Ты несёшь смерть

ты несёшь смерть Белый. Белые потолки и стены, белое больничное тряпьё, белые сухие руки поверх одеяла. Белое худое лицо. Голос — белый шум. — Господь… Комнатушку в два шага пересечь можно — до того крохотная, даже если белая. Больничная кровать. Вязки на бортиках. Распущены. Чужие руки — стёртые запястья и синяки, россыпь ссадин, обтянутые сухой кожей суставы. Чужие руки — протянуты к лицу. Горячие. Чужие руки. Его руки. — Господь, ты жив, ты жив, Боже, я так… Господь… Чёрные глаза. Уставшие. Чужой голос — белый шум, бессмысленное шевеление красными губами. Красными?.. Кровь кажется яркой на этой бледной коже. Из-за всего этого белого и больничного он кажется меньше, ещё более измождённым. Совсем измученным. Красное. Внутри — не так пусто, как бывает пусто обычно. Внутри — красное, кровь и органы, перемешанные с яростью. Яростью и болью. — Как они посмели?.. Как они?! Чужие пальцы гладят по лбу и ниже, по щеке, чуть-чуть не дотягиваются до подбородка. — Кей, всё в порядке, — шепчет он. — Не кричи. Он смотрит так, что всё внутри — живое, двигающееся и как будто тёплое. — Ты сам?.. Как ты? Чужие глаза в темноте видят хуже. Чужие глаза не заметят ни новых шрамов, ни слёз — но слёзы, впрочем, и не идут. Только не сейчас. Не при нём. — А что со мной сделается?.. — губы сами в улыбке растягиваются, которую тоже не заметят. Но нащупают — или угадают. Всегда нужно улыбаться. — Ты… ты почему один?.. Как вас?.. — Телепорт на линке, — он качает головой. — Сработал только один. — Не твой? — Не мой, — молчит. — Ты смог сбежать после суда?.. — Ага, — так или иначе. — А Душ?.. — Я не знаю.

кто это был

Зак стучит морзянкой, подогнув под себя ноги, откровенно неудобно усевшись перед передатчиком. Солнце на поверхности уже низко, но всё ещё больно слепит глаза и оставляет красные пятна на коже, если попадает. Диамкей поправляет очки. Закрывает занавеску из драной тряпки получше. Зак чертыхается и что-то крутит из всех этих рычажков, щёлкает переключателем туда-сюда. Снова стучит морзянкой. Диамкей знает кодировку, но с передатчиком у него обращаться выходит плохо — рука непривычна, не хватает скорости. Да и не подходит это для полноценного разговора — а его, давайте честно, заносит. Он просто коротко и по делу не может. — Пиздец, — говорит Зак, снимая наушники. Трёт виски. — Просто пиздец. В груди ноет пустота. Тяжело, тяжело, тяжело. Две половины его сердца. Душ в бегах. Обси… Господь, да как у них рука поднялась сделать так с ним?! — Телепорт был рабочий, — Зак хмурится. — Его специально сломали. — Кто? — выходит почти рычание. Диамкей подскакивает на ноги, едва не роняет очки. — Блять, какая сволочь?! Убью нахуй! — Жопу прижми к полу, — морщится Зак. — Сейчас мы ничего не сделаем. Руки коротковаты. Сидеть больше не получается. Диамкей снова чувствует себя запертым в клетке — из угла в угол, из угла в угол, мимо Зака и передатчика, мимо окошка, туда-сюда, снова и снова. Руки чешутся. Во рту стоит металлический привкус, и тело как-то само как выворачивается, вытаскивает наружу всё самое дикое и страшное, что есть. Ярость. Ярость и боль. ты несёшь смерть — Кей. — Нет, блять, ты не понимаешь! Знаешь, что эти уёбки зовут исцелением?.. — голос так некстати дрожит. — Они, сука, взяли и выжгли ману! И она не восстановится, всё, нахуй, приехали. — Выжгли?.. — повторяет за ним Зак. — В смысле — выжгли? — Ты издеваешься? На меня что, просто так зелья не действуют? — дёргается Диамкей. Почти шипит. У него внутри ворочается тёмное и злое, просит крови, мести, выпущенных кишок и расколотых костей, возмездия — яростная фурия, приходящая с мечом наготове к отступнику. Зак притягивает его за плечи к себе и не боится клыков, щёлкающих у шеи. Молчит. Диамкей вдыхает запах масла, меди и хозяйственного мыла, и на мгновение ему становится так ужасно больно. От Обси тоже пахнет маслом и медью, и мылом, и Даром, и только перьями, как от Зака, не пахнет. Боль ослепляет. Но потом становится легче, как всегда становилось. — Зелья не действуют. Зачарования руки жгут. И то, что внутри… — глаза болят и в носу щекотно. — Это всё равно что наизнанку вывернуть и так бросить. Зак, это грех, это ужасно — так с живыми поступать. Диамкей выворачивается из чужих объятий раньше, чем успевает заплакать. У Зака такой взгляд, что повеситься хочется. — А сколько тогда?.. У Зака не хватает смелости спросить. Диамкею не хватило бы сил ответить. Но это совсем неважно. Главное, что он успеет защитить своё сердце. Только бы успеть… Телепорт сломали.

у него было имя

— Обси!.. У него белое лицо, нахмуренные брови и стиснутые зубы. Ему всё ещё больно даже стоять. А нужно бежать. Быстрее, пока и якудзята, и придурки с топорами ищут выход из шахт. Клайд приказал завалить главный вход. Альцест обрушил второй и третий. Диамкей четвёртый — тот, по которому выбрался. Всего их восемь. Остальные придётся искать — никто не знает шахты так, как Диамкей. Так соблазнительна была мысль запереть всех подонков, обрушить вообще всё, но он просто не успевал, и… — Господь, Обси! Зак цыкает на них, говорит, что нужно идти, но Диамкей не может найти в себе сил отпустить чужую ладонь, широкую, сухую и очень тёплую. — Я тоже рад тебя видеть, — он слабо улыбается. У Диамкея щемит под сердцем. Обси такой спокойный, даже когда мир рушится, и такой добрый — держит за руку в ответ, гладит по голове, по плечам, нежно-нежно улыбается и даёт на себя опереться. — Надо идти. У вас, ребята, есть план? ты несёшь смерть — Можем завалить выходы оставшиеся, — на недоуменные взгляды взгляды Диамкей довольно поясняет. — Они в моих шахтах застряли. Можем… — Нет, — говорит Обси. Диамкей поднимает руки, показывая открытые ладони — сдаётся. Вопрос решён. — Нужно бежать из города. Зак чешет в затылке. — У меня расписание товарняков есть, в три стороны сегодня идут. Но… — Но ты не знаешь, куда податься? — спрашивает Обси. Зак кивает. — Хорошо. Я знаю. Диамкею кажется, что он задохнётся от восхищения. — Когда успел!.. — Они дали мне право переписки, — качает головой. Зак бормочет под нос что-то вроде «и это я, блять, руина». — Как будто я теперь не опасен. На нём чужие штаны, перехваченные куском верёвки, и больничная сорочка, в эти штаны заправленная. Зак накидывает Обси запасной плащ на плечи, говорит: — Тогда куда? — К Веназару. Он знает, что я приду, — Обси ковыряет ранку на запястье, но почти не получается — ногти обломаны. — Про вас нет, но я договорюсь. Диамкей чихает. Угольная пыль забивает нос, лежать тут неудобно, а сесть нельзя — будет заметно. Обси прикрывает глаза, поправляет повязанную на лицо тряпицу. Белые больничные тряпки теперь серые, поверх накинутый старый плащ Зака тоже серый. Над ними такие красивые звёзды. — Твой дом опечатали, — шепчет Диамкей. — Мы не решились влезать, чтобы раньше времени… ну, ты как, Обси? — Жить буду, — он дёргает плечом и склоняет голову набок, рассматривая Зака. Тот лежит напротив, опираясь затылком на стенку вагона, и ковыряет передатчик. Уши закрыты большими наушниками, но едва ли там есть что-то кроме помех. — Вы связались с?.. Диамкей кивает и берёт Обси за руку. Она такая тёплая, что хочется плакать. И с этим человеком — так поступили?.. Так ужасно? — Он живой. Найдём, где осесть, и Зак передаст координаты, — Обси с облегчением выдыхает. — Только, по поводу телепорта… Зак снимает наушники и хмурится. — Кей, может, потом? — Нет, — говорит Обси. — Выкладывайте. — Ты только не… — начинает Диамкей. Внутри снова поднимается ярость, ярость и боль. — Твой друг сказал, что он был сломан, — тихо произносит Зак. — Линк должен был сработать. Его кто-то отключил. — Кто-то, — усмехается Обси невесело. — Тот, кто и сделал. Диамкей сжимает кулаки и спокойно, как может, обещает: — Убью урода. Обси качает головой в ответ. — Мы сами дураки. Просто… — и опускает голову. — Просто нас почти догнали. Я смог их сигнал перехватить, там разрыв километров десять был. — Это не всё, — продолжает Зак, сделав небольшую паузу. — Там записка была. Это ему за суд. Видимо, они… Обси закрывает лицо руками и шепчет: — Слава Дару, что перепутали. Он такой добрый, что почти нездешний, ненастоящий — Диамкей таких добрых людей не знал до и не узнает после. У него и не будет этого «после» теперь. Альцест выжег из него ману, и что будет с искусственным телом после такого… надругательства — никто, наверное, и не скажет. Ублюдки. Ебучие твари. Диамкей ненавидит их всех, каждому бы горло перегрыз, обрушил бы шахты — пусть даже и сам бы оказался заживо погребён. Но есть Обси. И есть Душ. Две половины его сердца. ты несёшь смерть

почему ты не помнишь

— Компас я у вас конфискую, уж извините, а ещё раз тащиться вдоль всей жэдэ, — выговаривает Пугод с раздражением. — И искать вас у меня желания нет. — А я не собираюсь сидеть на поводке, — Зак делает шаг назад. Он бледный, дышит иначе, не так, как обычно — ему сломали рёбра во время драки. Диамкей пока молчит. — О, ты уже, — улыбается Пугод. — Потерял Иерихон. Сломал мои крылья. Я с тебя спрошу, Зак, сполна. — Зачем тебе нас искать? — спрашивает Душ. У него рука подвязана — вывихнули, спасибо, что не сломали. Диамкей корябает ожоги на лице — ублюдки вытащили его на солнце. Опять. Только теперь, без маны, ожоги едва затягиваются, хотя он сыт. — Ну как же, — Пугод ставит руки на пояс. Возмущённый — пиздец. Диамкей пересекается с Рафом взглядами. Раф салютует ему флягой и пьёт. Диамкею тоже хочется. Шум раздражает. Шум вызывает отвращение. Все галдят, ругаются, угрожают. Пугод невыносимый — он не отступит, пока не получит своё и ещё чуть-чуть больше. И Диамкею было бы плевать, но это «своё» он выбивает из Душа и Обси. И это по его вине над Обси надругались. Выжгли ману. Это Пугод не смог держать свою бешеную псину на коротком поводке. Сука. Ублюдок. Диамкей почти готов кинуться, но… Но у Рафа пушка во второй руке. Рядом с ним — Обси, стоящий на коленях у лавки. Веназар шипит сквозь сжатые зубы. У них нет толкового обезболивающего, так что зашивать ему здоровую рваную рану приходится почти наживую. Обси работает голыми руками. Зелья ему, лишённому маны абсолютно, жгут руки, но он терпит. В перчатках зашивать не получится. Обси умеет всё понемногу. Чинить какую угодно мебель, отопительные котлы, находить в лесу воду, ориентироваться по карте. Обси знает все окрестные сёла, все ветки железной дороги, каждую станцию и что откуда и куда возят. Обси никогда не забывает про дрова и припасы, в каждой деревне умудряется им найти крышу и хотя бы немного крупы или овощей. Обси умеет ставить ловушки на дичь, хорошо готовит, знает, как пользоваться и зельями, и лекарствами. Обси — единственная причина, почему они до сих пор все живы и почти здоровы, не считая того, что было сегодня. Обси — единственная причина, по которой жив Диамкей. — Компас, — чеканит Пугод. У него голос почти-спокойный, но под этим спокойствием — настоящая буря. — Живо. И можете куда угодно катиться. — Пошёл ты, Пугод! — Я ещё раз повторяю, сволочи… Нео заряжает дробовик. Никто на него не смотрит. Всем плевать на разбитые витражи и вынесенную дверь церкви, на то, что посреди храма разбит лагерь. Всем плевать на иконостас, запачканный кровью, на всю эту разруху и грязь. У Диамкея внутри ярость и боль. ты несёшь смерть Он ненавидит эту авраамическую церковь, ненавидит Нео, ненавидит Пугода и всех его людей. Ненавидит Альцеста и его людей, ненавидит якудзят, Клеша, особенно сильно ненавидит Клайда. Ненавидит Веназара, подставившегося под удар, Зака с его сломанными крыльями и проёбанным по случайности Иерихоном, с этим его компасом, ненавидит ебучего зайца, смотрящего на всё с мёртвым лицом, ненавидит монахов и монашек, со страхом заглядывающих в храм. Ненавидит их всех, хочет сжечь дотла церковь. Она, увы, каменная. Зак поджимает губы и протягивает компас, но Пугод до него так и не дотрагивается. Ярость, ярость и боль. Диамкей швыряет компас на пол. Каблуком сапог — они ему чуть-чуть большие — доламывает стекло, корпус, гнёт стрелку. Уничтожает зачарованный предмет. Все молчат. Пугод открывает и закрывает рот, почему-то в этот раз неспособный собраться. Раф пьёт уже не из фляги, а из откуда-то взятой бутылки кагора. Душ и Зак не сводят с Диамкея взгляд, Веназар — тоже. Обси продолжает шить. Он единственный из всех занят делом, такой ответственный и добрый-добрый-добрый… — Зачем ты так… — начинает Зак и спотыкается. Поджимает губы. У него почему-то очень испуганное лицо. — Это же… так нельзя, Кей. — Почему? — Диамкей дёргает плечом. — Ты сказал, что не хочешь сидеть на поводке, — наступает на компас ещё раз. — Вот и не сидишь. Спасибо скажи, сука. Когда-то потом Зак расскажет — когда ты дурная кровь, ты чувствуешь каждый предмет, который зачаровал. Когда этот предмет разрушают — очень-очень больно. Когда-то Зак расскажет, что знал Джаста до ссылки, что они почти что вместе учились, что Зак был ниже него, когда они познакомились, а потом быстро перерос, вытянулся в свои метр восемьдесят. Что это Джаст ему подсказал, как не сдохнуть, пытаясь совмещать работу и учёбу, что это Джаст привёл его к мысли продавать оружие. И тогда Диамкею будет почти жалко, что он сломал компас. Но это будет потом. Это почти неправда. Пугод кричит, почти стреляет в Диамкея, но остывает сразу, когда Обси, оторвавшись от обработки ран Веназара, говорит: — Закрой рот и проваливай. Нео спускает предохранитель дробовика. Он смешной, в рясе — и с огнестрелом.

кто это был

ты несёшь смерть — Этот, — Веназар поджимает губы. — Здесь не останется. — Ну, тогда и я тоже, — качает головой Обси. — Послушай, Вень. — Нет, ты меня послушай, — хмурится. Диамкей сжимает кулаки и хочет сказать — я сожру тебя и поселюсь в брошенном доме, и почти открывает рот. Зак пихает его в бок и шикает. — Ты хоть знаешь, что после суда было? Твой приятель устроил резню. Натурально резню, Обсидиан. Его втроём держать пришлось. ты несёшь смерть Диамкей разводит руками. Ему ни капли не жаль. Разве только что никого так и не вышло убить — ввалились и Клайд, и Модди, и, чёрт, Джаст, все подряд. Прострелили плечо, уебали по голове обухом топора, и Диамкей бы справился, честно справился… но у Клайда всегда был план. Клайд всегда знал — однажды что-то пойдёт не так. — А как по-другому с якудзятами? — спрашивает Обси. — И, насколько я слышал, никого не убили. На них, — вздыхает. — Зелья действуют. Перетерпят. Веназар хмурится ещё больше. Вздыхает. — Я не хочу проснуться и узнать, что он выкинул какой-то пиздец. Или, — пауза. Диамкей прикрывает глаза. В доме слишком уж ярко. — Не проснуться вообще. — Я клянусь, что никто ничего не сделает. — Что клянёшься-то, толку с этого? — Вень. — Ну что? — вздыхает. — Ладно Зак, но этот… Зачем ты из больницы раньше срока сбежал? С ними вот. Веназар говорит «с ними», но указывает на Диамкея. — Альцест выжег мне ману, — сухо говорит Обси. — Я не собираюсь проверять, что ещё они сделают. — Выжег?.. — моргает Веназар. — Но… — Они зовут это панацеей, — тянет Диамкей так ласково, что скулы сводит. Зак предупреждающе кладёт ему руку на плечо. Как тут, блять, не злиться, Зак? — И знали, что так будет. Веназар молчит. Смотрит на Обси изучающе, поджимает губы. — Вень, если не веришь… — Пиздец, бля, — тяжело вздыхает Веназар и жестом показывает, мол, проходите. Диамкей сжимает челюсти так, что становится больно — потому что Обси хлопает чужого человека по плечу и опускает повязку, открывая лицо. И так открыто улыбается, что становится просто больно. Как, как он может так улыбаться, когда… — Расскажи хоть, что с вами случилось. И как вы, — короткий взгляд на Зака. — Таким составом оказались. — Я знал, что ты не упустишь шанс навтыкать якудзам хуёв, — смеётся Обси мягко. — Тройка свободных рук ведь не помешает, м? Мы нахлебниками не будем. — Да знаю я, — буркает Веназар. На Диамкея он смотрит с опаской, хоть и позволяет сесть в углу комнаты. — Ну и где вам стелить?.. Есть диван, но все не влезете. — Ребят, по жребию решим, кто на полу? — спрашивает у них Обси. Зак мрачно качает головой и плюхается на диван, поставив рюкзак в ноги. — Я и Кей. Ты едва ноги волочишь. Достаёт приёмник, наушники. Говорит: — Я могу вам собрать всякого, — смотрит прямо на Веназара. Диамкей замечает — у того загораются глаза. — Если надо. — Ещё как надо, — идея получить бесплатно хорошего оружия явно добавляет Веназару благосклонности. Диамкей краем уха слышал — из забавных ребят, открывающих общественную столовую и печатающих прокламации в каких-то неадекватных объёмах, Красная Звезда постепенно превратилась в террористов. Никогда раньше не придавал значения — они молчали о Даре, и это всё, что казалось важным. Зря. Когда он проглядел, что Обси с ними повязан?.. Когда Веназар уходит из комнаты — вместе с Обси, блять, так больно его с чужим человеком видеть — Зак трёт переносицу и бормочет: — Коммунисты. Конечно вам, блять, надо. Диамкей опускает голову на его плечо и долго смотрит, как Зак возится с приёмником. Что-то одними губами проговаривает, беззвучно совсем. Потом возвращается Веназар, говорит, что у них есть еда — пристально смотрит на Диамкея, так и не говорит «для всех, кроме тебя» — и если кто голоден, может идти на кухню. Голодных не находится. Зак возится с приёмником, Обси пьёт разбавленную соком водку вместе с Веназаром, Диамкей все силы тратит на то, чтобы унять ярость и боль в груди. Достаёт флягу. Он не спит эту ночь, сидя у дивана и чутко прислушиваясь к чужому болезненному сну, разглядывая бледное лицо. У Обси не разглаживаются морщинки даже так, во время дрёмы, он часто вздрагивает, как будто ему снится что-то дурное. Конечно же, ему снится дурное. Конечно, у него организм ещё не принял тот факт, что маны больше нет — Диамкей знает, это больно. Страшнее — что это надолго. Может быть, навсегда. ты несёшь смерть

кто это был

Он однажды проснулся в маленькой комнате. У него не было детства — не в том драматическом смысле, когда в двенадцать приходится идти на работу и брать ответственность, и не в том, как у детей, которых постоянно бьют. У Диамкея не было детства физически. Он проснулся уже с таким телом, весь перемотанный липкими от сукровицы бинтами. В маленькой комнатке он прятался под кровать от света и всё время ужасно был голоден. Он плохо понимал, что ему говорят — знал отдельные слова, но затуманенный разум никак не мог составить их в предложение, уловить смысл происходящего. Он знал, что болен, нет, даже не так. В нём было что-то неправильное, что-то неестественное — этот дикий голод, неважно, сколько ему дали еды, постоянная боль, холод и зуд под кожей, что-то… что-то на самой грани понимания, едва уловимое. Потом пришёл ласковый человек с тёплыми руками. У него были длинные волосы. Он пах клюквой, теплом и солнцем. Он всегда нежно улыбался, читал вслух книжки, менял бинты. Он рассказывал про Бога и выколол Диамкею глаза. И тогда наконец стало понятно, что не так — когда утих зуд под повязкой и ласковый человек разрешил её снять. Долго рассматривал целые глаза, улыбался и поцеловал в лоб. Легко рассёк вены на запястье скальпелем и прижал к губам, и не было ничего вкуснее его крови. Но голод не утих. Пережив две зимы, пронзительно холодные — его клетушку не отапливали — Диамкей приходит к простой мысли: ему никогда не станет легче. Всегда будет голодно. Всегда будет больно. Всегда он будет заперт здесь, зависящий от чужой милости. Он ошибся лишь в одной из трёх вещей.

красноекрасноекрасное

та ночь была не просто так

Вечером эти трое делят паяльник. Диамкей не знает, что именно они собрать пытаются, ему и не интересно. На столе рядом с деталями стоит передатчик. За ним всегда кто-то наблюдает — нельзя пропустить момент, когда Душ сможет выйти на связь. Паяльник на камень-ножницы бумага выигрывает Обси, Веназар стоит, заглядывая ему через плечо, а Зак садится собирать что-то типа револьвера. Веназар курит. У него старая деревянная трубка с облупившимся лаком, а ещё он всегда выходит на улицу, даже в ливень. Диамкей садится на крыльцо рядом с ним. Спирта своего у него уже не осталось, но Веназар ничего не говорит на бутылку водки. Ёжится — поди пойми, от холодного ветра или от того, как ему неуютно. Диамкей усмехается уголком губ, но внутри только ярость и боль. — Ты сказал, — Веназар выдыхает тяжёлый дым. — Что ману выжгли насовсем. Разве… — Семь месяцев, — отвечает Диамкей. — Лучше не стало. Альцест проверил эту дрянь на мне, и до сих пор… — Оу, — Веназар поджимает губы. — Мне жаль. — Помоги хотя бы одного защитить, — Диамкей хмурится. — Если так жаль. Веназар затягивается. И вдруг смеётся, давясь дымом и табачным запахом. — А я что делаю?

кто это был

Диамкей хочет думать, что меряет шагами комнату, но правда другая. Правда в том, что он едва ковыляет около кровати. Если бы у него были силы, он бы что-нибудь разбил. Но сил не было. Нормальные люди не прячутся под кровать. Дети, блять, не прячутся под кровать. Диамкею даже не от кого прятаться, но всё, что он хочет — забиться вниз, в пыль и темноту, и никогда больше не вылезать. Ещё не хочет, чтобы это видели чужие. Нельзя, нельзя, нельзя. Диамкей почти меряет шагами комнату. Его тело пустое. Лишь оболочка — как куколка бабочки, внутри которой сплошное месиво из органов, лимфы и прошлого «Я». Бабочка перерождается из гусеницы, прячась за ломкой бумажной куколкой. Диамкей почти меряет шагами комнату. Он тоже сплошное месиво, которое уже ни во что не переродится. На руках не затягиваются царапины и ссадины. Тридцать четыре часа. Даже когда он был ужасно, мучительно голоден, за такой срок такая мелочь исчезала. У него не заживают царапины и ссадины. Он, наверное, теперь совсем-совсем смертный. Диамкей прячется под кроватью, и Тот Человек почти два часа уговаривает его вылезти. Это было так давно, уже почти неправда, но сейчас… сейчас хочется снова. В пыль и темноту. Никогда не быть. Диамкей не прячется, когда приходит Клайд. Только спрашивает: — За что ты так со мной? И садится у кровати. Ноги больше не держат. — Тебе станет легче, — руки у Клайда отвратительные, холодные, со шрамами, изрезавшими ладони. Диамкей смотрит на пристёгнутую к поясу кобуру с Бастиль. — Когда мана восстановится, станет легче, Кеи, пожалуйста, потерпи ещё чуть-чуть. Мана не восстанавливается ни в эти дни, ни через месяц. После того, как Диамкей кидается на Клайда, его начинают привязывать к кровати. — Ты не в порядке, с этим проклятием и… — Это Дар. Тот Человек вычёсывал из длинных волос пыль и паутину, а потом заплетал косы. Тот Человек мягко хлопал по спине, когда Диамкей рыдал ему в плечо. При Клайде он не плачет. И никогда не будет. Диамкей лишь оболочка, куколка с месивом, которое никогда не переродится.

кто это был

— Стоять! Не успели. — Веназар, чтоб тебя! — Клеш тянется к кобуре и не успевает. Не первый. Раздаётся выстрел. Кто-то кричит, Диамкей дёргает на себя Обси и тянет в сторону леса. Глазами находит второго — всё в порядке. Где Зак? ты несёшь смерть Как бы соблазнительна ни была мысль перегрызть чужую глотку, в первую очередь надо увести ребят. Выстрел. Выстрел. Клеш прячется за забор, стреляет в ответ и не попадает — почти вслепую попробуй попади. Сквозь крики и выстрелы, сквозь гул разбуженного осиного гнезда — Красная Звезда просыпается, их люди высыпаются из домов с оружием наперевес, напуганные стрельбой — Диамкей слышит смех сквозь все эти голоса. Смех и два разных выстрела. То, как Клеш рвано вскрикивает и, наверное, затыкает себе рот перчаткой. Зак тащит за собой хохочущего Веназара. Они бегут через лес, пока хватает дыхания, и после тоже бегут. И больше всего Диамкей боится выпустить чужую ладонь, потерять в ночи Обси. Они не успели схватить часть вещей, остались без передатчика, почти без еды — но это совсем не важно, когда рядом они. Когда рядом его сердце. Душ не даёт Заку навернуться, подхватывая за ворот пальто. Говорит: — Я знаю, куда нам. У него мешок с припасами через плечо, верёвка и два револьвера на поясе, а ещё бледное лицо и уставшие глаза. Он знает все заброшенные деревни и шахты в округе. Он уже привык бежать — Диамкей собьётся со счёта, если попробует посчитать, сколько ночей Душ не спал. Веназар ухмыляется и дрожащими руками находит самокрутку во внутреннем кармане. У него на поясе Бастиль и второй револьвер. — Всегда мечтал хуйнуть по Клешу, — говорит он, затягиваясь. У Веназара дрожат руки и срывается голос. — Вень… — Что? — дёргается он. — Всегда, блять, мечтал. И закрывает лицо руками. Его трясёт. Душ садится рядом и что-то тихонько говорит, утешающе гладит по спине и растрёпанным волосам. Обси смотрит на них и вздрагивает. — Мне так жаль, Вень… — Что жаль-то, блять! Сука, если бы на минут десять позже… — А ты чего стрелять-то начал? — спрашивает Зак. До этого он делал вид, что его здесь нет. — Это не я, — Веназар поднимает голову и смотрит на него. — Я… я испугался, и побежал с вами. Вот и всё. Диамкей хочет напомнить про то, как этот напугавшийся хохотал и стрелял по людям, кажется, не разбирая даже, где якудзята, а где свои коммунисты. Обси предусмотрительно пихает его локтем. — Добро пожаловать в клуб, — Зак разводит руками. — Ты лучше не делаешь, — цыкает на него Душ. Обси тяжело смотрит на Зака и вздыхает, но ничего не говорит. Диамкей не может отвести взгляда от Бастиль на чужом поясе. Решает спросить позже. Зак, видимо, пока не заметил, раз молчит. Или не признал — для Зака, видать, Бастиль просто ещё одна пушка.

я уничтожу всё что ты любишь

Слова молитвы срываются с губ — в тишину. Диамкей их не видит, но слышит отчётливо. Перезаряжает револьвер. Сверху — ещё шаги, треск, окрик Клайда: — Стоять! — Мы их упустим! — Альцест. Будут их проклятые топоры зачарованные, тьфу, блять. — Что стоять-то! Диамкей закрывает барабан, спускает предохранитель. — Там ублюдок, — Клайд, как обычно, очень мил. — Он отход прикрывает. Бешеный, блять, нужно что-то… — Диамкей-то? — Он шестерых при мне раскидал, ёбнутый. — И чё, просто им уйти дадим?! — А ты убиться очень хочешь? — У него есть оружие? — Модди. Диамкей чертыхается и снова прислушивается. — Кто-то огнестрел видел? — Кажется, да. Конечно, огнестрел. Толку от него. — Он и без устроит, — говорит Клайд. — Но если что… Модди, потянешь? — Да. Пошли. — Нет, погодите, — звон стекла. Блять! — Кто сможет — в лицо плесните. — Что это, зелье от упырей? — Вроде того. Ты всегда знал, Клайд, что так будет. Рано или поздно рвётся даже самая крепкая цепь. ты несёшь смерть Только бы продержаться подольше. Диамкей знает, что не победит — их больше, все при зачарованных вещах, ещё Модди, блять, с его поганой магией. Клайд, который наверняка знает, что делать, у которого всегда был план. Слабость в теле, ебучая «панацея», которая выжгла ману, голодные, очень голодные последние недели — Диамкей не в лучшем состоянии. Выстрел. Кажется — взрыв тысячи солнц. ты несёшь смерть Тот Человек всегда говорил — если по-серьёзному, то больше в тебе оборотнического, а про упырей… Про упырей я шучу, милый. Посмотри-ка на клыки, на то, как глаза меняются, если тебя выворачивает наизнанку. Ты ешь плоть и кровь человеческую, но не оттого, что только ей насытиться можешь. Дело в другом, милый, дело в Боге и в службе твоей Ему. Модди и его поганая магия. Взрыв тысячи солнц ничего за собой не несёт. — Что это, блять?! Что за тварь?! — Знакомь… — прыжок. — …тесь, блять. Лезвие рассекает Диамкею ладонь, но это совсем не страшно. Он хватается когтями за чужое запястье. Пинает в живот. Кажется, попадает. Сзади пытаются напасть. В сторону. Мир воспринимается кусками, обрывками, касаниями. Дерево под пальцами — рукоять топора. Жжение — зачарования не приемлют отсутствия маны. Боль в плече, раз, два. Попали из револьвера. Волосы в руках, то, как его колено ломает чужой нос. Кто-то, блять, кричит. Пахнет кровью. Больно. Снова попали. Кто-то заламывает руки. Вырваться легко — но приходится вывернуть запястье. Ничего важного не задето. Во рту сладко. Вцепился, дотянулся. Кто-то тянет за шиворот и кидает на пол. Лишь на мгновение — снова в бой. Лишь на мгновение… Обухом топора по макушке. Убить, значит, не хотят. Когти — в чужое плечо. Крики. Всё перед глазами красное. Какие-то лица. Он их не помнит, никого из них. Чуть не давится кровью, когда добирается до чужой открытой кожи. Заламывают руки — он в ответ сжимает зубы сильнее. Нет, нельзя отпускать, нет, сожри их всех заживо. Убей их всех. Ты для этого создан. Ты поэтому жив. Ещё бы чуть-чуть… Зелье заливает глаза. И это так ужасно больно. Его держат — рука, две, три?.. больше одного человека. Снова бьют головой. За волосы больно тянут и колотят о стену, пока у Диамкея не подкашиваются ноги, а потом куда-то волокут, переговариваясь. Солнце ослепляет. Прожигает кожу. Так, так больно… всегда будет больно, всегда будет голодно, всегда… Тот Человек нравился Диамкею больше всех прочих. Он рассказывал не только про эксперименты, но и про всё вокруг. Он приносил в комнату цветы и книги, и это именно он научил читать. У него всегда был ласковый голос, Диамкей помнит — и когда уговаривали не рваться, и когда на руках застёгивали особым образом зачарованные наручники, жгущие запястья до кости. Когда Тот Человек заплетал ему косы и нежно целовал в висок. — Держи его, бля. На солнце так больно. Диамкей спотыкается и больше не пытается встать, и драться тоже не пытается. Наручники жгут запястья — не до кости. Теперь любая зачарованная вещь будет работать так, потому что маны нет, она так и не восстановилась, и, Господь, на солнце так больно… — Давайте башку прострелим и дело с концом. Кто-то обливает спиртом и бинтует плечо шипящему от боли Клешу. Вот, значит, в кого вцепился. Диамкей улыбается мелкому, щёлкает зубами. — Надо допросить. Если Альцест со своими их не догонят. Ты, — бьют наотмашь по лицу. — Знаешь ведь, куда они сбежали. У Клайда такое серьёзное лицо. Диамкею ужасно хочется в него плюнуть, но во рту сухо, да и тело, на самом деле, не слушается. Переход выжал его, выпил все силы, всё, что могло это тело дать. Так хочется есть. Диамкей смотрит сквозь слипшиеся ресницы и красную пелену. Хочет сказать — нихуя я не знаю, как раз потому, что я прикрывал отход. Я не спросил. Мне не нужно знать, чтобы вы тоже не знали. Любая жертва ради Дара, ради его сердца, и ты это всегда знал, Клайд. — Что, ревнуешь? Клайд берёт его за подбородок и смотрит в глаза. — Я уничтожу всё, что ты любишь. Диамкей шутит: — Жопу себе отрежешь, дорогая? Клайд бьёт его по лицу и, кажется, ломает нос.

почему ты не помнишь имя

— Я тут тоже случайно, — раньше Зак не курил. Сейчас Веназар протягивает ему свечу, чтобы зря спички не тратить на прикуривание. Потом ставит свечку обратно на окно и прикрывает ставни. — Стало опасно оставаться в городе. Мне никто не поверил, что Душ оружие спиздил, а потом Джаст ещё откопал… всякое. И про Кея, и что я апелляцию последнюю просрал. — Апелляцию? — Веназар затягивается и склоняет голову набок. — Ну, я же ссыльный, — Зак разводит руками. Тоже курит. Кашляет с непривычки. — Проебал последнюю апелляцию. Остался невыездной. — А эти, — Веназара заметно передёргивает. — Одарённые тут при чём? Зак смеётся. Диамкей подаётся вперёд и прислушивается ещё больше. — Да ни при чём. Просто мне терять больше нечего, — голос у Зака спокойный-спокойный, но Диамкей знает, что там внутри. Ярость и боль. — Хватит с них там, на большой земле. Дальше я сам. — Сам в гроб себя загонишь? — едко спрашивает Веназар. — Ну, загоню. Какая разница? — Пиздец, бля. Очень темно. Их пустили переночевать — ну, как пустили. Пообещали не прогонять из брошенного сруба на окраине. Днём Обси сходил к местному старосте и на что-то поменялся, наверное, или что-то сделал. Диамкей солнце переждал в погребе, забившись в угол. Почти как под кровать. — Я так и не знаю, зачем побежал, — говорит Веназар. — Вы от Клеша ломанулись, стрельба началась, ну и… вот. Зак хлопает его по плечу. — Может, оно и к лучшему. Клайд властям людей не выдаёт, — Диамкей поджимает губы. — Сам знаешь, у него методы… Лучше в бегах, чем в подвале сидеть. Руки болят. Шов на пальце, вырванные ногти, каждый ожог, порез и синяк. Запястья, перетянутые так, что не двинешься, жар зачарований на коже, голод, голод, голод. Выцарапал бы Клайду глаза и перегрыз глотку. — Я не знаю, кто хуже, — говорит Зак. Выдыхает дым. — Клайд или его выкормыш. Почти всю жесть Клеш начинал, кишки по стенам, вот это вот. Ты слышал, наверное. Я думаю, — понижает чуть-чуть голос. — Что в основном допрашивал он. — Кого допрашивал? — Ну что ты Веню пугаешь, — Диамкей делает шаг в их сторону, второй, третий. Веназар сначала хмурится только — не рад встрече — а потом бледнеет. Заметил кровь. — Они нихера не умеют правильно. Не ссысь. Он подмигивает Веназару и садится рядом, ворует у Зака самокрутку. От близости маленького тлеющего огонька на секунду внутри что-то обрывается. Диамкей тушит её о ботинок. — Ну блять, — Зак вздыхает и достаёт из кармана платок. — Хоть лицо вытри, а. Кого сожрал? — Мышку. Зак закатывает глаза и суёт платок этот дурацкий. Диамкей улыбается. У него ужасно болят руки, но почему-то весело и хорошо. Он, так и быть, вытирает кровь перед тем, как положить Заку на плечо голову. Зак очень тёплый и не вздрагивает даже, если щёлкать зубами около шеи.

красноекрасноекрасное

Обси, Зак и Веназар втроём что-то считают, склонившись над кривыми чертежами. У них из бумаги — старые письма, из письменных принадлежностей — уголь. Диамкей прислушивается к разговору, но понимает ровным счётом ничего. Душ даже прислушиваться не пытается. Он тоже ничего не знает про сапрессоры, про расчёт тротилового эквивалента, про это вот всё. Душ просто любуется: языком тела, жестами, чужим запалом, который спустя столько времени удалось увидеть. Вслушивается в голос. Диамкей тоже. — Да оно ёбнет, — просто говорит Обси. Он, кажется, улыбается даже. — Вот, смотри. Тут же утечка будет. — Да не ёбнет. — Да точно ёбнет. — Да нормально… Вень, что думаешь? — Думаю, где вы столько пороха возьмёте. — Тьфу, Вень, — Обси смеётся. Так радостно видеть его живым, спокойным, что даже всё равно на чужих рядом. — Спиздим конечно. Я про вагон с вином рассказывал? Диамкей слышал эту историю ровно восемь раз и рад бы послушать девятый. — Нам нужно будет рассчитывать время, — говорит Душ тихонько. — Чтобы никого не убить. Он вряд ли ждёт ответа. Скорее, просто рассуждает вслух. Душ хороший — ему хочется поменьше навредить, даже сейчас, когда их зажали в угол. Он на суде стрелял так, чтобы никого смертельно не ранить. Как умудрился только, с двух рук по толпе — и всё куда нужно. Добрый, они оба такие добрые… — Я хочу их убить, — так же тихо отзывается Диамкей. — Сжечь всё дотла. Душ цыкает на него. Смотрит пустыми глазами, они у него иногда такие вот, пустые и страшные, как у мёртвых. Поправляет ободок. — Что у вас? — кивает в сторону ребят. На Зака, по правде говоря — про Обси и отношение к нему всё понятно, а Веназар чужой, тут тоже всё просто. Диамкей косится, пытаясь угадать настроение, но это всегда бесполезно, если речь о Душе. — Ничего, — говорит он. — У нас ничего. Ничего — и тёплые ладони по телу, лёгкие поцелуи, не оставляющие следов, манеры, к которым Диамкей не может привыкнуть. Зак спрашивал, мол, ты в постели-то что дёргаешься так, но как иначе-то, если… Душ зажимает себе рот ладонью, смеётся, потом шипит, когда Диамкей кусает за бедро. Мысль о том, что можно прикусить до крови, как с ума сводит. ты несёшь смерть Душ не выламывает руки, не бьёт головой об изголовье кровати, чтобы заставить успокоиться, но он и не ласков — ему просто немного всё равно. Смотрит сверху вниз, закрывает рот ладонью, тихо всхлипывает, если правильно всё сделать. Диамкей бы улыбнулся, но, увы — рот занят. Потом он пьёт чужую кровь, полную маны и Дара. Такой своеобразный обмен. Обси и Душ — две половины его сердца. Диамкей умрёт за каждого из них сотню раз, ни секунды не жалея, но… но, если честно, за Обси — более охотно.

что он сделал с тобой

Клеш даже порадоваться не успевает своей почти-победе — Диамкей хватает клинок открытой ладонью, тянет в сторону, выводя из равновесия, и бьёт ногой. Клеш смешно пищит и шипит, когда ему больно, его оружие летит на пол. Диамкей легко сокращает дистанцию, тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову, и когтями касается шеи. Мысль полоснуть так соблазнительна, но… — Вот теперь ты мёртв, — Диамкей говорит тихо и улыбается. — Я тебя сожрал. Клеш матерится, дёргается из хватки. Обиженно сопит: — Будь ты человеком… — Но я не человек, — отзывается Диамкей. — Тут вообще мало людей, если ты не заметил. Сжимает ладонь в кулак. Она немного болит, но крови нет — они дерутся очень затупленными ножами. Даже скучно. — Ты!.. — Клеш ругается. Смешной пацан. Иногда Диамкею думается, что он видит в человеческих глазах, в человеческом лице и в человеческом теле жажду крови, такую же, как у него. — Блять, и что делать с такими, как ты? — Не вступать в ближний бой. Тебе пушка на что? — не то чтобы учиться драться на ножах Диамкею не нравилось. То есть, конечно, было бы интереснее, если бы они не тупили клинки, но всё же. — Зачем ты пытаешься драться честно? — А? Ну, — Клеш чешет затылок. — Это же тренировка?.. — Ну а честно-то зачем, — Диамкей ухмыляется. — Ты меня едва достал — сколько раз спустя? Никто не будет считаться с тем, что ты человеческий пиздюк. А если бы это был не я? Или если бы мы дрались серьёзно? Клеш смотрит на него злым, очень злым и острым взглядом. Забавно сопит, обиженный очередным поражением. Говорит: — Давай ещё. Клеш проигрывает ещё два боя подряд, стараясь драться всё так же честно. Как мимо ушей пропустил. Но с каждой минутой Диамкей всё более и более настороженный — на самом деле, Клеш не просто бешеный пацан, за которого его принимают. У мальчика свои секреты. Клайд заходит в комнату и становится у двери, наблюдая. Диамкей чувствует его взгляд спиной, неприятный и липкий. Но стоять спиной к Клайду, по крайней мере, безопасно. Ладно. Пусть стоит, смотрит. Если сейчас они подерутся по-настоящему, на чьей стороне он будет? Названного сына или названной супруги? — Ещё. — Я тебе сломаю руку, — обещает Диамкей. Ему понемногу становится скучно — Клеш выдохся, бьёт уже наугад почти, даже не пытается что-то поменять. — Что завёлся-то так? — Да ломай, — Клеш пожимает плечами. И вся эта тренировка принимает какой-то нездоровый оборот — у Диамкея по спине мурашки. Правда в том, что Клеш намного хитрее, чем кажется, а ещё в том, что он контролирует уже намного больше, чем должен. И это его «научи меня на ножах драться» — как подготовка к чему-то. Впрочем, Диамкей не то чтобы переживает. Не за себя точно. — Ну, я предупредил. Диамкей всё же не перекидывается. Если Клеш играет честно — всегда успеется и руку, и ногу сломать, и что угодно. А если он что-то придумал, то даже интересно посмотреть. Прими он другую форму — всё можно было бы закончить за секунды, но… Клеш в этот раз старается идти от обороны. Он идёт по кругу, не отводя взгляд, и своё обычное «побыстрее въебать и надеяться что прокатит» убирает. Становится интереснее. Они медленно сужают круг — Диамкей позволяет утянуть себя в эту игру, бьёт едва ли в пол силы, толком не стараясь задеть. Не поддаётся — Клеш его достать не может даже когда очень пытается. А сейчас он не пытается. Диамкей ждёт какого-то подвоха, и круг всё сужается, ближе, ближе, но ничего не происходит — и получается выдохнуть, увериться, что пацан так ничего и не придумал. Его ошибка. Клеш кидается в сторону и обрывает тяжёлую штору. Солнце бьёт в комнату сквозь окно, его лучи растекаются по полу и по стенам. Комната превращается в грёбанный Ад. Диамкей вскрикивает от неожиданности. Прикрывает глаза. Как-то так выходит, что не сразу находит достаточно тёмный угол. Заходящее солнце обжигает кожу. Нескольких секунд хватает для того, чтобы он покраснел и несколько суток страдал от постоянной боли; кажется, что макнули лицом в костёр, но это всего лишь свет. Всего лишь? Диамкей воет в ладонь и скребёт обожжённое лицо дрожащими руками. Под пальцами сукровица — содрал волдыри. Не успел спрятаться. Глаза открыть больно. — А теперь я стреляю тебе в голову, — говорит Клеш. — Да иди ты нахуй! — огрызается Диамкей. Сука, какая же ты сука, Клеш. — Уёбок, блять, я же тебя не калечу! Сволочь!.. — Ты сказал не драться честно. Клайд медленно, звучно хлопает. Диамкей кроет матом их обоих. Идея, он признаёт, хорошая — но Клеш об этом узнает только дня через три, когда с ним начнут разговаривать. Когда заживут ожоги.

так ласково и нежно касались и пахло клюквой и без каких-либо вопросов без отвращения по венам ножом и к губам и

Диамкей напевает под нос без слов. В шахтах темно и тепло, теплее, чем на поверхности. Он разделывает мясо. Запах крови пьянит почти. Кто-то из курьеров Клайда, Диамкей его даже вроде бы помнит — или, может, ему отрубленная голова лишь кажется знакомой. Все мёртвые похожи друг на друга. Белые, с пятнами, с высохшими слизистыми, закоченевшие, потом — зелёно-синие, разлагающиеся и кишащие насекомыми. Все мёртвые одинаковы. Голова и всякая требуха — в корзине у ног. Гостям только самое лучшее. Сам Диамкей никогда в жизни бы не стал возиться с разделкой, ему на это никак не хватало терпения. Но Обсидиан и Душ совсем другое дело. Для них можно затопить буржуйку, перетащив её из коридоров шахт в грот с обрушившимся потолком. Для них можно готовить. Они люди, вряд ли организм усвоит сырое мясо. — Кем он был? — Душ смотрит пусто. — Не знаю, — Диамкей пожимает плечами. — Я не особо парился, забрал из морга и… — Врёшь, — отрезает тот, но из-за стола не встаёт. Цепляется за руку молчащего Обсидиана, бледный и осунувшийся. У него тёмные глаза. У Обсидиана — совсем-совсем чёрные и такие грустные, что даже больно. Соврать ему Диамкей бы не смог. Не когда так смотрят. — Кей, — тихо говорит Обсидиан. — Ты кого-то убил, да? Диамкей вздыхает и садится напротив. Говорит: — По-другому никак. Я пытался. Видит Бог, я пытался. Пока вы ещё перевариваете обычную еду, но… — Это одержимость, — мрачно говорит Душ, подтягивая к себе тарелку. — Откуда тебе так много знать о ней, Диамкей? Что ты такое? ты несёшь смерть — Это допрос? — Считай чем угодно, — он пожимает плечами и смотрит на мясо не пустыми глазами. У него тёмные глаза. Злые. — Я умею стрелять, Диамкей. Если что. — Думаешь, меня пули берут? Душ открывает рот — но так ничего и не говорит, потому что Обсидиан кладёт руку ему на плечо. Качает головой и шепчет — ешь. Не надо, пожалуйста, душа моя, не ругайся с ним. Тебе нужны силы. Говорит Диамкею: — Спасибо. И впервые перед ним Обси снимает маску. Кей тогда думает — я никого не запомню так хорошо, как тебя, Обси. Я никогда так никого не любил и не смогу полюбить, ни сейчас, ни потом, когда всё сложится в страшную картину.

ты не помнишь кем он был

У человека с ласковым голосом, у Того Самого Человека были длинные волосы. Иногда Диамкею кажется, что они теперь похожи — он всё обещает обрезать косу по плечи, по подбородок, побриться налысо, и всё никак рука не поднимается. Даже когда хочется особенно сильно — Клайду назло. Клайд расчёсывает мокрые пряди каким-то гребнем с частыми зубчиками. Наверное, он костяной, но Диамкей не знает точно. Его почему-то тошнит от запаха щёлока — вскрытые и начавшие гнить тела пахнут хуже, но от этого почему-то не противно совсем. Наоборот — во рту собирается слюна. Голодно. Всегда будет голодно. Всегда будет холодно. Всегда ты будешь зависеть от чужой милости. Клайд тоже заплетает ему косу. Спрашивает: — Ты обакэ? Диамкей смеётся в ответ. Оборачивается, вывернувшись из чужих холодных рук, сплошь покрытых шрамами. Волосы так и остаются распущенными, а позже путаются — потом, когда Клайд таскает его за волосы и бьёт об изголовье кровати головой. — А тебя правда так зовут? — Нет, — Клайд пожимает плечами. — Но местные редко выговаривают моё имя. ты несёшь смерть — Расскажи, — Диамкей подмигивает. — А я попробую. Он может выговорить имя Клайда, настоящее имя, данное родителями, то, с которым он вырос, пошёл на службу и умер. Может — но коверкает намеренно. — У тебя тоже странное имя, Кеи. — Мой создатель дал его, — Диамкей улыбается, но в груди до сих пор всегда очень больно и тяжело, когда он вспоминает. Тот Человек, красная ночь. Храм, в котором впервые все молчали. Тепло жаровни у алтаря. Клетушка Диамкея не отапливалась все восемь лет. — Мой создатель… — Не надо о нём. Клайд смотрит устало и строго. Наверное. Непривычно читать эмоции в узких глазах и слишком уж сдержанной мимике. Клайд не спит почти — только дремлет полусидя, обычно за столом, а не на кровати. Всегда держит руку у пояса, там, где кобура и револьвер. Единственное, что ему помогает от бессонницы — опиум. Они впервые дерутся, потому что Диамкей ломает в щепки трубку. Просто может — и делает. Они впервые трахаются, потому что Диамкею скучно драться. Ему не больно — он переживал вещи намного, намного хуже — просто совсем не хочется, на самом-то деле. Диамкей выворачивается, едва не вывихнув запястье, и лезет целоваться.

кто с тобой это сделал

Зак смотрит на шрамы всегда с тревогой, хотя знает, откуда они, и видит их не в первый раз. Осторожно касается кончиками пальцев. Каждый раз думает, что они до сих пор болят. У Диамкея болит всё и ничего одновременно. С тех пор, как ману выжгли из дурацкого, глупого тела, оно стало постоянно болеть. Будто все года до этого только и ждало момента. Это не страшно. Бывало больнее. Неприятно только, что никак не проходит и больше не пройдёт. Зак целует его плечи и шею, и совсем не вздрагивает, если щёлкать у него над ухом зубами. У него за спиной крылья, маленькие, с предплечье примерно, очень мягкие — так и не вылиняли, к стольки-то годам. Зак, наверное, полукровка. Это ожидаемо — от него всегда пахло перьями. Немного жаль, что слухи о чувствительности оснований крыльев всего лишь слухи. — Это или щекотно, или больно, — говорит ему как-то Зак. — Руки убери. — Совсем не приятно? — Зак смотрит в ответ тяжело и вздыхает. Оставляет пух на постели. Они спят вдвоём. Диамкей, заткнув свою гордость, просит Зака остаться. Ему невыносимо страшно оставаться одному. Клайд всегда знал — нет смысла пытаться болью ломать того, кто в этой боли рождён и воспитан. Поэтому они заперли Диамкея без еды и воды, в комнате, где всё время горела слепящая лампа, до которой никак не дотянуться. В крохотном чулане, в котором толком не сядешь даже — не то что лечь нельзя. И это так, так отчаянно похоже на храм… ты несёшь смерть Но те недели, первые, когда ману только выжгли вместе с Даром, когда всё ждали, что тело не переломится… те недели были страшнее всего. Хуже всего. — Мой создатель говорил, что я для этого создан, — рассказывает Диамкей, глядя в потолок. — Ты несёшь смерть, только смерть и разрушения. — Кей… — Я впервые услышал, что это не так, когда познакомился с Обси, — Зак гладит его по плечам и позволяет спрятать лицо у груди. Позволяет плакать, сколько нужно. Зак хороший, на самом деле, хоть его и занесло случайно под опеку Клайда. — Мне, блять, почти сорок, Зак.

красная ночь была не просто так

— Вот теперь ты мёртв, — шепчет Клеш ему в лицо. — Я тебя сожрал. Диамкей хочет в него плюнуть, но во рту сухо. Получается только смеяться. — О, тебя так обидела та тренировка? — Клеш смотрит с ненавистью. У него наверняка ноет плечо — если его залечили зельем. Если нет, то оно даже заживать ещё не начало. Диамкей скалится, показывая клыки. — Я могу тебя загрызть. — Я вырву тебе клыки, — спокойно говорит Клеш и улыбается. — На сколько дней растянем, Кеи? Ты подумай. Сколько дней выдержишь прежде, чем заговоришь? Диамкей смеётся. ты несёшь смерть — Поверь, ты не захочешь, чтобы я говорил, — Клеш злой, жестокий человеческий пацан, которому вышло дорваться до власти. Он довольно хитрый. Но всё ещё недостаточно. — Где они, я не знаю. Зато, — Диамкей улыбается. Под всем этим, на самом деле, ему ужасно страшно. У Клеша в руках щипцы. — Я знаю, какие побочные свойства у героина. И зачем ты так суёшь его Клайду. Клеш бьёт этими самыми щипцами по лицу. Кровь течёт по губам, подбородку, пачкает шею. Диамкей облизывается. — Почему вам обоим так нравится ломать мне нос? Это семейное, сука? Клеш смеётся. Цедит: — Знаешь, что ещё семейное? — Ну давай, блять. Удиви.

всегда будет голодно и холодно всегда твоя жизнь между чужих пальцев путается

Обсидиан улыбается. — Я не знаю, ты не видел, наверное. Короче, — чешет затылок. — Я же с отоплением занят, котлы чиним. У нас на территорию заходят рельсы, тупиковая ветка, туда раньше возили цистерны с одной штукой. Но её сейчас не получается поставлять. — Ага, — Диамкей кивает. Они пьют из одной бутылки, вино хорошее, и это почти-поцелуй, и у Кея горят щёки от одной мысли. Насколько они вообще могут гореть у кого-то вроде него. — Ну и чё стоять-то тупику без дела, — Обси ухмыляется. — Мы, короче, с Душем подделали обозначения. И нам на территорию вагон с вином пригнали. Вот оттуда. Салютует бутылкой. — Я тебе могу штук пятнадцать-двадцать принести, хочешь? Диамкей пожимает плечами. Он хочет, чтобы Обси его сожрал, но так не будет. Он такой хороший, что должен быть мёртв. Такие люди так долго не живут, но… ты несёшь смерть — Если не жалко, — Диамкей улыбается, закатывает рукава. Обси скользит взглядом по коже, по всем шрамам. Осторожно тянется к запястью, но не касается. — Можно? Диамкей обливает руку спиртом из фляги и берётся за нож. — Хочешь есть? — Не надо так с собой, — мягко говорит Обси. Он не жалеет — просит. — Убери нож. Давай просто выпьем. — Дар требует крови. Обсидиан берёт его за руку и говорит: — Не твоей.