Творец призмы

***

- Что... – она сделала крошечную паузу, чтобы слово повисло, заряженное всей мощью ее презрения, – ...этот ублюдок... – следующее слово было выплюнуто, как яд, – ...здесь делает? Она не смотрела на Снегга. Не смотрела на Драко. Ее взгляд, полный смертельной ненависти, был вбит, как гвоздь, в Питера Петигрю. Петигрю, услышав этот голос, вздрогнул всем телом, как будто его хлестнули плетью. Его серебряная рука нервно задергалась, издав тихий механический щелчок. Он попытался съежиться еще больше, спрятаться в тень, его свиные глазки забегали, не в силах выдержать тяжесть ее взгляда. Он залопотал что-то несвязное, обращаясь к Снеггу: - Северус... я... она... я же говорил... Драко резко повернул голову к Арии, потом к Петигрю. Его собственное лицо, еще секунду назад хранившее следы их недавней близости, окаменело. Он инстинктивно сделал шаг, чтобы встать между ней и объектом ее ярости, его рука потянулась к тому месту, где обычно лежала палочка. Он не понимал всей глубины истории, но он чувствовал исходящую от нее волну такого чистого гнева, что это было опасно. Снегг, наконец, повернулся к ним полностью. Его лицо, как всегда, было маской непроницаемого спокойствия, но в глубине черных глаз вспыхнула искра... чего? Одобрения? Раздражения? Сложно было сказать. - Ария… – его голос прозвучал низко и шипяще, как змеиное предупреждение. – Контролируй свой язык. Мистер Петигрю находится здесь по воле Темного Лорда. Как, впрочем, и вы все. - Он подчеркнул последние слова, давая понять, что ее статус ничем не лучше. Ария не дрогнула. Она медленно, очень медленно перевела свой взгляд со скулящего Петигрю на Снегга. Казалось, она даже не слышала его слов. Ее тело все еще вибрировало от ненависти. - Он предал моих родителей, – произнесла она тем же ровным, ледяным тоном, не повышая голоса, но каждое слово падало, как молот. - Он предал моего отца. Он виновен в том, что я росла в неполной семье! И он... это... дышит одним воздухом со мной? - В ее голосе впервые прорвалось что-то кроме ненависти – глубочайшее, непонимающее оскорбление. Снегг не моргнул глазом. Он скрестил руки на груди. - Исторические экскурсы оставь для более подходящего времени, я и сам это знаю, – отрезал он. – Мы собрались здесь по другому, куда более насущному поводу. Что касается... мистера Петигрю, – он произнес это слово с легкой, язвительной усмешкой, – его присутствие является необходимым. У Темного Лорда на него свои планы. Как, впрочем, и на нашего общего гостя в подвале. Он сделал паузу, позволив словам о Нотте достичь их сознания и слегка отвлечь Арию от ее ярости. - Именно о Нотте-младшем я и намерен говорить. И поскольку ваша... личная заинтересованность в этом вопросе очевидна, вы будете присутствовать. Ария все еще смотрела на Петигрю с таким взглядом, что, казалось, могла бы испепелить его силой мысли. Ее кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Драко осторожно положил руку ей на локоть – не чтобы удержать, а как напоминание о своем присутствии, о том, что она не одна. Она резко дернула локтем, но не оттолкнула его, а просто дала понять, что ее ярость никуда не делась. Петигрю, пользуясь тем, что внимание Снегга переключилось, съежился в своем углу, стараясь стать как можно незаметнее. Снегг наблюдал за ними с холодной усмешкой, явно получая удовольствие от этой напряженности. Драко стоял, разрываясь между готовностью защитить Арию и необходимостью подчиняться Снеггу. Ария же замерла в своей ненависти. Ее возвращение в реальность было не просто резким – оно было ударом под дых. Идиллический миг в спальне был растоптан и осквернен присутствием самого омерзительного предателя в ее жизни. И теперь ей предстояло выслушивать планы относительно другого ее мучителя, в то время как виновник ее одинокого детства дышал всего в нескольких шагах от нее. Снегг видел дрожь в ее сжатых кулаках, мертвенную бледность ее лица, контрастирующую с лихорадочным блеском глаз. Он видел, как Драко, забыв о всякой осторожности, прикрыл ее собой, его собственная рука сжимала палочку, направленную в пол, но готовую в любой миг взметнуться. Именно на Драко Снегг перевел свой взгляд, разрывая напряженную паузу. Его голос, низкий и лишенный всякой теплоты, прозвучал как похоронный колокол. — Оставлять врага в своем доме, Малфой, — верх глупости. Вы предоставили ему ночлег и пищу, когда он заслуживал лишь медленной агонии в темноте, — произнес он, и каждое слово било по Драко, заставляя того выпрямиться под тяжестью этого взгляда. — Вы думали о ее спокойствии, — он кивком головы указал на Арию, — но подарили ей лишь ложное чувство безопасности, которое было жестоко нарушено. Снова. Драко попытался что-то сказать, но Снегг резким жестом остановил его. — Молчите. Вы совершили ошибку. Я же… я исправлю ее. Затем он медленно повернулся к Арии. Его черные глаза встретились с ее горящими. Казалось, две бездны — ледяная и огненная — измеряли друг друга. — Вы хотите возмездия, мисс Блэк? — спросил он, и в его голосе не было ни осуждения, ни одобрения. Был лишь холодный, констатирующий факт. Ария не ответила. Она лишь медленно, с трудом оторвала взгляд от Петигрю и перевела его окончательно на Снегга. Ее подбородок был гордо поднят, а в глазах стоял немой, невысказанный вопрос. Да. Больше, чем что-либо еще в этом мире. Снегг позволил уголку своего рта дрогнуть в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. — Темному Лорду Нотт-младший нужен живым. Его кровь, его лояльность, его страх — все еще представляют определенную… ценность. Живым. — Он сделал многозначительную паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе. — Но состояние, в котором он будет пребывать, пока дышит… это уже вопрос второстепенный. Более того, — его голос стал тише, почти интимным, и от этого еще более жутким, — я считаю, что это вопрос педагогический. Для него. И для вас. Он скрестил руки на груди, и его мантия мягко взметнулась. — Итак, я проясню свою позицию. Вы оба, — его взгляд скользнул по Драко и вернулся к Арии, — имеете мое официальное, как представителя Темного Лорда в этих стенах, разрешение посетить нашего гостя в подвале. Вы можете делать с ним все, что сочтете нужным. Все, на что хватит вашей фантазии и ваших сил. Все, что потребуют ваши обиды и ваша ярость. Я не буду вмешиваться. Я буду готовить некоторые… реагенты… чтобы разнообразить процесс, если в этом возникнет необходимость. Он говорил ровно, методично, как если бы диктовал инструкцию. — Единственное условие: он должен оставаться в живых и, в идеале, хотя бы отчасти вменяемым к моменту, когда за ним придут. В остальном… — Он развел длинными бледными руками, заключая в этот жест всю бездну возможностей для причинения боли. — Ваша воля безгранична. Считайте это возмещением морального ущерба. И уроком для вас обоих. Уроком о том, что истинная сила заключается не в том, чтобы укрощать свою ярость, а в том, чтобы направлять ее в нужное, продуктивное русло. Снегг повернулся к столу, будто тема исчерпана. Он взял одну из склянок и поднес к свету, изучая мутную жидкость. — Он ваш, — бросил он через плечо, и эти два слова прозвучали как приговор, окончательный и бесповоротный. — Поступайте с имуществом Темного Лорда так, как оно того заслуживает. И убедитесь, что он это запомнит. В кабинете воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была заряженной, звенящей от невысказанных возможностей. Ярость Арии, еще секунду назад бесполезная и направленная на недосягаемую цель, вдруг обрела фокус. Она медленно перевела взгляд на Драко. И в ее глазах уже не было прежней, испуганной девочки. Там было нечто древнее, холодное и очень, очень опасное. Она кивнула. Всего один раз. Коротко и четко. Они поняли друг друга без слов. Урок, который приготовил для них Снегг, был страшным и соблазнительным. Снегг отставил склянку и медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по Драко, оценивая его готовность, его ярость, его преданность. Затем он задержался на Арии. И что-то в нем изменилось. Маска непроницаемого покровителя Темного Лорда дала трещину, и на мгновение показалось что-то иное, скрытое глубоко под слоями цинизма и боли. — Малфой, — произнес Снегг, не отводя взгляда от Арии. — Мне нужно обсудить с мисс Блэк детали, которые не касаются посторонних ушей. Выйди. Драко колебался всего секунду, его глаза вопросительно встретились с взглядом Арии. Она едва заметно кивнула. Он стиснул зубы, бросил последний уничтожающий взгляд на съежившегося Петигрю и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине. Теперь в комнате остались только они трое: Снегг, Ария и жалкий, всхлипывающий комок предательства в углу, который все старался не смотреть в их сторону. Снегг сделал несколько бесшумных шагов по персидскому ковру, сокращая дистанцию между ними. Он остановился так близко, что Ария могла разглядеть тонкую сеть морщин у его глаз и запах полыни, что всегда исходил от его одежд. Он больше не смотрел на нее как на инструмент или союзницу. Он смотрел на нее как на... — Он посягнул на твою жизнь, — тихо произнес Снегг, и его голос потерял привычное шипение и ядовитость. Он стал низким, густым, как деготь, и в нем бушевала сдерживаемая ярость, которую Ария чувствовала кожей. — Этот... отброс... осмелился тронуть то, что ему не принадлежит. Он пытался тебя унизить. Он медленно поднял руку, и его длинные, бледные пальцы осторожно, почти не прикасаясь, повели по воздуху рядом с ее щекой, повторяя линию давно зажившего пореза, оставленного Ноттом. — Он думал, что имеет право, — продолжил Снегг, и его глаза вспыхнули темным огнем. — Он думал, что сила дает ему это право. Что твоя уязвимость была подарком. Он ошибался. Его рука опустилась. Он снова посмотрел ей прямо в глаза, и теперь в его взгляде не было ничего, кроме леденящей душу, абсолютной агрессии. — Ты — плоть от плоти одного из самых гордых и древних родов. И ты моя дочь. И его действия были оскорблением не только тебе. Они были оскорблением мне. Моей чести, — он произнес последнее слово с особой силой, вкладывая в него архаичное, почти рыцарское значение. Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала как сокровенная, страшная истина, доверенная только ей. — Я сказал, что Темному Лорду он нужен живым. Это правда. Но я не сказал всего. Мне он нужен сломленным. Я нуждаюсь в его криках. Я нуждаюсь в виде его слез. Я нуждаюсь в том, чтобы он понял, под чью горячую руку он попал. Чтобы он осознал, что те дни уединения с тобой были небесной прогулкой по сравнению с тем, что ждет его сейчас. Его голос стал шепотом, полным смертоносной нежности. — Иди туда. Возьми то, что твое по праву. Возьми свою боль, свой страх, свое унижение и верни ему это. Умножь на десять. И знай, — он замер, давая каждому слову нужный вес, — что каждую каплю его крови, каждый его стон, каждую сломанную кость я приму как дань. Как искупление. Не только его. Но и мое. За то, что допустил это. За то, что не уберег. Он выпрямился, снова отдаляясь, возвращая себе маску безразличия, но Ария уже видела то, что было под ней. Не просто Пожирателя Смерти, не просто учителя зелий. А разгневанного отца, жаждущего кровавой расплаты за своего ребенка. — Теперь иди, — заключил он, поворачиваясь к столу спиной, будто теряя к ней всякий интерес. — И закрой за собой дверь. Мне нужно подготовить кое-какие... обезболивающие... для нашего гостя. Чтобы он не потерял сознание слишком рано и смог в полной мере оценить наше гостеприимство. Это было последнее, самое ясное указание. Он требовал. Он жаждал этого возмездия так же сильно, как и она. И в этом единстве их темных, искалеченных душ была странная, уродливая, но неоспоримая форма любви. Ария стояла неподвижно, впитывая каждое слово, каждый оттенок его голоса. Ярость, холодная и острая, все еще пульсировала в ней, но теперь она обрела новую, более глубокую и страшную форму. Это была уже не слепая ненависть, а нечто осознанное, санкционированное, почти… ритуальное. Он говорил с ней не как Пожиратель Смерти с заложницей, не как профессор со студенткой. Он говорил как отец. Мстительный, темный, искалеченный, но отец. И в этом признании, в этой жажде крови от ее имени, было что-то, что заставило лед вокруг ее сердца не растаять, а стать еще прочнее и острее. Она кивнула, коротко и четко, принимая и его благословение, и его урок. Ее пальцы сжали палочку так, что кости побелели. Развернувшись, чтобы идти, она сделала шаг к двери, но затем остановилась. Она не обернулась, говчая в пространство перед собой, в темное дерево двери. — Нам нужно поговорить, — ее голос прозвучал тихо, но твердо, без прежней дрожи. — Обо всем. О том, что было. О том, что он сделал. О… обо мне. Она чувствовала его взгляд у себя в спине, тяжелый и оценивающий. Она не просила. Она констатировала факт. Возмездие было необходимо, оно было первым шагом. Но за ним должно было последовать что-то еще. Объяснение. Признание. Возможно, даже исповедь. Снегг не ответил сразу. В тишине кабинета был слышен лишь прерывивый, всхлипывающий вздох Петигрю из его угла. — Когда это будет окончено, — наконец произнес Снегг, и его голос снова был лишен всякой эмоции, лишь легкая усталость прокрадывалась в интонации, — я найду тебя. Мы обсудим все, что ты пожелаешь. Ария снова кивнула. Этого было достаточно. Обещание было дано. Не теплое, не утешительное, но твердое, как камень. Оно висело в воздухе между ними — следующая встреча, следующий тяжелый разговор после того, как они утолят свою первую, самую животную жажду. Не говоря больше ни слова, она вышла из кабинета, тихо закрыв за собой дверь и оставив Северуса Снегга наедине с его зельями, его мыслями и трусливым предателем, дрожащим в углу. Дверь защелкнулась, отделяя один вид тьмы от другого. Теперь ее тьма звала ее в подвал, и она была готова ответить на этот зов. Дверь кабинета закрылась за Арией с тихим, но окончательным щелчком. Гулкая, холодная тишина манорского коридора поглотила ее, сменив тяжелую, насыщенную ядами атмосферу кабинета. Здесь пахло пылью, воском для полировки древней древесины и ледяным сквозняком, гулявшим из невидимых щелей. Она сделала шаг вперед, и тут же из глубокой тени, отливаемой мраморной статуей какого-то зловещего предка Малфоев, отделилась высокая, напряженная фигура. Драко не ушел. Он ждал. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, но в этой позе не было и намека на расслабленность. Каждый мускул его тела был напряжен, как струна. Его платиновые волосы в полумраке казались призрачным серебряным сиянием, а лицо было бледным и резким в контрасте с черным бархатом его мантии. Он оттолкнулся от стены, сделав два быстрых шага навстречу. Его глаза, серые и острые, с лихорадочным блеском прошелись по ее лицу, по ее фигуре, выискивая следы нового урона, новую боль, любое изменение в ее состоянии после разговора. — Что он сказал? — голос Драко прозвучал хрипло, сдавленно. Он был готов ко всему: к новым ограничениям, к приказам, к ядовитым насмешкам Снегга. — Он... Он что-то запретил? Сказал стоять в стороне? Ария не ответила сразу. Она остановилась перед ним, подняв голову. Факелы в стенных бра пылали, отбрасывая трепетные тени, которые плясали на ее лице, то высвечивая ледяную ясность ее глаз, то погружая его в таинственную тьму. В ее позе не было ни прежней сгорбленности затравленного зверька, ни истеричной напряженности. Была странная, пугающая собранность. Хищница, учуявшая кровь. Она медленно, почти механически, покачала головой. — Нет, — ее голос был тихим, но удивительно твердым, без единой нотки дрожи. Он звучал как звон холодного металла. — Он не запретил. Он... благословил. Драко замер, не понимая. Его брови сдвинулись. — Что? — это было не просто недоумение. В его глазах мелькнула тень тревоги. Благословение Снегга на что-либо всегда было двусмысленным и опасным. Ария сделала еще один шаг, сократив дистанцию между ними до минимума. Теперь он мог видеть каждую черточку ее лица, каждый отблеск в ее глазах. — Он сказал, что Нотт — наше имущество, — прошептала она, и в ее шепоте слышался ледяной ветер. — Он сказал, что мы можем сделать с ним все. Все, что захотим. Все, на что способны. Единственное условие — он должен остаться жив. В остальном... наша воля безгранична. Она посмотрела на него, и в ее взгляде Драко увидел ту самую бездну, которую он иногда с ужасом и восхищением подозревал в ней. Это была не его ярость, горячая и импульсивная. Это была ее ярость. Холодная, безмолвная, абсолютная. — Он сказал, что ему нужны его крики, — добавила Ария, и ее губы искривились в подобие улыбки, от которой по спине Драко пробежал холодок. — Он сказал, что это возмездие не только мое. Но и его. Как отца. Последнее слово повисло в воздухе между ними, тяжелое и значимое. Драко понял. Это было не просто разрешение. Это был союз. Снегг отдавал им Нотта не просто как развлечение, а как жертвенного агнца, на котором они должны были излить всю свою боль, свой гнев, свое унижение. И Снегг жаждал этого как участник, как мститель за часть себя. Дыхание Драко стало чаще. Тревога в его глазах сменилась чем-то другим. Чем-то темным, ответным, что всегда дремало в нем, но теперь проснулось и потянулось навстречу ее холодному огню. Он видел, что с ней произошла перемена. Пленница исчезла. Осталась хозяйка своей боли и госпожа чужой. Он медленно кивнул, его собственное лицо застыло в маске решимости. — Хорошо, — выдохнул он. Это было не слово согласия, а клятва. Принятие правил новой, страшной игры. Он поднял руку и осторожно, давая ей время отпрянуть, коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки. Кожа была ледяной. — Ты готова? — спросил он, и в его голосе не было сомнений. Был только вопрос к ней, к той, кем она стала в эту минуту. Ария наклонила голову, прижавшись щекой к его холодным пальцам на мгновение, как бы заряжаясь от его прикосновения силой для того, что предстояло. — Я ждала этого всю жизнь, — ответила она просто, и правда этих слов была страшнее любой клятвы в мести. Их взгляды встретились и сцепились в молчаливом договоре. Никаких больше слов было не нужно.

***

Они шли по длинному, погруженному в полумрак коридору, ведущему в заднее крыло мэнора, где находилась дверь в подвал. Их шаги отдавались глухим эхом по холодному каменному полу. Драко шел чуть впереди, его силуэт был напряжен и целеустремлен. Ария — на полшага сзади, ее взгляд был устремлен в никуда, внутрь себя, в те темные глубины, откуда она черпала решимость. Они почти дошли до массивной дубовой двери с железными оковами, когда Драко вдруг резко остановился. Он обернулся так стремительно, что Ария едва не наткнулась на него. Прежде чем она успела что-либо понять или сказать, его руки схватили ее за плечи, не грубо, но с такой силой, в которой было отчаяние, и он прижал ее к холодной стене, прикрытой гобеленом. Его лицо было искажено внутренней борьбой. В глазах бушевала буря — ярость, жажда мести, но теперь, вблизи от цели, на поверхность вырвался самый главный, самый человечный его страх. — Ария, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. И его губы грубо, почти ожесточенно нашли ее губы. Это был не нежный поцелуй, не поцелуй утешения. Это был поцелуй-заклинание. В нем была вся его собственная боль, его ярость на Нотта, на себя, на этот мир, и страстная, почти животная потребность убедиться, что она здесь, с ним, что она реальна, что ее не забрали снова. Он целовал ее так, словно пытался вдохнуть в нее жизнь или, наоборот, высосать ту отраву, что копилась в ней. Его пальцы впивались в ее плечи, прижимая ее к стене, не давая ей исчезнуть, сбежать, раствориться в той тьме, что их ждала внизу. Он оторвался так же внезапно, как и начал, тяжело дыша. Его лоб уперся в ее лоб, глаза были закрыты. — Слушай меня, — прошептал он, и его голос дрожал, срывался. — Если ты... если ты не хочешь этого... если мысль об этом заставляет тебя содрогаться... мы можем развернуться и уйти. Прямо сейчас. Я сделаю это один. Я сделаю все, что нужно. Ты не должна спускаться туда. Ты не обязана. Он открыл глаза. Его серые глаза, обычно холодные и насмешливые, были полны незащищенного страха. Он смотрел на нее, ища в ее чертах тень сомнения, отвращения, слабости — всего, что дало бы ему повод утащить ее прочь отсюда. — Я боюсь за тебя, — выдохнул он, и это признание, казалось, стоило ему невероятных усилий. — Не потому что ты слаба. Ты самая сильная человек, которого я знаю. Я боюсь того, во что это тебя превратит. Той цены, которую ты заплатишь там, внизу. Он сглотнул комок в горле, его пальцы слегка разжали хватку на ее плечах, превратив ее из захвата в почти молящее прикосновение. — Я видел, как это происходит с людьми. Как жажда мести выжигает в них все дотла. Оставляет только пепел и жестокость. Я боюсь, что ты... что ты потеряешь те последние кусочки себя, те, что делают тебя той, кого я... — он запнулся, не в силах договорить, но смысл висел в воздухе между ними. — Я не хочу, чтобы ты стала как они. Как он. Он умолял ее. Драко Малфой, который никогда ни о чем не просил, умолял ее отказаться от мести, которую он сам так страстно желал осуществить. Он был готов взять всю тяжесть, всю грязь, всю тьму на себя, лишь бы оградить ее от этой окончательной трансформации. Он предлагал ей остаться в свете, пусть и потускневшем, пока он сам спускался в ад. Это была, возможно, самая искренняя и самая болезненная жертва, на которую он был способен. Блэк не ответила сразу. Она стояла, прижатая к стене, ее губы горели от его внезапного, отчаянного поцелуя. Его слова, полные страха и настоящей, жгучей заботы, висели в воздухе, проникая сквозь броню ее ярости, достигая той самой уязвимой, спрятанной глубоко внутри части, которую она пыталась заглушить. Она медленно подняла руку и положила свою ладонь поверх его руки, все еще сжимавшей ее плечо. Ее прикосновение было не холодным, а твердым, уверенным. — Ты ошибаешься, Драко, — ее голос прозвучал тихо, но с той же леденящей ясностью, что и в кабинете Снегга. В нем не было ни злобы, ни упрека. Была лишь горькая, безжалостная правда. — Я уже не та девушка, которую он похитил. Та девушка умерла в его подвале. Ее забили насмерть, унизили, растоптали. То, что вышло оттуда... это уже нечто иное. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было безумия или исступления. Было пугающее, абсолютное понимание. — Ты боишься, что я потеряю остатки человечности? — она тихо, беззвучно усмехнулась. — Они уже потеряны. Их выбил из меня он. С каждым ударом, с каждой насмешкой, с каждым секундой страха. Он создал ту, кто может дать ему отпор. Не ты, не Северус. Он. Она сделала шаг вперед, заставляя его ослабить хватку, но не отрывая его руку от своего плеча. Теперь она сама держала его. — И ты предлагаешь мне остаться в стороне? Позволить тебе одному запачкать руки, пока я буду притворяться, что во мне еще есть что-то чистое, что нужно беречь? — она покачала головой. — Нет. Это было бы новой ложью. Я не хочу быть спасенной. Я не хочу быть защищенной от самой себя. Ее пальцы сжали его руку. — Я хочу смотреть ему в глаза, когда он поймет, что создал собственного палача. Я хочу, чтобы он видел меня. Всю. Без прикрас. Без жалости. Такую, какой он меня сделал. И я хочу, чтобы ты был рядом. Не как мой щит. А как мое отражение. Потому что ты... ты тоже часть этой тьмы. И только ты можешь понять это и не испугаться. Она отпустила его руку и подняла свою, коснувшись его щеки. Ее прикосновение было странно нежным на фоне тех слов, что она произносила. — Ты боишься, что я стану жестокой? — ее голос стал еще тише, почти шепотом. — Я уже есть. И это моя правда. И если ты действительно боишься за меня... то не отталкивай меня от этой правды. Иди со мной. И будь со мной там, внизу. Не вопреки этому, а из-за этого. Она отступила на шаг, ее рука опустилась. Решение читалось в каждой линии ее тела. — Я иду. Не чтобы найти себя, а чтобы принять ту, в кую я превратилась. Твой выбор — идти со мной или остаться и продолжать обманывать себя, что меня еще можно от этого оградить. И, развернувшись, она сделала последний шаг к дубовой двери, оставив его стоять в полумраке коридора со словами, которые были страшнее любого крика, и с выбором, который был неизмеримо тяжелее простого согласия или отказа.

***

Массивная дубовая дверь со скрипом отворилась, пропуская их в царство сырости, затхлого воздуха и страха. Воздух в каменном мешке подвала был тяжелым и спертым, пахнущим ржавым железом, потом и чем-то сладковато-кислым — запахом старой крови и отчаяния. Свет от палочки Драко выхватывал из мрака контуры пустых винных бочек, паутины в углах и, в центре, прикованную к стене фигуру. Теодор Нотт сидел на голом каменном полу, его руки были болезненно вывернуты назад и прикованы толстой цепью к железному кольцу, вбитому в стену. Он был без мантии, в разорванной и запачканной рубашке. И его лицо... Драко действительно постарался. Лицо Нотта было превращено в кровавую маску. Левый глаз заплыл и был полностью закрыт багрово-синим отеком. Из разбитой брови сочилась алая струйка, медленно сползая по виску. Нос был явно сломан и неестественно распух. Губы рассечены в нескольких местах, одна из них разорвана до самого подбородка. Дышать он мог только через рот, издавая хриплые, клокочущие звуки. Услышав скрип двери, он попытался резко поднять голову, но от боли застонал и лишь беспомощно откинул ее назад, прислонив к холодному камню. Его единственный открытый глаз, залитый кровью, с трудом сфокусировался на вошедших. В нем не было уже прежней наглости и голода. Был только животный, примитивный страх. Ария остановилась в нескольких шагах от него, холодно и безразлично оглядывая результаты работы Драко. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Не было ни отвращения, ни торжества. Была лишь оценка. Как мясник оценивает тушу. Драко вошел следом, застыв у нее за спиной. Его взгляд скользнул по Нотту с мрачным удовлетворением, а затем перевелся на Арию. Он наблюдал за ее реакцией, ища в ней подтверждение, одобрение, может быть даже шок. Он слегка наклонился к ее уху, и его голос прозвучал низко, с призвуком почти театральной, горькой иронии: — Ну что? Как тебе мои... художества? Ария не повернулась к нему. Ее взгляд был прикован к избитому лицу Нотта. В углу его рта собралась слюна, смешанная с кровью, и он пытался сглотнуть, но у него не очень получалось. И тогда она заговорила. — Жалко, — произнесла она, делая крошечную паузу, чтобы это слово повисло в воздухе. — Кисть дрожала, Драко. Чересчур много эмоций. Мало... изящества. Она сделала шаг ближе, и Нотт инстинктивно попытался отползти, задевая ранами за стену, и снова застонал. — Смотри, — продолжила Ария, указывая на него кончиком своей палочки, как указкой на нерадивого ученика. — Переборщил с контрастами. Слишком много красного. Ни полутонов. Просто грубая мазня. Примитивно. Она наклонилась чуть ближе, будто изучая картину в музее. — И симметрия хромает. Правую сторону почти не тронул. Небрежно. Настоящий художник должен быть внимателен к деталям. Ко всем без исключения. Ее палочка медленно двинулась в сторону его здорового, испуганного глаза. Нотт замотал головой, пытаясь отвернуться, издавая беспомощные, хриплые звуки протеста. — Тише, тише, — ее голос стал шепотом, сладким и ядовитым. — Не дергайся. Испортишь... композицию. Художник старался. Правда, не очень талантливо. Но он учится. У него теперь есть... муза. Она выпрямилась и наконец обернулась к Драко, на ее губах играла ледяная, безрадостная улыбка. — В целом, неплохая основа для дальнейшей работы. Но придется переделывать. Доводить до ума. Придавать... законченный вид. Она снова посмотрела на Нотта, и теперь в ее глазах вспыхнул первый настоящий огонек — не ярости, а жестокого, неумолимого презрения. — Не переживай, Тео. Мы с тобой еще успеем по-настоящему... порисовать. Мы превратим тебя в такое произведение искусства, что твой отец, глядя на тебя с того света, будет плакать от умиления. Или от стыда. Какая, в сущности, разница? Она произнесла это последнее предложение с такой леденящей душу небрежностью, что даже Драко почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это было не просто издевательство. Это было уничтожение. Словесное, медленное, методичное. И она только начинала. Слова Арии повисли в сыром воздухе подвала, тяжелые и ядовитые, как испарения болиголова. Нотт замер, его единственный глаз расширился, пытаясь обработать услышанное. Сарказм, этот последний щит, которым он пытался прикрыться, дал трещину. Сквозь него проглянула голая, животная боль. — Врешь... — выдохнул он, и его голос был хриплым, лишенным всякой уверенности. Это был не вызов, а мольба. Мольба о том, чтобы это оказалось ложью. Ария смотрела на него с тем же ледяным, аналитическим безразличием. Она медленно покачала головой, наслаждаясь моментом, растягивая его, как палач проверяет остроту лезвия перед ударом. — Нет, Тео. Не вру. Это был очень... показательный момент. — Она сделала паузу, давая каждому слову просочиться в его сознание, как яд. — Твой отец был так уверен в себе. Так горд своим положением у Темного Лорда. Он даже не смотрел на меня, как на угрозу. Просто какая-то девочка, дочь выродка Блэка. Считал меня ниже своего достоинства. Она сделала шаг ближе, и ее палочка легким, почти невесомым движением коснулась его подбородка, заставляя его поднять голову и встретиться с ее взглядом. — Это была моя первая «Авада Кедавра». Знаешь, я даже не сомневалась. Не колебалась. Ни капли страха, ни капли сожаления. Было только одно чистое, ясное желание. Стремление к цели. — Ее губы тронула едва заметная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — Я просто подняла палочку. Произнесла слова. И все. Зеленый свет. И он рухнул. Как мешок с костями. Пустой. Ничего не значащий. Просто... конец. Она отняла палочку. — И знаешь, что самое забавное? — ее голос снова стал сладким и ядовитым. — В его глазах, прямо перед тем, как свет угас, я увидела не страх. Я увидела... удивление. Полнейшее, абсолютное недоумение. Он до самого конца не мог поверить, что его великую, значительную жизнь может оборвать та, кого он даже за человека не считал. Довольно иронично, не находишь? Нотт сглотнул. Его горло содрогнулось. По его избитому лицу, смешиваясь с кровью, медленно поползла слеза. Он пытался сдержаться, сжать зубы, но его тело предавало его, выдавая шок и горе. И тогда, сквозь боль, через силу, он нашел в себе остатки воли. Не для мольбы. Для ответа. Его голос, хриплый и сломанный, прозвучал с горькой, отчаянной насмешкой над самим собой: — Поздравляю... Блэк. Теперь ты... официально... палач нашего... общего господина. — Он поперхнулся кровью. — Надеюсь... звание... принесет тебе... много радости. Драко, наблюдавший всю сцену, мрачно усмехнулся. Он скрестил руки на груди, прислонившись к косяку двери. — Не переживай, Нотт, — вступил он, его голос был гладким, как обточенный лед. — Она лишь следует семейной традиции. Ее один отец чуть не прикончил меня, другой убил Дамблдора. Она просто... поддерживает репутацию семьи. Скромно, без пафоса. В отличие от некоторых, — он язвительно окинул Нотта взглядом, — кто только и может, что мучить тех, кто слабее. Ария не отводила взгляда от Нотта, ее улыбка стала чуть шире. — О, не скромничай, Драко. Я всего-лишь скромная ученица. Училась у лучших. Смотрю на тебя, Тео, и понимаю — яблоко от яблони недалеко падает. Только твой отец был хоть сколько-то значительной помехой. А ты... — она сделала пренебрежительный жест палочкой, — ты просто надоедливая мошка, которую нужно прихлопнуть. Жаль, что для этого приходится пачкать руки. — Мошка? — фыркнул Драко. — Слишком громко сказано. Скорее, моль, которая завелась в гардеробе и портит дорогое белье. Вывести — дело техники и пары хороших заклинаний. Нотт пытался дышать ровнее, собирая остатки своего достоинства. Слеза высохла, оставив на щеке грязный след. — Трогательная... взаимная... лесть, — просипел он, переводя взгляд с одного на другого. — Целлулярная... любовь... двух... ублюдков. Рад... за вас. — А мы рады, что ты рад, — парировала Ария без тени эмоций. — Значит, наша маленькая вечеринка тебе нравится. Это хорошо. Значит, будет еще веселее, когда мы перейдем к... активной фазе. Хочешь, я продемонстрирую? Покажу то самое заклинание? Без зелёного света, конечно. Пока что. Просто почувствуешь, как это — ждать его. Она мягко взмахнула палочкой, и ее кончик засветился опасным, мерцающим зеленоватым светом, освещая ее бесстрастное лицо и широкий от ужаса глаз Теодора Нотта. Сарказм иссяк. Остался только первобытный, всепоглощающий страх. Игра была окончена. Начиналось главное представление. Кончик палочки Арии все еще светился зловещим салатовым светом, обещая боль, которая еще не обрушилась, но уже висела в воздухе, густая и неотвратимая. Нотт, прижатый к стене, дрожал мелкой, прерывистой дрожью. Его единственный глаз был прикован к этому свету. И тогда, сквозь хрипы и боль, он нашел в себе последний козырь. Последнюю соломинку, за которую можно ухватиться. Его голос, полный ненависти и отчаяния, вырвался наружу, сорвавшись на визгливую ноту: — Тёмный... Лорд... — он выдохнул это имя, словно молитву или заклинание. — Он... узнает! Он узнает, что вы творите! Он... он сожрет вас заживо! Он... он накажет вас так, что вы будете молить о смерти! Вы... вы все... сгниете в подвалах... как... Он не договорил, захлебнувшись собственной яростью и страхом. Драко, до этого момента наблюдавший со своей мрачной усмешкой, медленно выпрямился. Он сделал несколько неторопливых шагов вперед, встав рядом с Арией, но чуть позади, как тень, как молчаливое подтверждение каждому ее слову. Его лицо было выразительно-спокойным. — Милый Тео, — произнес он с ледяной, почти жалостливой насмешкой. — Ты, кажется, не совсем понимаешь ситуацию. Тёмный Лорд... он уже знает. Более того, — Драко сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — это он нас сюда и прислал. Вернее, прислал его. — Он кивком указал куда-то в сторону верхних этажей, на кабинет Снегга. — Мы здесь всего лишь... исполнители. Инструменты в руках нашего господина. Его воля для нас — закон. А его воля, на данный момент, — он медленно провел взглядом по избитой фигуре Нотта, — заключается в том, чтобы ты страдал. Умирал. Нотт замер. Его глаз, полный безумия и надежды, вдруг помутнел от непонимания. Его последний аргумент, его главная угроза, оказалась пшиком. Он был не жертвой самовольной расправы, а... официальным объектом для издевательств. И тогда в разговор снова вступила Ария. Ее голос прозвучал тихо, методично, словно она зачитывала ему приговор, пункт за пунктом. — Ты сам во всем виноват, Теодор, — сказала она, и в ее тоне не было ни злости, ни злорадства. Только холодная констатация факта. — Ты пытал, унижал и чуть не убил дочь Сириуса Блэка. Правой руки Дамблдора. Легенды Ордена Феникса. Человека, чье имя до сих пор заставляет содрогаться многих из наших. Ты думал, что твои действия останутся без ответа? Она наклонилась к нему, и ее палочка, все еще светясь, мягко коснулась его щеки, заставляя его вздрогнуть. — Но это еще не все. Ты, такой умный, такой проницательный, — ее голос стал сладким, как мед, налитый на лезвие ножа, — ты даже не удосужился узнать, кто я такая. После того, как мой отец... а по совместительству твой непосредственный начальник... забрал меня у тебя. Ты пытал не просто дочь Блэка. Ты пытал приемную дочь Северуса Снегга. Правой руки самого Тёмного Лорда. Человека, чьего гнуснейшего взгляда боятся больше, чем иного заклинания. Она отняла палочку, давая этим словам достигнуть самого дна его сознания и разбить его окончательно. — Ты, мелкий, ничтожный червяк, поднял руку на семью того, кто может уничтожить тебя одним лишь кивком головы. И ты еще смеешь взывать к Тёмному Лорду? — она фыркнула, и в этом звуке было больше презрения, чем в любом крике. — Он бы сам отдал тебя Снеггу на растерзание за такую оплошность. Ты не просто ошибся. Ты совершил политическое самоубийство. Нотт молчал. Его дыхание стало частым и поверхностным, предвещая истерику или потерю сознания. Все его представления о мире рушились. Он был не мучеником, а идиотом. Не жертвой, а причиной собственных страданий. Ария выпрямилась во весь рост, глядя на него сверху вниз. — Так что давай не будем больше говорить о Тёмном Лорде, хорошо? — ее голос снова стал ровным и деловым. — Давай поговорим о том, чего хочешь ты. Вернее, о том, что мы можем тебе предложить. Она обернулась к Драко, который стоял, скрестив руки, с лицом, выражавшим скучающее ожидание. — Драко, милый, — произнесла она с мнимой задумчивостью. — Напомни мне, какие именно приемы мистер Нотт использовал, чтобы... развлечь меня? Тот, с раскаленным лезвием? Или тот, где он ломал пальцы по одному? А может, тот, где он заставлял меня выбирать, какую конечность он сломает следующей? Она повернулась обратно к Нотту, и ее глаза стали пустыми, как у акулы. — Что скажешь, Тео? Хочешь, чтобы Драко продемонстрировал? Он хороший ученик. Очень... внимательный к деталям. Он запомнил все твои уроки. Каждый твой прием. Каждую шутку. Хочешь, чтобы он начал? Может, с пальцев? Или сразу перейти к чему-то... более масштабному? Она ждала. Воздух в подвале застыл, наполненный немой паникой Нотта, холодной яростью Арии и готовностью Драко начать этот ужасный, симметричный танец мести. Выбора, по сути, не было. Был только вопрос, с какой ноты начнется эта симфония боли. Тишина в подвале стала густой, тяжелой, как свинец. Она давила на уши, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Нотта и почти неслышным шуршанием одежды Драко. Ария стояла неподвижно, ее взгляд, пустой и бездонный, был прикован к дрожащему Теодору. Казалось, она взвешивала каждую возможность, каждую вариацию боли, как гурман выбирает вино к ужину. Ее губы, холодные и бледные, наконец приоткрылись. — Ладно, — произнесла она, и это одно слово прозвучало как щелчок предохранителя. — Тогда сама решу. Она медленно перевела взгляд на Драко. — Отвяжи его. Драко замер на мгновение. Его собственная жажда мести столкнулась с внезапной, инстинктивной тревогой. Освободить Нотта? Дать ему хотя бы призрачный шанс на сопротивление? Он видел ее состояние — она была холодна, собрана, но в этой собранности была хрупкость бритвенного лезвия перед тем, как оно сломается. — Ария... — его голос был тихим, предостерегающим. Он сделал шаг к ней. — Ты уверена? Он может... — Он может только ползать и скулить, — парировала она, не отводя от него взгляда. Ее глаза были темными безднами, в которых не отражалось ничего, кроме решимости. — Отвяжи его. Сейчас. В ее тоне не было места для споров. Это был приказ. Приказ той, кто уже принял власть над ситуацией и над ними всеми. Драко стиснул зубы. Его взгляд метнулся от ее лица к Нотту, который съежился, услышав это, потом снова к ней. Он видел, что ее не остановить. Любая попытка оградить ее сейчас была бы воспринята как предательство, как слабость, как недоверие. Он резко кивнул, больше самому себе, чем ей, и повернулся к стене. Его пальцы с силой сжали холодные звенья цепи. Звякнул замок, и тяжелые оковы с грохотом упали на каменный пол. Нотт рухнул вперед, как тряпичная кукла. Его тело, долго находившееся в неестественной позе, не слушалось его. Он попытался отползти, беспомощно загребая руками по пыльным камням, его единственный глаз закатился от животного, панического ужаса. Ария не двигалась. Она наблюдала за его жалкими попытками с тем же выражением, с каким смотрят на ползающее насекомое. — И с чего же начать? — произнесла она задумчиво, как будто размышляя вслух. — Пожалуй, с... Ее палочка взметнулась быстрым, отточенным движением. Не было никакой театральности, никакого лишнего жеста. Только чистая, безжалостная эффективность. — Франго! — ее голос прозвучал четко и громко, разрезая затхлый воздух. Раздался звук. Не громкий, но отвратительно влажный и хрустящий. Звук ломающейся спички, но умноженный в десять раз. Крика не последовало сразу. Сначала Нотт просто замер, его спина выгнулась неестественной дугой. Его здоровый глаз уставился на свою собственную правую руку, на мизинец, который теперь был изогнут под невозможным, жутким углом. Казалось, его мозг отказывался обрабатывать информацию о боли, такой чистой и всепоглощающей, что она на мгновение парализовала все остальные чувства. Ария не опускала палочку. Затем боль дошла. Она обрушилась на него лавиной, сожгла все нервные окончания, выжгла разум. И тогда он закричал. Это был не человеческий крик. Это был вопль загнанного зверя, визг разрываемого металла, нечто первобытное и абсолютное. Звук, рвущийся из самой глотки, полный такой агонии и ужаса, что даже стены подвала, видевшие многое, казалось, содрогнулись. Он забился на месте, схватившись за искалеченную кисть своей здоровой рукой, его тело сотрясали конвульсии, а из горла вырывался бесконечный, надрывный вой. Ария стояла над ним, безмолвная и недвижимая, как статуя мести. Ее палочка была уже направлена на безымянный палец. Урок только начинался. И она была готова преподать его до самого конца. Вопль Нотта эхом раскатился по каменным стенам подвала, затихая в переходящее в истерику хриплое всхлипывание. Он катался по пыльному полу, сжимая свою изуродованную кисть, слюна и слезы смешивались на его разбитом лице в единую грязную массу. Боль была абсолютной, всепоглощающей, не оставляющей места ни для мыслей, ни для надежды. Ария наблюдала за этим несколько секунд, ее лицо оставалось каменной маской. Затем она сделала еще один шаг вперед, ее туфли мягко ступили в лужу влаги на камнях — то ли воды, то ли чего-то еще. Она наклонилась, ее фигура отбрасывала длинную, искаженную тень на корчащегося от боли Нотта. — Что, больно? — ее голос прозвучал тихо, почти ласково, как если бы она утешала ребенка. Но в следующее мгновение в нем появилась ледяная, безжалостная твердость. — Я знаю. Эти два слова прозвучали как приговор. В них была сконцентрирована вся ее собственная боль, все унижения, все те долгие часы в его плену, когда она молила о конце. И теперь она возвращала ему это. С процентами. — Я помню каждый твой прием, Теодор, — продолжала она, ее палочка снова плавно поднялась, нацеливаясь на его руку. — Каждую шутку. Каждую секунду. Ты думал, я сломаюсь? Я просто... запоминала. Для этого момента. — Франго! Влажный, кошмарный хруст снова разрезал воздух. На этот раз это был безымянный палец. Крик Нотта сорвался на высокий, пронзительный визг, который тут же перешел в беззвучный, судорожный вдох. Его тело выгнулось, пятки забили по полу. Ария не спешила. Она ждала, пока волна боли немного отхлынет, пока его сознание не начало цепляться за реальность, давая ему возможность четко осознать происходящее. — Ты тогда смеялся, — напомнила она ему, ее голос был ровным, без единой дрожи. — Говорил, что у меня крепкие кости. Что это хорошо... будет дольше длиться. — Франго! Средний палец. Вопль стал хриплее, горло уже не выдерживало напряжения. Нотт закашлялся, захлебываясь собственной слюной и кровью, брызнувшей из его разбитых губ. Он пытался отползти, упираясь пятками, но Драко, стоявший позади, с мрачным, завороженным лицом, молча прижал ногой его лодыжку к полу, не давая ему двигаться. — Помнишь, как ты спрашивал, какой палец я хочу потерять следующим? — голос Арии плыл над ним, как похоронный марш. — Я тогда не ответила. Теперь отвечу. Все. — Франго! Указательный палец. Кисть теперь представляла собой ужасное, неестественное зрелище — четыре пальца были сломаны в разных суставах, торчали под невозможными углами. Боль достигла такого пика, что Нотт уже не кричал. Он издавал лишь короткие, прерывистые стоны на каждом выдохе, его глаза закатились, веки судорожно дрожали. От него стало пахнуть мочой. Ария выпрямилась, смотря на результаты своей работы. Ее дыхание оставалось ровным. Рука с палочкой не дрогнула ни разу. — Один остался, — констатировала она, как будто ведя счет. — Большой. Опорный. Без него рука — просто кусок мяса и костей. Бесполезный. Она перевела взгляд на его лицо, искаженное гримасой агонии. — Хочешь, оставлю? — спросила она с задумчивостью. — В качестве напоминания о том, что могло бы быть, если бы ты был хоть немного умнее? Или... Ее палочка снова замерла нацеленной. Выбора, конечно, не было. Был только риторический вопрос, продлевающий мгновение ужаса. Она видела ответ в его глазах — дикий, нечеловеческий страх, мольбу, полное крушение. Этого было достаточно. — Франго. Последний, самый сильный хруст. Большой палец сломался у самого основания. Теодор Нотт не закричал. Его тело просто обмякло, сознание наконец отключилось, спасая его от невыносимого кошмара, который творила с ним та, кого он сам когда-то сломал. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Драко и тихим, ровным гулом в ушах. Ария опустила палочку. Она посмотрела на свою работу — на беспомощное, обезображенное тело у своих ног, на изуродованную кисть. Она обернулась к Драко. Ее лицо было бледным, но спокойным. В ее глазах не было торжества. Не было и сожаления. Была только пустота. Та самая пустота, которой он боялся. — Основа заложена, — произнесла она тем же ровным, лишенным эмоций тоном. — Теперь можно творить.

***

Тишина в подвале была густой, тяжелой, звонящей в ушах после нечеловеческих криков. Воздух был пропитан запахом крови, мочи и страха. Ария стояла над бесчувственным телом Нотта после Круциатуса, ее палочка была опущена, но в позе все еще читалась готовая к удару пружина. Драко, бледный, с лихорадочным блеском в глазах, не отрывал взгляда от нее, словно пытаясь осмыслить ту бездну, что она только что явила. И в этот момент скрипнула дверь. Она открылась не резко, а робко, нерешительно, будто тот, кто за ней стоял, тысячу раз пожалел о своей миссии. В проеме, заливаемом тусклым светом из коридора, возникла коренастая, приземистая фигура. Питер Петигрю замер на пороге, его свиные глазки забегали по мрачному подвалу, стараясь не смотреть на окровавленную массу, что была Ноттом, и не встретиться взглядом с двумя другими обитателями. Он сглотнул, его серебряная рука нервно подрагивала, издавая тихое механическое жужжание. — М-мисс Блэк... — его голос прозвучал визгливо и подобострастно, сорвавшись на фальцет. — П-профессор Снегг... он... он закончил. И просит вас к себе. Немедленно. Он сделал шаг назад, явно намереваясь тут же ретироваться, выполнив неприятную обязанность. Но Ария медленно подняла голову. Ее движение было плавным, почти гипнотическим. Она перевела взгляд с Нотта на Петигрю. И если на лице Нотта она видела объект для мести, то в Петигрю она видела нечто иное — нечто более омерзительное, более глубокое, личное. Она не двинулась с места. Петигрю, почувствовав на себе тяжесть ее взгляда, заерзал еще сильнее, его пальцы забегали по поверхности его жилетки. — Я... я передал... что должен... — залопотал он, пятясь к двери. — Питер. Одно слово. Произнесенное тихо, но с такой леденящей силой, что Петигрю замер на месте, будто врос в пол. Его лицо побелело. Ария сделала шаг вперед. Не угрожающий, но неумолимый. Она шла через подвал, и ее шаги отдавались глухими эхом по камню, словно шаги судьбы. — Прежде чем я уйду, — начала она, и ее голос был низким, ровным, без единого намека на эмоцию, — я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Она остановилась прямо перед ним. Он был чуть ниже ее ростом, и теперь он съежился, пытаясь стать еще меньше, избегая ее взгляда. — Я хочу, чтобы ты очень четко, очень ясно вспомнил один конкретный момент, — продолжила она. Ее палочка все еще была опущена, но он смотрел на нее, как на направленное на него дуло. — Вспомни тот день. Вспомни его лицо. Вспомни, как он смотрел на тебя. Вспомни, как ты устроил взрыв, как убил всех тех маглов, — ее взгляд скользнул по его серебряной руке с таким отвращением, что он инстинктивно отдернул ее за спину, — ...и отправил его в Азкабан, потому что ты оказался гребаным предателем! Петигрю затрясся. Его дыхание стало частым и поверхностным. — Я... я не... это не так... Он хотел меня убить! — запищал он, но его голос был полон такой лживой слабости, что это звучало жалче любого признания. — Заткнись, — отрезала Ария, не повышая голоса. Ее тишина была страшнее крика. — Я не спрашивала твоих оправданий. Я приказала тебе вспомнить. Вспомни этот день. Вспомни его слова. Вспомни лица тех людей. Вспомни, что ты сделал с моим отцом. С Сириусом Блэком. Она произнесла имя отца не с дрожью в голосе, а с холодной, стальной твердостью, вкладывая в него всю тяжесть его наследия и всю горечь его лет. — Хорошенько запечатлей это в своей жалкой, предательской памяти, — прошептала она, наклонившись к нему так близко, что он мог видеть ледяную пустоту в ее глазах. — Потому что этот момент... он очень скоро повторится. Я сделаю то, что не сделал он. И я буду помнить каждую деталь. Так же четко, как ты должен помнить сейчас. Она выпрямилась, ее взгляд последний раз пронзил его, впитывая каждый его страх, каждый нервный тик. — Он был следующим, — она кивнула в сторону бесчувственного Нотта. — А ты... ты следующий после него. Готовься, Питер. Начинай вспоминать. Не дожидаясь ответа, не глядя больше на него, она плавно развернулась и направилась к выходу из подвала. Драко, молча наблюдавший за всей сценой, бросил на Петигрю последний уничтожающий взгляд — взгляд, полный презрения к его трусости и молчаливого согласия с каждым словом Арии — и последовал за ней, оставив Питера Петигрю стоять одного.

***

Массивная дубовая дверь подвала с глухим стуком закрылась за ними, словно похоронив в сыром мраке все, что происходило внутри. Резкий контраст ударил по чувствам: вместо спертого воздуха, пахнущего кровью и страхом, их обняла прохладная, почти стерильная тишина коридора Малфой-манора. Свет магических факелов в стенных бра был мягким, рассеянным, освещая дорогие гобелены и полированный до блеска паркет. Ария остановилась, сделав всего пару шагов от двери. Она замерла, ее спина была напряжена, плечи подняты, как будто она все еще несла на себе невидимый груз той тьмы, что оставила позади. Ее пальцы все еще мертвой хваткой сжимали палочку. Драко стоял рядом, наблюдая за ней исподлобья. Он видел мельчайшую дрожь в ее руке, слышал ее прерывистое, слишком громкое в этой тишине дыхание. Он готов был к чему угодно — к слезам, к истерике, к новому приступу холодной ярости. Он был готов стать опорой или продолжением ее гнева. Но произошло нечто иное. Она сделала глубокий, очень глубокий вдох. И на выдохе с ней случилась странная метаморфоза. Напряжение, сковывавшее ее как панцирь, вдруг разом ушло. Плечи опали, спина согнулась, голова поникла. Она вся как будто уменьшилась в размерах, стала меньше, хрупче. Она медленно, почти неловко повернулась к нему. И Драко замер. Лед растаял. Тот стальной, бездушный осколок, что смотрел на него из ее глаз еще секунду назад, исчез. На его месте была... Ария. Просто Ария. Изможденная, бледная, с тенью колоссальной усталости в самых глубинах своих изумрудных глаз. Но в них снова было отражение, в них была жизнь, в них была она. — Я... — ее голос сорвался, стал тихим, хриплым и уязвимым. Он больше не резал слух, как лезвие. Он был похож на голос человека, только что очнувшегося от кошмарного сна. — Я, кажется... забыла, как дышать нормально там, внизу. Она посмотрела на свою руку, все еще сжимающую палочку, и вдруг вздрогнула, как будто обожглась. Ее пальцы разжались, и палочка с глухим стуком упала на паркет. Она не стала ее поднимать, а лишь сжала пустую ладонь в кулак, пытаясь унять дрожь. Драко не сказал ни слова. Он просто смотрел на это преображение, и что-то щемящее и острое сжало ему грудь. Это было не слабостью. Это было в тысячу раз сильнее и страшнее любой демонстрации силы. Это была способность пройти через ад, сделать то, что должно было быть сделано, а затем... вернуться. Сбросить шкуру палача и снова стать собой. Эта хрупкость, эта моментальная потеря всех защитных барьеров, которые она с таким трудом выстроила, говорила о ее силе больше, чем все сломанные кости Нотта. И это ему понравилось. Нет, это его поразило. Восхитило. Он видел самых жестоких Пожирателей Смерти. Они либо наслаждались болью, либо привыкали к ней, либо ломались. Но он никогда не видел, чтобы кто-то мог выйти из этого, словно сняв окровавленную мантию, и остаться человеком. Он закрыл расстояние между ними за один шаг. Он не стал обнимать ее, не стал пытаться утешить словами. Его руки поднялись и мягко, почти с благоговением, легли ей на щеки. Его большие, холодные ладони коснулись ее ледяной кожи. — Дыши, — тихо скомандовал он, глядя ей прямо в глаза, в эти бездны, где буря уже стихла, оставив после себя лишь выжженную, пустующую землю. — Просто дыши. Ты здесь. Ты со мной. Все кончено. Она закрыла глаза, ее ресницы, темные и мокрые от невыплаканных слез, легли на синяки под глазами. Она сделала еще один глубокий, сдавленный вздох и наклонила голову, прижавшись лбом к его груди. Ее собственные руки медленно поднялись и вцепились в складки его мантии, не в страсти, а в поиске опоры, якоря в реальности, которая только что едва не уплыла из-под ее ног. Они стояли так посреди пустынного коридора — он, держащий ее разбитый мир в своих руках, и она, позволившая себе на мгновение разбиться, чтобы снова собраться воедино. И в этом молчаливом доверии, в этой способности к такому резкому, такому искреннему переходу, Драко видел больше силы и мужества, чем во всех темных искусствах, вместе взятых. Он держал в руках не монстра. Он держал самую сильную человек, которую когда-либо знал. И это осознание было для него и страшным, и прекрасным одновременно.

***

Ария остановилась перед дверью Сненна, сделав последнюю паузу. Она снова была одна. Драко остался ждать в спальне, понимая, что этот разговор должен произойти без свидетелей. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как под ногтями засохла чужая кровь. Она не стала ее смывать. Пусть это будет частью разговора. Пусть он видит. Она толкнула дверь, и та бесшумно отъехала. Кабинет был погружен в привычный полумрак. Бархатные шторы были плотно задернуты, и единственным источником света являлась старая бронзовая лампа с зеленым абажуром на огромном дубовом столе, заваленном фолиантами, пергаментами и склянками с мутными жидкостями. Снегг стоял спиной к двери, у полок с ингредиентами. Он перебирал какие-то сушеные корни, его длинные, бледные пальцы двигались с привычной, почти хирургической точностью. Он не обернулся, услышав ее вход. Он дал ей время пересечь комнату, время ощутить всю тяжесть этого места, всю весомость молчания, которое он так мастерски создавал вокруг себя. Ария остановилась в нескольких шагах от стола. Она не садилась. Она ждала. — Ты закончила? — его голос прозвучал в тишине, низкий и безразличный, как будто он спрашивал о завершении скучного домашнего задания. — С первым уроком — да, — ответила она. Ее собственный голос показался ей чужим, осипшим от криков, которые она не издавала, но которые все еще стояли у нее в ушах. Снегг медленно, не торопясь, отложил корень и наконец повернулся к ней. Его черные глаза, подобные двум бездонным колодцам, скользнули по ее фигуре, отмечая бледность кожи, темные круги под глазами, легкую дрожь в руках, которую она не могла унять. Он видел все. Он молча указал длинным пальцем на высокий стул напротив стола. Ария машинально подошла и села, сгорбившись, словно ее позвоночник не выдерживал тяжести того, что она только что совершила. Снегг обошел стол и занял позицию напротив, скрестив руки на груди. Он не предлагал ей чая, не произносил пустых утешительных фраз. Он просто ждал, наблюдая, давая ей пространство для того, чтобы начать. Его молчание было не осуждением, но и не одобрением. Оно было... ожиданием отчета. — Он выживет, — наконец выдохнула она, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Твое условие выполнено. — Я не сомневался, — откликнулся Снегг. Его губы чуть тронула едва заметная усмешка. — В тебе есть... методичность. Это похвально. Она медленно перевела на него взгляд. — Ты хотел этого? — спросила она прямо, без предисловий. Ее голос дрогнул. — Чтобы я это сделала? Чтобы я стала... этим? Он не ответил сразу. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Я хотел дать тебе выбор, — поправил он ее. — И инструменты для его осуществления. Ты могла отказаться. Могла позволить Малфою сделать всю грязную работу. Он умеет. Но ты не сделала этого. Почему? Он задавал вопрос не как отец, а как профессор, ведущий диалог со способным, но заблудшим учеником. — Потому что это была моя боль, — прошептала она, и в ее голосе впервые прорвалось что-то живое — сдавленная, искалеченная ярость. — Он забрал у меня не просто время или здоровье. Он забрал у меня чувство безопасности. Он... унизил меня. И я должна была вернуть это. Лично. Я должна была посмотреть ему в глаза и показать, что он не сломал меня. Что он создал не жертву. Он создал... Она запнулась, не в силах подобрать слово. — Палача, — закончил за нее Снегг, и в его голосе не было ни осуждения, ни восхищения. Ария сглотнула и кивнула, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. — И что ты теперь чувствуешь? — продолжил он свой допрос. — Удовлетворение? Пустоту? Отвращение к себе? — Я... не знаю, — честно призналась она, опуская голову и сжимая виски пальцами. — Все и сразу. И ничего. Как будто... как будто я оставила часть себя там, внизу, вместе с его криками. Снегг медленно кивнул, как будто ее ответ точно соответствовал его ожиданиям. — Это нормально. Первый раз всегда... оставляет след. Вопрос в том, что ты будешь с этим следом делать. Станешь ли ты лелеять его, культивировать в себе жестокость, наслаждаться ею? Или примешь его как неизбежную плату за выживание и движешься дальше, используя этот опыт, а не становясь его заложником. Он сделал паузу, позволяя ей впитать его слова. — Ты совершила акт возмездия. Не стихийный, не эмоциональный — расчетливый и контролируемый. Это уже отличает тебя от того же Нотта, который получал удовольствие от беспомощности. Ты получала удовольствие от восстановления справедливости. Это тонкая, но разница. Он откинулся назад, и его мантия мягко взметнулась. — Тёмный Лорд ценит и то, и другое. Но для выживания в его мире второе полезнее первого. Жестокость как инструмент, а не как самоцель. Ты сегодня воспользовалась этим инструментом. Теперь тебе предстоит решить, будешь ли ты делать это снова и где та грань, за которую ты не перейдешь, даже ради мести. Ария слушала, и его слова, холодные и безжалостные, как скальпель, приносили ей странное облегчение. Он не утешал ее. Он не говорил, что она поступила ужасно или героически. Он анализировал. — А Петигрю? — спросила она, поднимая на него глаза. — Ты действительно позволишь мне...? На сей раз на лице Снегга появилось нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Петигрю — трусливое, ничтожное существо, чья жизнь имеет ценность лишь постольку, поскольку она полезна Тёмному Лорду. Его полезность подходит к концу, — произнес он с ледяным равнодушием. — Когда наступит подходящий момент... его судьба будет в твоих руках. Считай это... выпускным экзаменом. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Его родительская роль была выполнена — он предоставил ей не утешение, а стратегию и оправдание ее поступку в рамках того мира, в котором они существовали. — Теперь иди, — сказал он, возвращаясь к своим склянкам. — Сходи в душ. Выбрось эти вещи. Попытайся уснуть. И помни: то, что ты сделала, не определяет тебя. Это определяет лишь то, что ты готова сделать, чтобы остаться собой. Теперь ты это знаешь. И я это знаю. Этого достаточно. Она не смотрела на него, уставившись в языки пламени. — Я не за тем пришла, чтобы получить очередной урок, Северус, — начала она, и ее голос был низким, без колебаний, но с невероятной внутренней напряженностью. — Я пришла поговорить. По-настоящему. Вывалить все. Без твоих язвительных комментариев и философских отступлений. Ты мне нужен сейчас не как Пожиратель Смерти и не как профессор. Ты мне нужен как... — она запнулась, подбирая слово, и наконец выдохнула, — ...как единственный человек, который, возможно, поймет. Снегг, сидевший в кресле по другую сторону камина, не шелохнулся. Его пальцы были сложены домиком перед лицом, скрывая рот. Только его черные глаза, отражавшие огонь, были живыми и внимательными. — Говори, — произнес он просто. И в этом не было приказа. Это было разрешение. Она глубоко вдохнула, словно набираясь воздух в грудь. — Он лазил в моей голове. Нотт. Искал правду о Гарри. О Пророчестве. О всем, до чего мог дотянуться. — Она сжала кулаки на коленях. — И я... я благодарна тебе. За те часы адской боли на окклюменцию. Благодаря им... благодаря тому, чему ты меня научил... я смогла. Я заменяла данные. Подсовывала ему обрывки, полуправду, вплетала в настоящие воспоминания ложные нити. Он видел то, что я хотела. Он сломал мне все, что мог, но мой разум... мой разум он так и не взял до конца. Это была единственная победа. Единственное, что осталось моим. Она замолчала, давая ему понять весь ужас этого противостояния — не физического, а ментального, где она была одна против его жестокого любопытства. — Но была цена, — ее голос стал тише, жестче. — Высокая. Очень. Я не знала тогда... не понимала. От стресса, от боли, от постоянного страха... — она перевела дух, и ее следующая фраза прозвучала с такой леденящей пустотой, что даже Снегг замер. — Я потеряла ребенка. Нашего с Драко общего ребенка. Так рано, что даже не успела осознать, что он был. Узнала уже после, от Драко. Она наконец подняла на него глаза. В них не было слез. Была только бездонная, иссушающая горечь. — И сегодня, там, внизу, ломая ему пальцы, слушая его крики... я чувствовала... ничего. Сначала была ярость. Потом холод. А потом... пустота. И мне стало страшно. Не за него. За себя. Во что я начинаю превращаться? В тебя? В Беллатрису? В него самого? Где та грань, после которой я уже не смогу вернуться? Я мщу за одну смерть, совершая множество маленьких убийств в самой себе. И я не знаю, стоит ли эта месть такой цены. Она умолкла, и в тишине кабинета был слышен лишь треск поленьев в камине. Снегг не двигался. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз что-то шевельнулось — нечто сложное и острое. — И это еще не все, — продолжила Ария, ее взгляд стал пристальным, почти обвиняющим. — Я хочу поговорить о тебе. О нас. Почему, Северус? — в ее голосе впервые прорвалась щемящая нота. — Почему ты убил его? Дамблдора? Почему ты? Почему это должен был сделать именно ты? Снегг медленно опустил руки. Он откинулся в кресле, и его лицо вышло из тени. Оно было усталым до предела, старым, на котором были высечены все его грехи и все его жертвы. — Я дал Обет, — произнес он тихо, и его голос, всегда такой острый и ядовитый, теперь звучал приглушенно и устало. — Непреложный Обет. Его матери. Нарциссе. Она умоляла меня защитить ее сына. Спасти Драко от клейма убийцы и от возмездия, которое неминуемо последовало бы за попыткой, успешной или нет. Она просила меня завершить начатое им, если он окажется не в состоянии. Я... не мог отказать. Он помолчал, его взгляд был обращен в прошлое, в тот роковой момент на Тисовой улице. — Это была... цена. Цена за жизнь того, кто стал тебе дорог. Цена, которую я заплатил, чтобы спасти мальчика от непосильной ноши, сломавшей бы его. Я взял его вину на себя. И его ненависть тоже. Он перевел на нее свой тяжелый, пронзительный взгляд. — А теперь ответь мне ты. Честно. Кто для тебя важнее? Альбус Дамблдор, старик, который видел в тебе лишь пешку в своей великой игре, инструмент для защиты своего золотого мальчика? Или я? Тот, кто убил его? Тот, кто учил тебя, защищал, как умел, кто сейчас сидит напротив и слушает твои исповеди? Кто для тебя имеет большее значение? Его светлое наследие или моя темная, грязная правда? Он задал этот вопрос не как защиту, не как оправдание. Он задал его как ультиматум. Заставив ее выбрать между идеалом и реальностью, между мертвым символом и живым, пусть и сломанным, отцом. Он не просил ее простить его. Он просил ее принять его. Со всем его багажом, его предательствами и его жертвами. И своим вопросом он показывал, что готов принять и ее — со всей ее болью, ее страхами и ее зарождающейся жестокостью. Ария не отвечала сразу. Она не отводила взгляда от его черных, непроницаемых глаз, в которых, однако, она теперь улавливала нечто новое — не вызов, а готовность принять любой ее вердикт. Горький, готовый к осуждению, но — принять. — Ты задаешь вопросы, на которые нет правильного ответа, — наконец выдохнула она, и ее голос был низким, усталым, лишенным прежней горячности. — Дамблдор... он был идеей. Символом чего-то, во что можно было верить, даже если сам он и был манипулятором. Ты... — она сделала крошечную паузу, — ты реальность. Ты — мой. Ты стоишь по ту сторону идеалов. Ты — цена выживания. Она медленно покачала головой, не в отрицании, а в горьком осознании. — Я не могу выбрать между символом и человеком. Но я могу выбрать, с кем я иду дальше. И я здесь. С тобой. В этом проклятом мэноре. Разве это не ответ? Ее слова были не оправданием его поступка, не прощением. Это было признание. Признание его роли в ее жизни, какой бы темной она ни была. Снегг слушал, не шелохнувшись. Его пальцы снова сложились домиком, но теперь в этой позе читалась не отстраненность, а собранность. — Это ответ на мой вопрос, — тихо подтвердил он. — Не тот, которого я ждал. Но честный. Он помолчал, его взгляд стал пристальнее, острее. — Ты спрашиваешь, во что ты превращаешься. Ты боишься стать монстром. — Он произнес это без осуждения, как констатацию факта. — Позволь спросить: монстр ли я? Ария замерла. Прямота вопроса ошеломила ее. — Ты... сложный человек, — уклончиво ответила она, усмехаясь. — Не уходи от ответа, — его голос стал тверже, но без гнева. — По стандартам света — да, монстр. Убийца, Пожиратель Смерти, предатель. По меркам тьмы — эффективный инструмент, но со своими причудами, вызывающий подозрения. Так кто же я? Она смотрела на него, на его бледное, изможденное лицо, на глаза, в которых жила вечная боль, на тонкие губы, произнесшие столько смертоносных заклинаний и... столько спасительных для нее уроков. — Ты... мой отец, — выдохнула она, и это прозвучало не как ласка, а как самый тяжелый, самый непреложный приговор. — И это определяет тебя больше, чем все остальное. Для меня. Так же, как то, что я — твоя дочь, определяет меня. Мы... мы просто есть. Со всей нашей грязью, нашими ошибками и нашей готовностью делать ужасные вещи друг ради друга. Впервые за весь вечер что-то дрогнуло в маске Снегга. Не улыбка, не гримаса. Прошел глубокий шрам понимания, признания этой уродливой, неоспоримой правды. Он медленно кивнул. — Именно. Мы есть. Ты потеряла ребенка. Я отнял жизни. Мы оба носим в себе шрамы, которые никогда не заживут. Твое сегодняшнее... действо... в подвале не делает тебя монстром. Оно делает тебя одной из нас. Выживающей. Любой ценой. И цена эта всегда высока. Он откинулся в кресле, и его голос потерял свою лекционную твердость, став почти... устало-отцовским. — Ты не станешь Беллатрисой. Она наслаждалась болью как самоцелью. Ты... ты используешь ее как инструмент. Как лекарство. Горькое, токсичное, но необходимое, чтобы выжечь свою собственную заразу. Ты почувствовала пустоту не потому, что стала монстром, а потому, что лекарство подействовало. Боль ушла. Осталась только дырка, которую она занимала. Теперь тебе предстоит заполнить ее чем-то иным. — Чем? — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучала не риторика, а настоящая, искренняя потерянность. — Это тебе решать, — ответил он. — Местью Петигрю? Защитой Малфоя? Ненавистью к Поттеру? Или чем-то... своим. Но что бы ты ни выбрала, помни: ты не одна. У тебя есть я. Он поднялся с кресла, его высокая, худая фигура отбросила длинную тень, накрывшую ее. — А теперь иди. Ты истощена. Прими снотворное, — он указал взглядом на одну из многочисленных склянок на полке. — Тебе нужно поспать. Завтра... завтра будет новый день. И новые проблемы. А сегодня... сегодня ты сделала достаточно. Он не ждал ответа. Он повернулся и снова уставился на полки с ингредиентами, словно их изучение было самым важным делом в мире. Но в его позе, в необычной мягкости последних фраз, было больше отеческой заботы, чем в любых объятиях. Ария медленно поднялась. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, разбитой, но... странно легче. Мост между ними был проложен. Она была его дочерью. Он — ее отцом. И в этом проклятом мире это было самой прочной и самой страшной связью из всех возможных. Не говоря ни слова, она вышла из кабинета, оставив его одного с его демонами и его склянками, зная, что у нее теперь есть свой собственный демон, на которого можно опереться в самое темное время. Кабинет Снегга снова погрузился в тягучее, разряженное молчание после ухода Арии. Но на этот раз оно было иным — не ожидающим, а насыщенным, полным невысказанных слов и признаний, витавших в воздухе, как магический дым. Снегг не двигался, уставившись на склянку с истонченным корнем белладонны, но не видя ее. Щелчок замка прозвучал снова, тише, неувереннее. Дверь приоткрылась, и в проеме возникла девушка. Она не вошла, просто стояла на пороге, ее фигура казалась еще более хрупкой после только что пережитого катарсиса. — Я... не могу просто принять снотворное и забыться, — произнесла она, и ее голос сорвался, выдав внутреннюю дрожь, которую она тщетно пыталась подавить. — Слова... они застряли здесь. — Она прижала кулак к груди. — Если я сейчас уйду, они там сгниют и отравят все, что осталось. Снегг медленно повернул голову. Его лицо было усталым, но в глазах не было раздражения, лишь та же тяжелая, разделенная усталость. — Я не терапевт, чтобы выуживать из тебя каждую занозу, — произнес он, но в его тоне не было обычной ядовитости. — Мне и не нужен терапевт! — вспыхнула она, и в ее голосе впервые за вечер прорвалась искренняя, неконтролируемая эмоция. — Мне нужен отец, который не будет прятаться за маской цинизма, когда его дочь тонет в собственной боли! Ты дал в руки нож и сказал «дерись». А теперь, когда я вся в крови, ты предлагаешь мне просто «выспаться»? Нет. Ты поможешь мне отмыться. Прямо сейчас. Словами. Не молчанием. Она сделала шаг в кабинет, дверь закрылась за ней с тихим щелчком. — Ты сказал, мы есть. Со всей нашей грязью. Так будь со мной в этой грязи, а не наблюдай со стороны, как я в ней барахтаюсь! Снегг замер. Ее слова, острые и обнаженные, видимо, достигли какой-то невероятно глубокой, тщательно скрываемой цели. Он медленно выдохнул, и его плечи под тяжестью невидимого груча опустились на волосок. — Что ты хочешь услышать? — его голос прозвучал тихо, почти устало. — Что мне жаль, что ты прошла через это? Это так. Что я жалею, что не убил Нотта раньше? Безусловно. Что я виню себя за твоего... потерянного ребенка? Каждый день. Но что изменят эти слова? Они не вернут прошлое. Они лишь сделают боль острее, заставив переживать ее снова. — Они изменят настоящее! — парировала Ария, подходя ближе к его столу. Ее руки уперлись в холодное дерево. — Они покажут, что я не одна в этой боли! Что ты ее чувствуешь! Она смотрела на него, и в ее глазах горел не гнев, а отчаянная, жгучая потребность в подтверждении их связи, не на уровне стратегий и уроков, а на уровне простого человеческого сострадания. Снегг поднял на нее взгляд. Казалось, какие-то невидимые барьеры рухнули в глубине его черных глаз. — Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция. Не слабая, а выстраданная. — Да. Мне больно. Больно от того, что ты пережила. Больно от того, что ты была вынуждена сделать сегодня. Больно от осознания, что я, при всем своем искусстве в зельях и окклюменции, не смог уберечь тебя от этого. Я видел каждую твою свежую царапину, каждый синяк. И я... — он запнулся, ему было физически трудно произносить следующее, — ...я хотел разорвать его на части. Без всякой магии. Руками. Он отвлек взгляд, будто признание смущало его. — И да, когда мне сказали о ребенке... это было похоже на удар в живот. Потому что это не просто потеря. Это украденное будущее. Возможность чего-то светлого и чистого. И его украли у тебя. И я не смог этого предотвратить. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты боишься, что становишься монстром? — он снова посмотрел на нее, и теперь его взгляд был не колючим, а... понимающим. — Добро пожаловать в клуб. Я живу с этим страхом с шестнадцати лет. Ключ не в том, чтобы не чувствовать пустоту. Ключ в том, чтобы помнить, почему ты ее чувствуешь. Ты чувствуешь ее потому, что в тебе еще есть что-то, что способно возмущаться жестокостью. Что способно любить настолько сильно, что горечь утраты сводит с ума. Монстры не скорбят. Они уничтожают. Ты сегодня уничтожала. А теперь скорбишь. Выводы делай сама. Ария слушала, не дыша. Его слова, такие же незащищенные, как и ее собственные, были тем самым лекарством, которого она жаждала. Не оправданием, а разделенной болью. — Я ненавижу это, — прошептала она, опуская голову. — Я ненавижу эту ярость внутри себя. Я ненавижу то удовлетворение, которое я почувствовала, когда он кричал. — А я ненавижу необходимость быть тем, кем я являюсь, — тихо откликнулся Снегг. — Но эта ненависть — мой якорь. Она не дает мне скатиться в ту же пропасть, что и Беллатриса. Она напоминает мне, что я все еще человек, пусть и очень плохой. Добро пожаловать в мой мир, дочь моя. Здесь холодно, больно и одиноко. Он поднялся, подошел к полке, снял склянку с темно-рубиновой жидкостью внутри. Он налил немного в два небольших бокала и протянул один ей. — Это просто... глинтвейн. Ария взяла бокал. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его были холодными, как всегда. Ее — ледяными от пережитого шока. — За что? — тихо спросила она, поднимая бокал. Снегг на секунду задумался, его взгляд стал отрешенным. — За то, чтобы утром было не так больно открывать глаза, — произнес он с горькой искренностью. Они выпили. Напиток обжег горло, разливаясь по телу тяжелым, согревающим волнами. Это не было решением. Это было перемирие. С самими собой и друг с другом. И в этой тихой, разделенной чаше крепкого вина и горьких правд было больше исцеления, чем в любых снотворных и целительных зельях. Они просто стояли в тихом кабинете, два одиноких, искалеченных монстра, нашедших, наконец, друг в друге не оправдание, а родственную душу. Тяжелое, согревающее вино медленно разливалось по жилам, оттаивая ледяную скорлупу, сковывавшую Арию изнутри. Она сидела, сгорбившись в кресле, обхватив бокал обеими руками, словно черпая из него не только тепло напитка, но и молчаливую поддержку, исходившую от самого Снегга. Снегг наблюдал за ней поверх своего бокала, его пронзительный взгляд, лишенный теперь привычной критичности. — А Малфой? — спросил он вдруг, нарушая затянувшееся молчание. Его голос был лишен тона, в нем было лишь спокойное, отеческое любопытство. — Что с ним? Он... справляется? С тем, во что ты превращаешься? Вопрос был подобен игле, ловко вскрывшей нарыв, о котором она сама боялась думать. Ария вздрогнула, ее пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Она долго смотрела на темно-рубиновую жидкость, словно ища в ней ответа. — Драко... — ее голос сорвался, стал тихим и сдавленным. — Он... он пытается. Он хочет быть моей опорой. Моей крепостью. Но... — она замялась, подбирая слова, чтобы выразить всю сложность и боль их связи. — Он любит ту девушку, которой я была до... до всего этого. Ту, которая могла улыбаться, которая боялась темноты, которую нужно было защищать. А та девушка мертва. Ее убили в том подвале. А он... он смотрит на меня иногда и я вижу в его глазах... не страх. Разочарование. Или сожаление. Как будто он ждет, когда же я снова стану прежней. А я не стану. Я никогда не стану прежней. Она подняла на Снегга глаза, и в них стояла невыплаканная тоска. — И я не могу сказать ему этого. Я не могу сказать, что его попытки уберечь меня от самой себя... они душат меня. — Она сглотнула комок в горле. — Он предлагает мне укрыться за его спиной, а я... я хочу стоять рядом. Она отпила еще один глоток вина, и ее рука наконец дрогнула. — Я люблю его. Боже, я люблю его так, что это физически больно. Но я боюсь, что эта любовь... она как яд. Он любит иллюзию, а я люблю его за то, что он единственный, кто видел меня настоящую и... не убежал. Но теперь, когда настоящая я — это вот это, — она с отвращением указала на себя, на свое окровавленное платье, — я вижу, как он отшатывается. По миллиметру. И я ненавижу себя за это. За то, что заставляю его страдать. За то, что не могу быть для него той, кокой он хочет меня видеть. Ее слова полились потоком, обнажая самые потаенные, самые уязвимые уголки ее души, которые она боялась показать даже самой себе. — Он говорит «я боюсь, что ты потеряешь себя». А я хочу крикнуть ему: «Прими это! Прими меня такую!» Но я молчу. Потому что боюсь, что если я скажу это вслух, он... он не выдержит. И я его потеряю. А это убьет меня окончательно. Она замолчала, иссякла, опустошенная этой исповедью, которую не смогла высказать самому Драко. Она выложила все свои страхи, всю свою неуверенность и боль перед человеком, который, казалось бы, меньше всего подходил для роли духовного наставника. Но в его молчаливом, безоценочном принятии была та самая сила, которой ей так не хватало. Снегг слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз плескалось сложное чувство — понимание, горькая ирония и что-то, отдаленно напоминающее жалость. — Любовь редко бывает удобной, Ария, — произнес он наконец, его голос был низким и, как ни странно, успокаивающим. — Особенно в нашем мире. Она либо ломает, либо закаляет. И его пугает не твоя жестокость. Его пугает твоя сила. Твоя способность принимать решения и нести за них ответственность, даже если они ужасны. Твоя способность выживать, превращаясь, а не ломаясь. Он отпил из своего бокала. — Ты требуешь от него невозможного. Ты требуешь, чтобы он догнал тебя в том темном месте, куда тебя забросила жизнь. Он еще верит, что можно вернуть прошлое. Ему нужно время. Или... — Снегг задержал взгляд на ней, — ...тебе нужно принять тот факт, что вы движетесь с разной скоростью. И возможно, ваши пути когда-нибудь разойдутся. Готово ли твое сердце к такому выбору? К выбору между любовью к нему и верностью себе? Его вопрос повис в воздухе, еще более тяжелый и безжалостный, чем все предыдущие. Он не давал ей ответа. Он заставлял ее смотреть в самую суть ее дилеммы. Ария закрыла глаза, прижав ладони к векам, словно пытаясь выдавить из себя боль. — Я не знаю, — прошептала она с искренним, обессиленным отчаянием. — Я не знаю. Я просто... я хочу, чтобы он видел меня. Настоящую. И все еще любил. Это эгоистично, да? — Это по-человечески, — поправил ее Снегг. — Крайне нерационально и болезненно, но по-человечески. — Он помолчал. — Поговори с ним. Скажи ему то, что сказала мне. Без прикрас. И посмотри, выдержит ли он. Это будет жестоко. Но иного способа либо спасти ваши отношения, либо... понять, что они обречены, — у меня для тебя нет. Он встал, подошел к ней и неожиданно положил свою долгую, холодную руку ей на голову. Жест был неуклюжим, лишенным всякой нежности, но в нем была невероятная, почти пугающая интенсивность. — А теперь иди. Вылей это все на него. И будь готова к любому исходу. Что бы ни случилось, помни: ты выживешь. У тебя есть для этого все необходимое. И... — он запнулся, — ...у тебя есть я. И всегда буду.

***

Ария уже взялась за ручку двери, ее пальцы сжали холодную латунь, готовая выйти в коридор и последовать его совету — жестокому, но единственно верному. Ее спина была напряжена, ум уже прокладывал маршрут к покоям Драко, подбирая слова для того разговора, который страшил ее больше, чем любое заклинание. — Ария. Голос Снегга остановил ее. Он прозвучал не громко, но с той весомой инерцией, что заставляет замирать на месте. Она обернулась, вопросительно взглянув на него. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к темному вину в его бокале, будто он выискивал в его глубинах ответы на вопросы, которые никогда не задавал. — Ты говоришь, что он отшатывается. Что боится той, кем ты становишься, — начал он, и его голос был лишен привычной язвительности. Он был ровным, констатирующим, как будто он зачитывал отчет. — Это... возможно. Но прежде чем ты предъявишь ему свой ультиматум, выслушай одну историю. Не для того, чтобы оправдать его. Для того, чтобы ты обладала всей информацией. Он поднял на нее взгляд, и в его черных глазах было что-то новое — не отеческая снисходительность, а мрачное, тяжелое уважение к тому, о чем он собирался рассказать. — Полтора месяца. Столько ты пролежала без сознания после того, как мы тебя нашли. Между жизнью и смертью. — Он сделал паузу, давая ей осознать этот срок. — И все это время он был здесь. Он не отходил от твоей комнаты. Спал на полу в коридоре, потому что не мог находиться вдали. Снегг отставил бокал и медленно прошелся по кабинету, его мантия бесшумно волочилась по полу. — Первую неделю он был как призрак. Молчал. Не ел. Просто сидел и смотрел в стену. А на второй... его как прорвало. Он требовал у меня, у Люциуса, у кого угодно, чтобы ему отдали Нотта. Умолял, угрожал, пытался подкупить. Говорил, что убьет его своими руками. Мы, разумеется, не позволяли. Ты была слишком слаба, а Нотт был... ценным союзником. Он остановился и посмотрел на нее, и в его взгляде читалось леденящее душу понимание. — Тогда он начал делать это тайно. Каждую ночь. Он искал его. И избивал. Кулаками. Ногами. Как простой магла-хулиган. Он ломал себе костяшки, стирал в кровь руки, но не останавливался. Пока его буквально не оттаскивали охранники. — Голос Снегга оставался ровным, но в нем появился металлический отзвук. — Он не пытал его. Он не искал информацию. Он просто... изливал свою ярость. Ария замерла, ее рука бессильно опустилась с дверной ручки. Она не дышала, представляя эту картину: ее изысканный, всегда контролирующий себя Драко, превратившийся в первобытное существо, избивающее врага в собственном доме. — И когда ты наконец очнулась, — продолжил Снегг, — он вошел к тебе. Он спрятал того зверя так глубоко, что, возможно, и сам забыл о нем. Потому что посчитал это слабостью. Позором. Чем-то, что может напугать тебя еще больше. Он сделал шаг к ней, и его тень снова накрыла ее. — Он не отшатывается от твоей силы, Ария. Он отшатывается от своего собственного отражения в тебе. Он видит в твоей ярости, в твоей готовности к жестокости ту самую свою неконтролируемую боль. И она пугает его. Не потому, что она в тебе. А потому, что она и в нем тоже. И он не знает, что с этим делать. Снегг замолчал, позволив ей переварить его слова. — Ты спрашиваешь, нормально ли это? — его губы тронула едва заметная, горькая усмешка. — Нет. Это иррационально, глупо, опасно и абсолютно по-человечески. Так ведут себя, когда защищают то, что любят до потери рассудка. Когда твой мир сужается до одного человека, и любая угроза ему кажется личной угрозой тебе самому. Он пытался убить его боль так же, как ты сегодня. Просто его методы были... примитивнее. Не менее эффективны, впрочем. Он повернулся, чтобы уйти, давая ей остаться наедине с этим новым знанием. — Говори с ним. Но помни, в кого ты целишься. Не в труса. Не в того, кто тебя не понимает. А в того, кто прошел через свой личный ад, пытаясь отомстить за тебя, и теперь боится, что этот ад поглотит вас обоих. И напомни ему, — добавил Снегг уже почти у своего стола, — что иногда самая сильная защита — это не укрыть кого-то от бури, а позволить ему стать грозой. И стоять рядом, не закрываясь.