Истинный наследник

Ведя коня вдоль оврага, Уён опасливо смотрел по сторонам, надеясь, что ночная мгла не принесет никаких неожиданных сюрпризов вроде лесных капканов, хищников, разбойников или — это было бы весьма некстати — ям, в одну из которых запросто могло угодить копыто. Всю жизнь учителя, генерал и отец твердили, что принц должен держаться в седле гордо и уверенно, расправив плечи, несмотря на усталость и боль, но сейчас Уён всё же разрешил себе сгорбиться над шеей коня, одной рукой держа повод, а второй поглаживая усталого скакуна по запачканной пылью шерстке. Обычно меч болтался на бедре практически невесомо, однако сейчас заваливался набок и ощущался лишним грузом, ношей, тащить которую было уже невмоготу. Лес укутал прохладой. А на горизонте так больше и не показались огни. — Ты уверен, что мы движемся в правильном направлении? — спросил, обернувшись назад, Уён, но увидел только подсвеченный луной силуэт Чонхо, но не его самого. — Уверен, — ответил он, хоть дрожащий голос и опровергал это утверждение. — Мы движемся гораздо быстрее, чем когда нас вел полковник Нам. Тогда нам понадобилась почти неделя, а сейчас вот всего два дня, — поделился Чонхо, а Уён закивал. — Длинные процессии всегда двигаются медленнее. Но когда мы ехали на поляну Фейерверков, было гораздо веселее. И не так… страшно, — Уён поёжился из-за поднявшегося на несколько мгновений ветра и поплотнее закутался в плащ. — Давай проедем еще немного, и если не наткнемся на какую-нибудь таверну, то заночуем в лесу. Сторожить друг друга будем по очереди. — Это мой долг, Ваше Высочество, поэтому мне и быть часовым. А вам нужно поспать, день был долгим, — возразил Чонхо, на что Уён только фыркнул. Вчера они заночевали в придорожной гостинице, наелись до отвала и взяли с собой немного провизии, потому что не подумали об этом во дворце. Тогда, после свадебного пира, было вовсе не до еды. Уён отгонял от себя мысли о Ханбёль, как надоедливых мух, но они то и дело возвращались обратно и туманили голову. Как легко оказалось замаскировать романтические чувства под сестрину любовь… Ведь за столько лет у Уёна и мыслей не возникло, что под этими теплом, заботой и нежностью могло скрываться нечто большее. И как после всего смотреть на Ханбёль как раньше, зная, о чем она попросила?.. О кровосмесительной связи, о предательстве генерала в его первую брачную ночь. И всё же Уён теперь переживал о том, не сделал ли Сан Ханбёль больно, был ли нежен, ласков, смог ли помочь забыть о тревогах? Ведь выполнять свой долг генерала и выполнять свой долг в постели рядом с женщиной — совершенно разная служба, требующая совершенно противоположного подхода. Смог ли Сан хоть ненадолго отослать подальше свои суровость и непроницаемость, стать нежным? Уён желал Ханбёль только добра, несмотря на ее последнюю выходку, и очень хотел, чтобы она обрела счастье с мужчиной, но… Точно не с ним. Это невозможно, с какой стороны ни посмотри. — Ваше Высочество, думаю, нам стоит заночевать здесь, — Чонхо указал на небольшую полянку посреди леса, в центре которой находился чей-то давно истлевший костер. — Вам нужно отдохнуть и набраться сил, а здесь, кажется, безопасно. Я соберу хворост и разожгу костер, а вы пока присядьте. Кто-то очень заботливо оставил здесь поваленное дерево, — Чонхо кивнул на распластавшийся вдоль полянки ствол, а затем спрыгнул с коня. Коней они сменили вчера на переправе прямо недалеко от гостиницы, а потом Чонхо настоял на том, чтобы свернуть с Большой Вьюжной дороги, так назывался северный королевский тракт, и направиться к деревне вдоль реки Студёной, которая и сейчас виднелась издалека. Правда, отчего-то деревушек встречалось совсем мало, а даже если они и находились, то не внушали доверия. Чонхо сказал, что в домах крестьян лучше не оставаться, мол, время не спокойное и могут запросто обокрасть или еще чего похуже. В таверне, само собой, было бы заночевать гораздо безопаснее. — Завтра к обеду доберемся до Игольного ушка, это ручей такой, он впадает в Студёную, там рядом есть купеческий городок, в таверне останемся на ночь. А потом день-полтора пути, и будем дома у моей матушки, — ободряюще промолвил Чонхо, собирая хворост, и Уён, не зная, чем еще себя занять, бросился ему на помощь. — Нет-нет, Ваше Высочество, эта ветка не сгодится, она гнилая! И вон ту тоже не берите, это береза с листвой. Опасно. — Даже в сборе веток есть целая наука… Уён смущенно почесал затылок и постарался избегать гнилых или лиственных веток. Гордо снеся всё в одну кучу, он оттряхнул грязные руки, но Чонхо всё равно выбросил половину находок, перед тем понюхав каждую из них. Как оказалось, ольха тоже не годится, как и хвоя, потому что выделяет какую-то смолу. Уж лучше тогда не лезть под руку и не мешать. Вместо этого Уён проверил крепость узлов на поводах привязанных к деревьям коней, положил возле валяющегося ствола собственный меч, а также достал круглый сыр с говяжьей колбасой и свежим молоком, которое успело нагреться в кувшине. Выпить его нужно было срочно. Завершила скромную трапезу рисовая буханка хлеба. Поляну тем временем осветило языками пламени. Чонхо ловко развел костер, немного подул на него, а перед тем укрепил ограждение из камней. Уён жадно наблюдал за всеми этими действиями. До войны он практически не выбирался из дворца, только для официальных визитов с отцом, и то под охраной и с кучей слуг, так что этот поход во вполне интимной обстановке был для Уёна в новинку. Только в детстве они с Кёнсу и Ханбёль пару раз сбегали в лес и играли в какое-то дикое племя. Но счастье оказалось недолгим. — Как думаешь, этот твой старец… он и правда сможет помочь нам с лекарством? — спросил Уён, чтобы завести разговор и хоть немного облегчить душу. О Ханбёль он поклялся никому не рассказывать, так хоть тут с кем-то разделит свою непосильную ношу. Чонхо только кивнул. — Ходят слухи, что если Кёнсу умрет, то отец сделает императором меня… Я бы этого не хотел. — Почему же, Ваше Высочество? — спросил Чонхо, разламывая яблоко голыми руками и протягивая одну половину Уёну. — Вы, насколько я могу судить, добры, справедливы, вот сейчас не чураетесь крестьянским трудом и помогаете мне, а не только приказываете. Я, конечно, далек от правил всей этой придворной жизни, но мне кажется, простота — ценное качество для правителя. — В этом и проблема: при дворе нельзя быть добрым. Необходимо выкручиваться, обманывать, выносить приговоры о казнях и помилованиях, иметь шпионов, знать, кого к себе приблизить, а кого отдалить, постоянно находиться в центре всеобщего внимания… А я так не умею, — Уён надкусил яблоко и отрешенно посмотрел на пляшущие тени языков пламени. Костер тихо трещал, где-то недалеко закуковала кукушка. — Да и как я могу? Сонхо и Минсо — полноправные принцы, а не я. Они следующие в очереди на трон. — Однако Вас всё равно посчитали угрозой и пытались убить. Значит, слухи могут оказаться не беспочвенны. Если хотите знать мое мнение, Ваше Высочество, то Вам не стоит думать об этом, всё зависит от Вашего отца. Но мне кажется, что можно делать то, что Вы перечислили, оставаясь при этом добрым. — Это как? — А просто. Обманывать и притворяться только по необходимости и там, где иначе нельзя. А в остальном награждать добродетель, заботиться о народе, приезжать в разные деревни и города, чтобы наводить порядок, — рассуждал Чонхо, взбалтывая кувшин с молоком. — Правда в том, что Вам так или иначе придется занять какой-нибудь важный пост при дворе и закрепиться на нем, от этого не уйти. Так почему бы не надеть корону и не показать пример доброго правления? — Как можно быть добрым, ведя войну? — А Вы не ведите, — пожал плечами Чонхо. — Служите истине. — Нет, так не получится. Служить истине при дворе — непростой путь. Даже если я не захочу войны, кто-то другой может ее захотеть. В этот раз, например, Когурё и Юг затеяли ссору, а в итоге… Я не знаю, что там отец решит с принцессой Сурё, но кажется, все эти смерти и траты были напрасными, — Уён подпер голову кулаками, и его плечи приподнялись от тяжелого вздоха. — Отец думал, что получится поправить наши экономические дела, если Когурё будет торговать только с нами, но похоже, что всё вернется как было. А посмотреть на принцессу Сурё, так не ровен час, как она сменит своего отца на троне и развяжет новую войну. Характер у нее такой, скверный, — фыркнул, поморщив нос, Уён и надкусил головку сыра. — Такой уж и скверный? — хихикнул Чонхо. — Она такая красивая! Мне кажется, я такой красивой девушки никогда и не видывал. — Да, настоящая бестия. Кумихо в приданиях тоже красивые. Сегодня ты с ними занимаешься любовью, а завтра лежишь в той же постели без печени, — Уён закатил глаза, припомнив их с Сурё последний разговор. — Она считает меня низкородным бастардом и ясно дала мне это понять, хоть и пыталась отнекиваться тем, что говорила о Кан Ёсане. Так что если принцесса Сурё сядет на трон, а меня отец сделает императором, то она начнет войну не задумываясь. Скажет, мол, бастардам править не положено. Или вообще вдолбит Сонхо в голову, что у него незаконно отняли трон, и тот поднимет против меня восстание, начнется братоубийственная война! Юг на ней разбогатеет, а Север обеднеет. — Вы так думаете? Послушать Вас, так принцесса Сурё — настоящий демон! — Чонхо, кажется, сдерживал смех. — Да потому что так и есть! Ее красота — ее оружие, она наверняка будет им пользоваться. Она сказала, что ремесленникам, крестьянам и прочим при дворе делать нечего, они становятся тиранами! — Уён забыл о еде, начав распаляться всё сильнее, и замахал руками от переполнявших его эмоций. — А сама-то! Наверняка будет той еще тираншей! Высокомерная, лживая и заносчивая особа — вот она кто! — он сложил руки на груди крестом и повернул голову набок. — Но при этом Вы ее хотите как женщину?.. — Чего-чего?! — Уён закричал так, что в лесу от его голоса послышалось эхо. — Хотите-хотите, не отрицайте! — Чонхо явно забавлялся его реакцией. — Я, конечно, шибко много не видел, но Вы так на нее смотрели, когда она приехала! И сейчас Вы так говорите, потому что она для Вас недоступна. А пылкий женский норов часто раскрепощает некоторые аппетиты, такую всегда хочется подмять под себя и иметь ее, зная, что она только Вам и принадлежит, даже если на одну ночь. Разве я не прав? — Не прав. Не хочу я ее укрощать, этого еще не хватало, — пробурчал Уён. — Нет, не согласен я тут с тобой. Женщина — она как цветок, изящна и прекрасна, и с ней нужно быть бережным, нежным, ласковым, дарить любовь и получать в ответ. Даже если она несносная и с таким кошмарным характером, ее броню можно пробить только теплом. И знать, что с другими она дерзкая, а с тобой — нежная, вот настоящее счастье! — гордо воскликнул Уён, не заметив, как расплылся в улыбке. — Я музыкант, я о любви мечтаю. Но вряд ли принцесса Сурё способна кого-то полюбить. Жаль мне ее будущего мужа, со свету его изведет. — Но Вы бы хотели ее, — настаивал на своем Чонхо. — Хотел бы подружиться, — поправил Уён, вернувшись к еде. — Это бы пошло на благо нашим странам и миру без глупой бессмысленной войны. А ты чего вдруг заладил про «хотеть»? Сам-то хоть раз был с женщиной? А то подозрительно много знаешь о том, как оно там, укрощать ее. — Был пару раз, — ответил Чонхо, почесав щеку. — У нас в деревушке жила девчонка, худенькая такая, темненькая, Арым ее звали. Вот чтобы ее поиметь, много труда не надо. Подойдешь, приобнимешь, а потом она уже раком перед тобой стоит и стонет так сладко. Всё ей было всех мужчин жалко, всех ей хотелось утешить и пригреть, особенно на кого жены кричали, — усмехнулся Чонхо, а Уён скривился так, как будто выпил кислого молока. — К ней и старики приходили, и больные, и молодые, и уроды, которым никто не давал. Никому она не отказывала. Брюхатая пару раз ходила, а потом детей свиньям отдавала, мол, кормить дитятко нечем. Так что трахай — не хочу. — Мужчин ей было жалко, а детей — нет?.. — спросил Уён, не ожидая ответа. — И ты тоже с ней был? — он по-прежнему сидел со скривленным лицом, не нравились ему особо такие вульгарные словечки и подробности. — Был один раз. Хотелось мне познать, что такое женщина, а она мне говорит «и ты, миленький, наконец созрел, ну сейчас я тебя приласкаю», — продолжил рассказывать Чонхо, погрузившись в собственные воспоминания. — Хорошо было, а потом маменька моя узнала об этом и отлупила меня полотенцем. Говорит, от таких девок можно болезней насобирать, ну я больше и не ходил. А во второй раз с другой девчонкой уже было, мы вместе ягоды собирали. Но ее унесла простуда через месяц или два. — Жаль… А с той Арым что? — Да ничего, покрылась вся какими-то прыщами и умерла потом. Местный шаман сказал, что это ей кара такая от богов за то, что детей своих свиньям скормила. Может, и так. Но все мужики в деревне по ней очень плакали, — закончил свой рассказ Чонхо и громко выдохнул. — А что насчет Вас, Ваше Высочество? У Вас наверняка были какие-нибудь и кухарки, и служанки, и знатные. Вы всё же привлекательны, сын императора, принц, как-никак. — Не было у меня никого, — отрицательно покачал головой Уён. — Так, пара поцелуев… — добавил он, вспомнив о Ханбёль, и поёжился. — Но по-настоящему любить мне пока не доводилось, поэтому и рассказывать не о чем. Не хочу я абы с кем, насмотрелся на отца и его измены мачехе в свое время, ей было больно. А я не хочу, чтобы у меня тоже родился какой-нибудь бастард, которого будут потом презирать. — И попробовать не хочется? — Хочется, но позже… А теперь давай-ка ты поспишь, а я постою на страже, — сказал Уён, потянувшись за своим мечом. — Мне всё равно спать не хочется. — Это я — Ваш провожатый, мне Вас и охранять, так что ложитесь и спите, — возразил Чонхо, встав со ствола и повернувшись к Уёну спиной. При свете луны блеснуло лезвие обнаженного меча. — Спокойной ночи, Ваше Высочество. Уён только кивнул и лег на твердую землю. Уж к этому ему точно было не привыкать, потому что Сан всегда учил скромности и стойкости. Теперь хотелось только одного: чтобы весь этот путь не оказался зря и чтобы шаман действительно смог помочь Кёнсу, тогда и думать о престоле не придется. Широко зевнув, Уён обнял краешек шерстяного одеяла и почавкал, вдруг задумавшись: а могли ли бы они вот так же разговаривать с принцессой Сурё? Преодолела ли бы она подобные лишения, чтобы найти лекарство для того, кто дорог ей?

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Когда они прибыли в поместье семьи Чхве, солнце почти закатилось за горизонт. Штандарты с изображением горы в утренней заре с летающим на фоне орлом реяли на легком ветру, который ощущался куда сильнее, когда они были в движении. Сан, как то подобает хорошему мужу, помог Ханбёль слезть с седла и, держа за руку, завел внутрь, прямо через уже открытые перед ними двери. Правда, ни в одном из этих жестов не чувствовалось ни мужниной нежности, ни теплоты. Сан делал всё по предписанию, так, как от него это ожидалось, но не более того. И Ханбёль стало грустно, потому что она надеялась на то, что будет иначе. «Это твой новый дом, в котором ты станешь полноправной хозяйкой, — напоминала себе Ханбёль, вцепившись в локоть ведущего ее по коридорам Сана мертвой хваткой. — И здесь, кроме мужа, тебе никто не указ. Нужно находить и что-то хорошее в своем положении». От этой мысли на душе и правда чуть-чуть посветлело. Никакого надзора матушки, никаких болтушек и сплетниц, никакой принцессы Сурё и никаких соблазнов в лице Уёна. Если так подумать, то просто сказка. — Я велел подготовить для нас новую спальню побольше моей прежней, — сказал Сан, помогая Ханбёль снять дорожный плащ. Она тем временем оглядела просторную, но пока еще абсолютно пустую комнату, если не считать кровати, добротно сотканного ковра и одного сундука. — Надеюсь, Вам здесь будет удобно и спальня придется по вкусу. — Здесь пустовато, — заметила Ханбёль, коснувшись голой стены. — Могу ли я соткать гобелены для украшения? Может быть, императорский и ваш герб вместе? — она не знала, как обращаться к Сану, поэтому пока предпочитала формальности. Всё же он намного старше. — Думаю, за несколько вечеров я управлюсь. — Я привык жить в подобной пустоте, но Вы можете организовать всё по своему вкусу. Обычно в имении пусто, всего несколько слуг, пока я живу и служу при дворе, — заложив руки за спину, промолвил Сан и огляделся. Ну что ж, хотя бы не молчит, как на протяжении всей дороги сюда. — Теперь Вы моя жена, полноправная хозяйка, поэтому делайте всё так, как Вам того захочется. Спать нам придется вместе, однако мое обещание в силе, — перейдя на полушепот, сказал он. Это принесло Ханбёль облегчение. — Спасибо, вы так добры, — она сделала небольшой поклон. — Но мне хотелось бы, чтобы нравилось не только мне, но и вам. Может, у вас есть предпочтения? Я могу заказать украшения и подсвечники или новые ставни на окна. Эти, кажется, несколько… постарели, — Ханбёль взглянула на них и, присмотревшись, поняла, что там был изображен герб семьи Сана, вот только краска давно полопалась. — Мне понравится всё, что принесет Вам радость. А сейчас я пойду спрошу, что у нас с ужином, а Вы пока можете устроиться, — непроницаемым тоном промолвил Сан и уже было развернулся, как Ханбёль окликнула его, решив-таки прояснить волнующий ее вопрос. — Генерал! — позвала она и сложила руки вместе. Сан обернулся через плечо. — Вы сказали мне в ту ночь… когда мы поженились… — она собралась с духом и всё же выпалила: — Вы сказали: «Меня зовут Сан». Было ли это приглашением перейти к менее формальному обращению? Могу ли я действительно к вам… в общем, правильно ли я поняла, что могу называть это имя, если мне что-то понадобится? Ханбёль постаралась, чтобы ее тело не выдало волнения, однако, кажется, провалилась. — Да, мне бы этого хотелось, — без обиняков ответил Сан и закрыл двери. — Вы… точнее, ты можешь испытывать ко мне разные чувства, но, надеюсь, это будет не страх. Быть может, я повторяюсь, но меньше всего мне хотелось бы, чтобы ты меня боялась. Теперь ты моя жена, пусть и не полноценно, но я дал клятву богам, Халазии и твоему отцу, что буду оберегать тебя. Это я и намереваюсь сделать. — Мне приятно слышать это. А еще мне понравилось, когда вы… точнее, когда ты, — Ханбёль поправила себя быстро, — поцеловал мне руку вчера за завтраком. Я девушка, тонкая и ранимая, и как и любая, мечтала о том, чтобы выйти замуж по любви. Ее у меня в жизни не было, но надеюсь, что появится. И я приложу для этого все усилия, — Ханбёль понимала, что несколько кривит душой, потому что сомневалась, что когда-нибудь забудет Уёна, но в большей степени ее слова были правдивы. — Я не могу обещать тебе той любви, о которой ты мечтала. Мое сердце принадлежит службе, ранее моей единственной любовницей был меч, но… Если для тебя это важно, то мы можем постараться, — Сан вновь припал к ее руке губами и таки вышел за двери. «Если для тебя это важно». Почему это прозвучало как подачка? До этих слов всё шло хорошо, но потом Ханбёль снова швырнули в лицо безразличие. И поцелуй этот был не таким, как вчера за завтраком, а холодным, практически невесомым. Хотя подобного и стоило ожидать: Сану приказали жениться, а он выполнил. И появившаяся надежда на откровенность и нежность угасла. Однако они уже начали называть друг друга по имени, может быть, дальше будет лучше. Ханбёль плюхнулась на кровать и тяжело вздохнула. Что ж, по крайней мере, спальню она может обставить так, как ей захочется. — Я помогу Вам переодеться, Ваше Высочество, — промолвила тихо вошедшая Ынджи, единственная из придворных дам, которую Ханбёль взяла с собой. Ынби нужна была ей подле Ким Сону, а Соджин видеть не хотелось, как и остальных трещоток. — Сейчас выну новый ханбок, его соткали перед Вашим отъездом. — Спасибо, после ужина я хотела бы выкупаться, так что позаботься о ванне, — попросила Ханбёль, встав так, чтобы Ынджи было проще раздеть ее. — Хочу расслабиться и крепко уснуть, теперь самое страшное уже позади. — Вы грустны, Ваше Высочество, — заметила Ынджи, помогая снять чогори. — Простите мне мою бестактность, но кажется, Вы с генералом не… Вы еще девица? Ханбёль удивленно вытаращила на нее глаза. — Я видала много девушек, и все они вели себя по-другому после первой ночи с мужчиной. Становились веселы или, напротив, злы. А Вы очень грустная, Ваше Высочество, да и муж Ваш холодный, как зимний иней, — заметила Ынджи, но Ханбёль не стала на нее злиться, пусть правда и сыпала соль на незаживающую рану. — Но к любому мужчине можно найти подход. В сущности, все они одинаковы, нужно только немного ласки и умений. — У меня нет никаких умений по этой части, — Ханбёль отвернулась, когда ее раздели до нижнего платья. — Да и я не уверена, что с генералом это сработает. Слышала, будто проще соблазнить его меч или его коня, чем его самого. — Для потаскушки или деревенской девки — может быть. Для генерала они падшие женщины, но Вы ведь не такая. Вы принцесса, — гордо промолвила Ынджи, помогая надеть новый ханбок. — И уверена, если Вы распустите всё свое очарование, то сможете произвести нужное впечатление, от которого ему Вас захочется. — А если я не хочу его?.. — этот вопрос волновал Ханбёль куда больше. — Ах, вот в чем дело! Здесь немного сложнее, — Ынджи немного подумала. — Генерал хорош собой. Да, не так молод, но согласитесь, он прекрасно сложен, красив, мужественен. Попробуйте воспринимать его не как военного, а как мужчину, увидеть в нем все эти достоинства. А как разглядите их, покажите, что он для Вас желанен. Думаю, ему это польстит, и дальше за постелью дело не станет. Ничего не ответив, Ханбёль призадумалась. Она уже старалась рассмотреть его в тренировочном лагере, однако практически каждый раз неподалеку находился Уён и отвлекал внимание на себя, и тогда у Сана не оставалось шансов ей понравиться. Но может, здесь будет иначе? Пока Ханбёль решила не торопиться и постараться стать ему другом, а там разберутся. Не всё же сразу, ведь так? А шаг за шагом. Но почему-то даже сейчас, сидя напротив Сана в столовой, освещенной только несколькими свечами, она ёжилась и не знала, что сказать. Даже кусок в горло не лез. — Генерал, мы можем обсудить кое-что наедине? — спросил низкий и угрюмый мужчина, отвлекая Сана от трапезы. Ханбёль этот противный и далеко не молодой мужлан как будто даже не заметил. — Дело серьезное и срочное. — Для начала, я здесь не один, — Сан строго указал на Ханбёль, отчего ей стало приятно. — Вы не оказали должного почтения моей жене, которая, ко всему прочему, является принцессой. Вы можете говорить при ней. Может так статься, что именно она будет чаще заведовать имением, чем я, из-за службы, — повернувшись к ней, Сан дождался, пока мужчина, наконец, поклонится. — Ханбёль, это наш кастелян Мун Ынче, он служил еще при моих родителях. По всем вопросам можешь обращаться к нему. — И всё же, генерал… — попытался возразить кастелян, на что Сан рявкнул: — Я сказал, что вы можете говорить при моей жене! Что там успело случиться?! Кастелян глубоко и тяжело вздохнул. — Фанатики, генерал. Они снова объявились в наших лесах, — ответил он, покосившись на Ханбёль так, как будто это была секретная информация. Хотя она, как новая хозяйка имения, должна была знать, что здесь творится. Правда, пока понимала мало. — Недавно у нас пропала одна служанка, ее нашли глубоко в лесу подвешенной за ноги и без обоих глаз, со связанными руками. Ее принесли в жертву. А вчера в конюшне обнаружили убитого жеребенка с амулетом на шее. Что прикажете делать? Сан вытер рот салфеткой, а Ханбёль отложила от себя палочки. Ее начало тошнить от описанной картины, сердце затрепетало от страха, стуча о ребра. Очень плохой знак для только что вышедшей замуж девушки. — Значит, кто-то из фанатиков находится здесь или имеет сюда доступ, — заключил Сан, потерев подбородок костяшками пальцев. — Допросите всех слуг. Я хочу знать, куда они ходят, кого к себе приводят и что собираются делать. Обыщите личные вещи, если нужно, и проконтролируйте все поставки. Я должен знать, что несет за собой этот ритуал. — Проклятье, — вставила слово Ханбёль, глотнув вина и помахав у себя перед лицом ладонями. Кастелян и Сан уставились на нее. — Мы с Уёном, кажется, читали о таком. Так некоторые вероотступники проклинают владельца дома, в котором убито животное. Чаще жеребенок или теленок. Но кто мог сделать это? Кто желает нам зла?.. — Это нам и предстоит выяснить, — Сан тоже отложил столовые приборы. — Вы всё слышали, кастелян, а теперь вы можете удалиться и приступить к исполнению моего приказа. Давно пора вырезать гнездо этих фанатиков Ымнёги… — он сокрушенно покачал головой и, как только закрылась дверь, посмотрел на Ханбёль. Ей казалось, что кровь отлила от ее лица, и кажется, была недалека от истины. — Некоторые дикие здешние прячутся в лесах и делают жертвоприношения дракону Ымнёги. Верят, что он охраняет их территорию в обмен на связанную девственницу с выколотыми глазами. Раньше они бесчинствовали, завлекая путников или воруя девушек из окрестных деревень, а вот теперь добрались и сюда. — Но к чему им вас… то есть, тебя проклинать? — Год назад я повесил нескольких из них точно так же, как они девушек. Велел выколоть глаза и оставить на жаре мертвыми, — холодным тоном пояснил Сан, из-за чего по телу Ханбёль пробежали мурашки. Ее пугало, что он так спокойно об этом говорил. — На какое-то время эти фанатики притихли, а теперь, видимо, решили отомстить. Не бойтесь… Вернее, не бойся ничего. Я быстро разберусь с проблемой. Мне лишь интересно, верят ли они сами в то, что делают, или им просто нравится убивать. Если драконы когда-то и существовали, то давно вымерли. — Я слышала, что не вымерли… Говорят, что когда людей стало больше и племена объединились, то вся нечисть покинула корейские земли и ушла за край света, за Топи и леса, которые в Когурё и Силле называют Пасть Забвения, — почти шепотом промолвила Ханбёль. Полумрак столовой и висевшая на стене шкура медведя придавали таинственности, которая по какой-то причине успокаивала. — Туда давно никто не суется. А кто уходил, тот никогда не возвращался. Говорят, что когда-то там стоял храм принцессы Пари. — Первой шаманки? — уточнил Сан. — Думаю, принцесса Пари — такой же миф, как драконы, имуги, кумихо и прочие, Ханбёль. И верят в них только больные или дети. Тебе тоже лучше забыть об этих сказках, — отчеканил он, словно журил непослушного ребенка. Ханбёль нахмурилась и стиснула кубок. Ей этот назидательный тон не понравился. — Ты хочешь мне возразить? — Сан вернулся к еде. — Да. Потому что как минимум одного представителя нечисти мы знаем, — страх прошел, сменившись решимостью и неудовольствием. — На Кан Ёсана напал Пак Сонхун в облике птицы, он синсэ. Если есть он, то может статься, что существуют и другие. И кто знает, может, и на этих землях завелся дракон Ымнёги. Мне кажется, мы должны это выяснить, прежде чем вешать людей за ноги. — Позволь мне разобраться в этом самому. Я не позволю похищать невинных девушек и убивать их с причиной или без нее, — Сан не скрывал своего раздражения. — Ты только приехала, Ханбёль, и я хочу, чтобы ты научилась соблюдать принятые в этом имении порядки, которые идут еще от моих предков. Война с этими фанатиками началась тогда, когда империя Корё еще была едина, и мне решать, что с ними делать. — Если они верят поколениями, должна быть причина, — настаивала на своем Ханбёль. — Попробуй расспросить этих фанатиков, возможно, у них есть доказательства. Тогда сражаться придется не с подданными, а с тем, кто или что их запугало. Если за столько веков твоим предкам не удалось искоренить эту заразу, то может быть… — Я сам решу, что мне делать, Ханбёль, — перебил, стиснув зубы, Сан. Теперь в его глазах плясала злость. — А сейчас иди спать, ты сильно устала. Путь был долгим. Этого Ханбёль не стерпела. Она с громким скрежетом отодвинула стул, подошла к Сану и сделала безупречно ровный реверанс, после чего сложила руки на чане. — Моему мужу будет угодно что-нибудь еще? — с холодной вежливостью осведомилась она. — Нет, ступай, — если Сан и был удивлен, то не показал этого. — Доброй ночи, дорогой супруг. Пусть ничто не потревожит ваш сон, — Ханбёль сделала еще один реверанс, уже гораздо глубже, с подчеркнутой покорностью, и быстро удалилась из столовой, оставив тарелку пустой лишь наполовину. Разочарование еще никогда не накатывало так быстро. Стоило только Ханбёль допустить мысль, что где-то она может быть хозяйкой, что Сан на ее стороне, как он доказал обратное. Причем резво и без промедлений. Похоже, нет ни одного человека в этом мире, который воспринимал бы ее, Ханбёль, всерьез, который прислушивался бы к ней, ее желаниям и ее мнению. Отдали как товар, разлучили с любимым, и теперь ей даже издалека нельзя было на него смотреть, когда захочется. Уён — единственный человек, кроме Кёнсу, который помогал ей и который умел слушать. Но один брат теперь на пороге смерти, а второй ей наверняка брезгует. И Ханбёль не знала, какая из ее бед казалась ей горше всего. И никто не ведал то, что у нее внутри.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

К большому счастью и для Уёна, и для Чонхо, прибыли они в деревню поздней ночью, когда практически во всех домах погас свет. Ни одному, ни второму не хотелось лишнего внимания, расспросов и наговоров, потому что селяне наверняка будут спрашивать о битве, о том, кто жив, а кто нет, да и пересудов о визите принца-бастарда совсем не хотелось. Чонхо изъявил желание разве что зайти к семье Соджуна и сообщить о его гибели, а потом вспомнил, что тетушка никогда его не жаловала. А значит, ей наверняка всё равно на смерть незадачливого племянника. Они подошли к нужному дому, темному и не самому приличному. Уён на ощупь проверил свой кошель: деньгами он был забит доверху. Часть он точно оставит матери Чонхо в благодарность за приют и за замечательного сына. После нескольких попыток постучаться открыла сонная старушка, держащая в руках ржавый металлический подсвечник, на котором догорал окурок свечи. Она не сразу разлепила глаза, но когда-таки это сделала, то без лишних слов бросилась на шею сыну и расцеловала его в щеки. Женщиной мать Чонхо явно по возрасту была не старой, но выглядела так, как будто доживала седьмой десяток. — Живой! Живой вернулся! — скрипуче воскликнула она, когда Чонхо обнял ее. — Я уж думала, никогда не свидимся, столько слез выплакала, когда слухи-то дошли! Ой, как хорошо! Домой сын вернулся! Как мне светло-то стало! — Мама, я не один, но давай пройдем в дом, — Чонхо стер слезы с ее старческих щек, и этот жест вызвал у Уёна светлую тоску. Он не так часто думал о матери, потому что каждый раз, когда вспоминал ее объятья, начинал безумно тосковать. — Ой, конечно! Сейчас я воды накипячу! — старушка зажгла еще несколько свечей и побежала к печи, но Чонхо остановил ее. — Проходите, проходите! Не стойте там! Наверняка голодные с дороги-то, а у меня и рисовые пирожки остались, я не все продала вчера! — Мама, у нас не простой гость. Это принц Уён, — Чонхо гордо указал на Уёна рукой, и тот смущенно поклонился. А старушка едва не выронила из рук кувшин. Отставив его в сторону, она рухнула на колени и упала на пол. — Вы что! Не стоит, не стоит, вставайте! — Уён не без труда поднял ее на ноги и спрятал руки в рукава плаща. — Это я должен кланяться вам, потому что если бы не ваш сын, то я был бы убит на поле боя. Но Чонхо нашел меня раненым, защитил и привел помощь. Вы можете гордиться им, — на сей раз уже Уён ощущал неподдельную гордость. А по щекам матери Чонхо потекли непрошенные слезы. — Мой мальчик… Совершил-таки подвиг, как тот шаман говорил! — она ударила себя в грудь кулаком. — Как я тобой горжусь, сынок, ты даже не представляешь, как горжусь!.. — шмыгнув носом, старушка внимательно посмотрела на Уёна. — Однако вы совсем не похожи… — вдруг, сощурившись, промолвила она. Чонхо и Уён переглянулись и синхронно выгнули брови. — Я имею в виду, что Ваше Высочество совсем не похожи на императора, — нашлась с ответом старушка, смущенно улыбнувшись и поправив свободную седую косу. Здесь всё было таким домашним, что Уён диву давался. — По молодости я служила при дворе и много раз видела императора. Была служанкой у его покойной первой жены, — продолжила старушка, справившись с переполнявшими чувствами, и поставила нагреваться воду. — Как сейчас помню, Его Величество был высок, темноволос, с горбинкой на носу, крепок, такими округлыми щеками и доброй улыбкой. Таков ли он сейчас? — Отец по-прежнему хорошо выглядит и притягивает внимание женщин, хотя время и наградило его морщинами, — ответил Уён и сел подле папсана. — Удивительно, что вы знали моего отца, я даже не думал. — Да и мне, мама, ты об этом не рассказывала… — нахмурился Чонхо. — Ну как же? Когда я отправляла тебя во дворец, то предупреждала, что не понаслышке знаю, как много там разных соблазнов, — ответила госпожа Чхве и достала рисовые пирожки. — Как императрица Ханыль скончалась, так императрица Хаюн всех ее служанок и разогнала. Не сразу, но через несколько месяцев при дворе никого уж не осталось. Страшно она ревновала к почившей императрице и не хотела видеть, как по ней грустят. Не могу ее за это судить… — хмыкнула госпожа Чхве, словно о чем-то вспомнив. — Всякой жене хочется безраздельно владеть вниманием мужа. — Императрица очень страдает из-за Кёнсу. Но мне хочется порадовать ее после того, как мы… — Уён попытался найти слова. — У нас с ней сложные отношения, но она сделала мне шаг навстречу. Я тоже хочу сделать ее счастливой. — Мы прибыли ненадолго, к тому шаману, который рассказал об источнике твоей болезни, мама, и который обещал мне подвиг, — сказал Чонхо, принимая из рук матери чашу. — Он не ошибся ни в одном из своих предсказаний, и мы надеемся, что он сможет помочь принцу Кёнсу поправиться. — Значит, завтра вы уедете?.. — госпожа Чхве явно огорчилась. — Вы могли бы отправиться с нами, — Уён надкусил пирожок и улыбнулся. Вкус оказался восхитительным. — Думаю, я легко найду вам место при дворе, тогда и вам с Чонхо не придется разлучаться. Или вы можете жить в городке недалеко от дворца. — Нет. В свое время я дала одному человеку обещание, что никогда не вернусь во дворец Пукхансон, — госпожа Чхве грустно покачала головой, к большому огорчению Чонхо. — Если сын будет иногда навещать свою бедную мать и слать весточки, мне этого окажется достаточно. Я неграмотная, читать и писать не умею, но почерк Чонхо всегда узнаю, а там мне кто-нибудь и почитает. — Мы уезжаем завтра, у вас есть время подумать, — не сдавался Уён, но госпожа Чхве, кажется, всё уже решила и была непреклонна. — Мы встанем с зарей, поедем к шаману, а потом снова навестим вас, тогда и дадите свой ответ, — зевнув, проговорил он. После долгой дороги в этом доме стало так уютно, что в сон повалило против воли. Уён лег рядом с Чонхо, который уснул гораздо раньше. Еще бы, он-то только подремал в лесу, а потом ехал верхом, ни разу не сомкнув глаз. И ему не надо было переживать о том, что что-то может пойти не так: что они не найдут шамана, что тот не сможет помочь, что тот скажет, что Кёнсу обречен. Уёна морило, но думы о брате мешали спокойно спать. Такая простая радость, как спокойствие, Кёнсу давно не ведомы, потому что он гнил заживо и мучился большую половину своей жизни. Пока за окнами вставало и садилось солнце, пока знать собиралась на турнирах, пока зима сменялась весной, а весна летом, пока крестьяне собирали урожай, пока во дворце звенел смех, Кёнсу лежал наедине со своей болью и мучениями, в темноте. Уёну хотелось только даровать ему спокойствие и простую радость. А это значило, что завтрашний день — судный. Госпожа Чхве сама разбудила их поутру, едва запели первые петухи. Деревню накрыл плотный туман, на небе собрались тучи, сквозь которые светило бледное солнце. Но нельзя было отсиживаться в такую непогоду, поэтому умывшись и взяв с собой немного еды, Чонхо и Уён выдвинулись в путь, лежавший через густой лес. Пару раз они перепутали тропинки, пришлось походить кругами и поблуждать, прежде чем Чонхо узнал овраг, в который упал, с его слов. Его-то они и обогнули, а потом наткнулись на заброшенную лачугу. — Надеюсь, шаман здесь, — Чонхо прокашлялся в кулак и со всей силы постучал в дверь. Ответа им не было. — Может, ушел собирать ягоды или имбирь? В прошлый раз он сам нашел меня в том овраге, а потом я тащил его до этой лачуги. Уён промолчал, его передернуло от лесной прохлады. На траве осела утренняя роса, туман стал гуще. Все мысли обратились к Халазии, чтобы она прислала своего служителя и не оставила их наедине с бедой. Не могли же они преодолеть такой путь, чтобы в итоге уткнуться в закрытую дверь старой лачуги, которую никто не спешил открывать. Уён чувствовал напряжение даже в кончиках пальцев, его глаза бегали, считая травинки. Решив проверить, заперта ли дверь, Чонхо толкнул, но та не поддалась. — Не меня ищете? — окликнул, напугав до полусмерти, незнакомый голос. Уён обернулся одним рывком и увидел перед собой молодого мужчину немногим младше отца, с оттопыренными ушами и продолговатым носом. Чонхо говорил о старце, но этот человек совсем не был похож на описание. — Ах да, Чхве Чонхо, тебе наверняка непривычно видеть меня в истинном облике. В прошлый раз ты меня повстречал таким, — незнакомец описал рукой полукруг прямо перед своим лицом, и то испещрилось глубокими морщинами. А глаза оставались такими же бледными, подернутыми пеленой. — Вы?! Но как?! — воскликнул испуганный Чонхо, машинально выдернув из ножен меч. — Не стоит пугаться. Я боялся, что ты не поверишь моим предсказаниям, если увидишь перед собой молодого мужчину, а не старца, — усмехнулся шаман и вернул себе нормальный облик. — Проходите в дом. Простите, что он не убран, я давненько здесь не был, — он опустил наставленное на себя лезвие и без труда отворил до того не поддававшуюся дверь. — Это мое старинное жилище, ему уже не одно десятилетие, но я всё равно запираю его. Вы садитесь, не стесняйтесь. Но боюсь, угостить мне вас нечем. — Кто вы такой на самом деле?.. — прошипел Чонхо, держа Уёна за своей спиной. — Меня зовут Ли Хисын, и я всё еще тот самый старец, но в более привычном обличии, — он прошел внутрь и присел на дырявое кресло, не проявляя признаков враждебности. Только тогда Чонхо убрал меч обратно в ножны. — Я знаю, зачем вы приехали, Чон Уён, — добавил он, сильно удивив Уёна. Ведь он имени своего не называл. — Поэтому я надеялся успеть прибыть сюда до того, как вы покинете деревню. Но мне нечем вас порадовать, — Ли Хисын развел руками. — Что это значит?.. — Уён сглотнул. — Есть вещи, над которыми, к сожалению, я не властен. Вашему брату суждено было умереть, как только он родился, и это решение богини. Боюсь, я могу помочь вам лишь немногим, — Ли Хисын откинул полы плаща и отвязал от пояса мешочек. — Здесь травы, очень редкие и древние, но они не исцелят Кёнсу навсегда. Только даруют ему несколько недель жизни и помогут умереть тихо, без боли. Какое-то время он сможет ходить, разговаривать, радоваться, а потом тихо уйдет во сне, — Ли Хисын скорбно опустил голову и протянул два мешочка Уёну. — А что во втором?.. — озвученную ему мысль он пока не мог переварить. — А во втором травы, которые смогут вылечить одного человека навсегда. От вас и вашего выбора будет зависеть, проживет ли он до старости, или скоро покинет этот бренный мир, — туманно промолвил Ли Хисын, пусто глядя в стену. Точнее, видеть он не мог, но глаза его были направлены вперед. — Кого?.. Кто этот человек? — Император Пак Сонхва, — озвучил Ли Хисын, и Уён машинально сделал шаг назад, отчего-то испугавшись. — Знаю, это трудный выбор. Поможете — предадите свою семью и Север. Не поможете — обречете человека на верную смерть. Я не могу рассказать вам, почему не отнесу эти травы сам, но этот выбор был предначертан вам судьбой. Это всё, что вам нужно знать, Чон Уён. Теперь дело в ваших руках. — Да кто вы вообще такой?! — воскликнул Чонхо. — Как вы смеете приказывать принцу?! — А разве я приказываю? — губы Ли Хисына тронула легкая усмешка. — Я даю в руки принцу топор. И он решает, занести его над шеей Пак Сонхва, оставив без лекарства, или даровать долгие годы жизни. Здесь нет никакого обмана, и ты это знаешь, Чхве Чонхо, потому что все мои предсказания сбылись. Ты спас мать, отправился на войну и совершил подвиг. Я думаю, причин не доверять мне у вас обоих нет. — Даже если я решу спасти императора, как мне это сделать? — растерянный Уён опустил взгляд. — Принцесса Сурё не поверит в мои добрые намерения, а более я никого с Юга не знаю. Как же мне быть? — Уверен, что вы найдете путь, если захотите. Вы можете даровать Кёнсу несколько недель с семьей и безболезненную смерть, а принцессе Сурё вернуть отца, который души в ней не чает, — Ли Хисын повернул голову к Уёну, и тот готов был поклясться, что его видят, невзирая на пустоту в глазах. — Я вижу, что вам обоим предстоит много испытаний впереди, сложных и опасных. Мы снова увидимся, но нескоро… Мое последнее напутствие вам обоим: держитесь друг друга и бойтесь скорпиона. — Скорпиона?.. — переспросил Чонхо. — Да, скорпиона. Не один человек пал жертвой его жала, поэтому бойтесь его и держитесь в стороне. Если скорпион обратит на вас внимание, вы можете быть обречены, — Ли Хисын встал и сжал мешочки с травами рукой самого же Уёна. — Уверен, вы примете правильное решение, Чон Уён. Ваше сердце добрее, чем вам кажется, но это может стоить вам многого. Однако сейчас именно оно способно спасти человека.