Не Гарри, не Драко. Только мне. Сдайся. Скажи, где Поттер, и… может, я буду к тебе милосерден. Его «милосердие» звучит страшнее угроз. Каждая попытка Легилименции — это ад. Даже успешно отражая ее, Ария чувствует, как ее разум рвут на части. У нее кровь течет из носа от напряжения, голова раскалывается, сознание мутнеет. Физическая боль сливается с умственным истощением. Она не кричит о Гарри. Она не плачет (по крайней мере, не когда они видят). Ее ответы — хриплый шепот, полный ненависти и презрения: «Ничего… Я ничего вам не скажу… Идиоты… Вы ничего не нашли…» Иногда — только молчание, сквозь стиснутые зубы. Ее гриффиндорское упрямство проявляется не в браваде, а в этой титанической, изнурительной воле держаться, не дать им того, что им нужно, защитить Гарри ценой собственных невероятных страданий. Мысль о том, что она перехитрила их, что Снегг (как бы она его ни не любила) дал ей оружие, которое сейчас работает — это крошечный уголек тепла в ледяном аду. Подземелье наполнено тяжелым дыханием Арии, ее сдавленными стонами, злобным шипением Беллатрисы и холодными, раздраженными командами Нотта. Они физически измотали ее, психически истощили, но не сломили и не получили ключевой информации. Ее разум, выкованный Северусом Снеггом, оказался крепче железа. Они знают, что она что-то скрывает, но не могут пробиться сквозь лабиринт ложных воспоминаний и окклюментивных барьеров. Это их бесит и заставляет пытаться снова и снова, с еще большей жестокостью. Ария же остается в своем личном аду, цепляясь за сознание и волю, понимая, что это только начало, но уже одержав маленькую, страшную победу: Гарри в безопасности. Его секреты — все еще секреты. Цена этой победы написана на ее израненном теле и в ее воспаленном, измученном разуме.